Fuel

Если бы у Чонгука спросили, что самое волнующие из того, что он видел, он бы определённо ответил, что это был спуск с горы Кымджонсан. Узкий и петляющий, будто разозлившаяся гадюка, он угрожающе поблёскивал в тусклом свете звёзд влажным от проморосившего дождя асфальтом и, круто изгибаясь, терялся где-то в заросшей плотными угольно-чёрными стволами сосен долине внизу. Пахло хвоей. А ещё бензином, стеклоочистителем и жидкостью для сцепления. Это место было своего рода легендой: давно, в восьмидесятые, когда ночные дороги были темнее, а водители безбашеннее, многие лихачи-автомобилисты расшибались в лепёшку здесь, не сумев вписаться в роковой поворот. Чонгук сделал последнюю тяжку и, стряхнув пепел с пальцев, втоптал окурок в асфальт мыском ботинка. Чем ближе к вершине горы, тем тише становились городские звуки, и теперь до ушей доносился лишь шелест хвои в низине обрыва, отдалённое ворчание двигателей и монотонный бубнёж остальных. Нелегальные пусанские рейсеры докуривали свои сигареты во тьме, тихо переговариваясь с тем скудным контингентом, который можно найти под крышей тесной круглосуточной кафешки последней на подъеме заправки, в два часа ночи. Возможно, Чонгуку стоило присоединиться к ним. Да, это неплохая идея. Просто подойти, стрельнуть ещё одну сигарету у какого-нибудь насквозь пропахшего резиной и бензином парня и как ни в чём не бывало завести разговор о покрышках. Или, может, о расширительных бачках? Увы, если бы Чонгук умел сходится с людьми хотя бы наполовину так же быстро и обворожительно просто, как это делал Тэхён, он бы вряд ли сейчас задавался этим вопросом. Впрочем, редко случалось так, что его не принимали в компаниях. И, скорее всего, такого не произошло бы и здесь: тут все были свои. Ну, в какой-то мере. Просто такие же парни, с прокаченными авто и одной-единственной целью — пустить их вниз с горы настолько быстро, насколько это возможно, не снося ограждение и не сорвавшись в обрыв. Это объединяло их. И всё же… … перед тем, как пытаться налаживать отношения с кучей новых людей, целесообразней было бы подружиться собственными нервами, для начала. Но это нелегко, этот блестящий от влаги асфальт, этот скрывающийся за резким поворотом изгиб спуска, эти моторы… всё это слишком напоминает ему тот, другой раз, и перед глазами яркими пятнами проносятся вспышки воспоминаний, неприятных. От них скручивает желудок, и Чонгуку кажется, что кто-то пытается выжать его внутренности, как влажное после стирки бельё. — Что, стрёмно, красавчик? — глухой и немного охрипший от сырости голос Тэхёна раздался откуда-то из-за спины, глупое прозвище стукнуло по ушам. Чонгук вздрогнул. И, помотав головой, незаметно вытер о бёдра неприятно взопревшие от волнения ладони. По асфальту тихо прошкваркали чужие шаги: Тэхён прошёл ещё пару метров и остановился, тоже у края, и его дотлевающая сигарета озарила унылую и мрачную местность, как маленький оранжевый светлячок. — О чём задумался? О том, сколько денег вбахаешь за свои сожженные шины? — Знаешь, хён, всё, о чём я могу думать сейчас, это о том, как бы мне не разбиться, как бы мне пережить эту ночь и как бы всех нас не накрыла полиция, — пробормотал он в ответ, нервно пощёлкивая суставами пальцев. В ответ на это Тэхён смеётся. Он делает последнюю затяжку и притаптывает бычок, размашисто хлопая его по плечу, будто намеревался столкнуть с этого грёбанного обрыва. Тот ещё придурок. Но всё же от его присутствия становится легче: чувствует себя чуть менее одиноким и, возможно, чуть менее безнадёжно глупым на пороге этого крутого горного спуска. — Но, знаешь… думаю, оно того стоит. Я надеюсь, что стоит, точней. На секунду Чонгуку кажется, что ответ всё-таки был слишком… честный, потому что их диалог провисает. Но лишь на секунду, потому что в следующее мгновение сжавшиеся было в неловкую, немного смущённую его порывом линию уголки губ Тэхёна поднимаются в понимающей, беспечной улыбке. Он делает последнюю затяжку и притаптывает бычок, размашисто хлопая его по плечу и снова активно болтая («… сейчас не время раскисать, красавчик, ты вроде бы собирался победить, если я верно помню...» ). Чонгук разом выдыхает тот воздух, который он задержал. Не то чтобы после этого волнение каким-то чудесным образом уходит, но от мысли, что Тэхён поддерживает его, грудь пропитывается теплом, и он чувствует себя чуть менее одиноким и, возможно, чуть менее безнадёжно глупым на пороге этого крутого горного спуска. Так что следующую фразу Чонгук произносит расслабленнее. Пальцы расправляют складки на худи, ботинок вмазывает остатки окурка в грязный асфальт: — Если честно, мне до сих пор не верится, что я тут. В смысле... я ждал этого почти полгода, и тогда