Waiting for you.

Чернилами дописать путь

по дороге от тебя ко мне.

Моё сердце – яма свинцовых пуль,

Но ты застряла в нём глубже всех.

Пол ночи идти до тебя пешком,

Пол утра пытаться тебя забыть,

Килогерцы летят в унисон.

Прощай, но не смей уходить.

Зачастую люди опрометчиво забывают, как на самом деле хрупка их жизнь, и на сколько она не принадлежит их самим. Каждый любит воображать, думать, что только он – кузнец своего счастья, что судьбу так легко можно обуздать, положить под себя. Мешать карты в колоде, прятать некоторые в рукава и думать, что соперник не заметил твоего фарса и откровенной лжи. Жизнь любит совсем не смешные шутки. Мы воспринимаем за должное, что нам дано, и осознаем его ценность только после того, как потеряли. Безвозвратно и окончательно, упиваясь тоскливым чувством утраты и вины до конца дней. И каждый думает о том, что стоило обратить внимание на эти теплые, немало важные мелочи раньше. Открыть глаза, не быть слепым в полном мраке, мечется за даже малейшим проблеском Господнего благословления. Нужно любить семью вовремя. Чаще разговаривать, проводить вместе время. Нужно дорожить родственниками, возле глаз которых уже собираются теплые паутинки морщин. Говорить то, что думаешь, зная, что можешь не успеть сообщить что-то важное. Обнимать сильнее. Обнимать. Запоминать запах кожи, волос и одежды. Знать марку любимого одеколона. Утыкаться лицом и холодным носом в перекат шеи, как брошенная собака. Вилять хвостом при встрече и не бояться прижиматься так, что становится слышен, ощутим, стук чужого сердца. Отдаваться друг другу полностью, пока границы между вами не сотрутся, пока ваши атомы не смешаются, пока одежда не переймёт чужой запах, который будет жалко стирать. Запоминать касания, выражения глаз и настоящие улыбки. Это – самое важное в жизни. Осознание, которое кажется таким очевидным и от того люди приходят к нему только сквозь горечь. Когда уже “поздно” и “никогда”. Обнимают недостаточно крепко. Брезгуют словом, отмахиваются, “встретимся на следующей неделе”, а потом швыряют горсть земли вниз, организовывая ей встречу с лакированной крышкой дубового гроба. Гедеон тоже познал ценность семьи не сразу. Он тоже был ребенком, был тем, кто брезгливо морщил нос, по мелочи подставлял друзей и стыдился теплых рук матери. Он ругался, он кричал, он приходил в родительскую спальню едва не плача, зная, что его не прогонят. У него были тысячи шансов на ошибки, чтобы он научился на них жить. Чтобы расставить свои приоритеты – его не держали, но шли сзади, готовые словить в самый роковой момент. Если вдруг он оступится, если замрет на месте, не зная, куда идти дальше. Он столько раз бился лбом о собственные границы, ошибки, мечи, которые втыкал на своем пути не там, где планировал идти. Сам себе палки в колеса.

“Никогда не смей причинять вред своей семье. Разрушь дом, сломай хоть все в этой комнате. Но не поднимай руку на близких.”