это ощущалось, как куча времени, но теперь, когда я здесь, и все эти люди вокруг, и эта дорога… — он цыкает, не в силах сдержать возбуждённого вздоха. — … мне начинает казаться, что прошла неделя или что-то типа пары дней. Это странное чувство. — О, я знаю, поверь. Так всегда, когда очень ждёшь чего-то, — Тэхён щурится и, сверкнув дружелюбной усмешкой, кивает ещё раз. Блики от сигареты освещают его щёки, его кафельные, ровные зубы. Несколько свежевыкрашенных угольно-чёрных прядей сваливается на открытый лоб. Ему идёт этот цвет, делает его старше. Чонгук немного хмурится, потому что где-то на краю сознания возникает невольная мысль о том, очередная ли это придурь, о которой хён забудет в ближайшее время, или тот действительно так повзрослел. Ещё пару месяцев назад его волосы были ярко-красными. Как гранат. Или та яркая краплачная краска, которую старший теперь размазывает на уроках живописи по своим холстам. Тэхён перебивает его размышления вопросом: — А что насчёт того парня, Мин Юнги? Он приехал? — Не знаю, я не видел его машину, — Чонгук вздыхает и прикусывает губу, слегка стувовавшись. — Вроде бы нет. Пока нет, — быстро поправляется он. Взгляд Тэхёна такой пристальный, что становится неуютно. — … что? — А что ты будешь делать, если он не приедет? — В смысле? — не то, чтобы Чонгук вообще рассматривал этот вариант. Его брови слегка сдвигаются к носу, ладони снова становятся прелыми. Нет, это бред, Мин Юнги не может просто взять и… не приехать. Он не пропустил ни одного спуска за целых четыре года. По крайней мере, так говорят остальные, но не то, чтобы у Чонгука был повод не верить их болтовне. Это огромный срок, а этот заезд — слишком обычный для исключений. — Ну, в прямом, — продолжает тем временем Тэхён, беспечно пожав плечами. — Что, если он, например... разбил свою машину и сдал её в сервис. Или продал её, чтобы оплатить кредит. Или продал, потому что ему надоело? Такое тоже случается, люди охладевают. В конце концов, красавчик, — (Чонгук морщится). — … мир не крутится вокруг этой дурацкой горы. — Два месяца назад ты говорил по-другому. Эта вставка заставляет Тэхёна осечься, так резко, будто они в телевизионном шоу, и кто-то щёлкнул кнопкой выключения звука на пульте. Он моргает, но больше ничего не говорит, растягивая паузу до тех пор, пока она не становится неловкой физически. Чонгук складывает руки крестом на груди, недовольно хмурясь. Белого, электрического света от громко гудящих светильников, что долетает с заправки на той стороне дороги, хватает, чтобы различить, как что-то окрашивает кончики ушей Тэхёна розовой краской. Чонгук знает, что это стыд. (Правда в том, что они должны были приехать сюда вместе, он и Тэхён, и закинуть бумажки со своими именами в кепку организатора заездов, тоже вместе, да, но этого не произошло, причём, не по вине Чонгука. О да, это Тэхён оказался тем, кто внезапно перевернул весь свой гардероб и перекрасил волосы, выставил на торги машину и переподал документы в другой вуз. Буквально через пару дней бензиновые разводы на его одежде уже сменились на пятна от красок, и дальше оставалось лишь наблюдать, потому что спорить с ним — бесполезно заведомо. Куда бы не двигался этот плывущий по волнам самовыражения лайнер, обещания, ночной рейсинг и гора Кымджонсан оказались у него за бортом.. Впрочем, на нём всё ещё осталось место для Чонгука и их дружбы, и, возможно, небольшой уголок для вины.) — Слушай, я уже тысячу раз извинялся… — начинает бормотать Тэхён, громко откашливаясь. Ему действительно жаль, Чонгук знает это, но всё равно позволяет ему ещё немного покраснеть и пооправдываться, прежде чем беспечно отмахнуться рукой. Чисто для успокоения гордости. — Ладно, забей. Ты, хён, конечно, тот ещё гондон, но я не могу на тебя злиться. Всё окей. В конце концов, одним конкурентом меньше. А чем меньше у меня конкурентов, тем быстрее мы встретимся с Мин Юнги и тем быстрее у меня получится его обогнать, так что… — конец получается скомканным, но во всём виновато волнение. Стоит заговорить о Мин Юнги, как оно снова даёт о себе знать, разом выползая из всех щелей, в которых пряталось, мучительное, грызущее. Потому что это действительно нелегко, просто взять и обогнать Мин Юнги на спуске. Ни у кого не вышло за четыре года. Ни у кого. — Ага, — стоит только соскочить с неудобной темы, как Тэхён снова болтает, широко скалясь. — Главное, не путай педали, не зажмуривайся на поворотах и не западай на него и тогда, возможно… — на секунду он осекается, охая, потому что Чонгук возмущённо бьёт его кулаком в плечо, когда слышит это. Тэхён отвечает ему низким басовитым смехом, заканчивая: — … и возможно, красавчик, у тебя действительно получится его обогнать.