И цени их. Носить фотографию в кошельке, держать фоторамку на краю рабочего стола, иногда двигая ее, но не убирая окончательно. Все это кажется старческим. Оно приходит с возрастом. Все меняется. Хитклиф остепенился. Его спина теперь ровная, а каждый локон волнистых волос аккуратно уложен. Он держит Габриэллу на обоих руках и прижимает ее близко к телу. Интересуется здоровьем отца и иногда подкидывает леденцовые конфеты в карман рюкзака Готье, зная, что обнаружит он их только спустя пару месяцев и подумает, что просто запамятовал, когда положил их туда. Гедеон вырос. И он понял. На ошибках. И сейчас сердце стучало прямо в глотке, свой ритм молотком, словно собиралось выносить ему судебный приговор. Руки подрагивали мелкой, ненавязчивой рябью, а стук его низкого каблука точно начал раздражать не только находившихся рядом людей, но и пространство, накалившееся от его настроения. Гедеон стоял на перроне. Точнее, ходил взад-вперед, наворачивал круги, нервно дергал ногой на месте и снова пускался в путь. Бездействие было невыносимо. Ощущение схоже с тем, словно он на мушке у снайпера, и безрезультатно пытается увернуться от его зорких глаз и оптического прицела. Его воротило. Вкусный завтрак, приготовленный руками Сильвии, сейчас казался его величайшей ошибкой по утру. Идея купить цветы вообще показалась смешной почти с самого начала – он даже оставлял букет на лавочке несколько раз, но все эти попытки его никто так и не забрал, и несчастные белые лилии в обертке нежно-голубого цвета, продолжали мозолить ему глаза. Хитклиф даже порвал край одной ленты и чуть было не сжег несчастные растения, но сдержался. Он просто был на нервах. Поправлял выбившуюся из аккуратной косы прядь чаще обычного, смотрел на часы и протирал их о костюмную жилетку, словно это ускорит бег тонких стрелок. Звук механизма звенел в ушах. Он ненавидел это. Ожидание. Точнее, он ненавидел ждать людей. Не зная их привычек, но еще хуже – читая их, как открытую книгу. От этого становилось совсем плохо, до потемнения в глазах и белых кругов под тонкой плевой бледных век. Гедеон абсолютно точно был уверен, что этот человек педантичен до дисциплины, он никогда не опаздывает, и ненавидит заставлять других людей ждать – только, если не пренебрегает своими законами из вредности, чтобы разозлить второго субъекта их двухсторонней встречи. Очередной поезд с привычным грохотом проскользил с металлическим лязгом ближе к платформе. Замедляя свой бег, в противовес к нему, люди вокруг наоборот оживились, стали скорым шагом подтягиваться к раскрывающимся дверям, мешая выходящим увидеть белый свет. Они все кого-то ждали и отчаянно желали скорее увидеть знакомое лицо. Гедеон перестал пытаться высматривать после того, как пропустил уже два поезда. Он знал, что человек, которого он ждет, высок и хорошо сложен, с широкими плечами, и, наверное, в форменной одежде. Может, даже выбрит под забавный ежик, по которому приятно проводить рукой. Хитклиф хмыкнул, вспоминая, что когда-то уже видел подобную картину – тогда этот человек сгорел на солнце, был розовым-розовым, как поросенок, и с короткими, торчащими в стороны волосами. Очень глупая картина. Его губы тронула улыбка. И мир погрузился во мрак. В полную темноту, которая не сковывала его движений, но Гедеон все равно сжался от неожиданности и больше не шевельнулся. Он должен был бежать, или хотя бы ударить – хоть как-то отреагировать на резкий сумрак, навалившийся на его веки, но не смог. Может, он так сильно перенервничал, что потерял сознание и сейчас лежал на этом самом пироне, сильно ударившись головой о камень?

Нет.

Жгучее тепло пронзило лицо. Не чьи-то, а его мозолистые пальцы касались его длинных ресниц. Не чья-то, а его грудь касалась его спины. Не чье-то, а его дыхание щекотало ему шею. Гедеон выдохнул слишком резко. Сзади засмеялись. – Где ты был? – Хитклиф почти шепчет. Люмьер смеется. Его руки скользят к чужим впалым щекам, заставляют запрокинуть голову и Гедеон смотрит. Сжимает букет в своих руках до хруста тонких стебельков, крениться назад и налегает спиной на чужое тело. Уолдин не двигается с места. Слегка загорелый, с блестящими глазами и, правда, торчащими волосами – не совсем ежик. Уже успели отрасти. Улыбается. Широко и как придурок, щуря блестящие глаза. – Поезд сильно задержали из-за более тщательной проверки. Прости. Ты долго ждал? – он проводит большими пальцами в нежном месте под глазами, спускается горячими ладонями к чужой шее. Гедеон прикрывает глаза и сглатывает – кадык под пальцами Люмьера резко дергается вверх, а потом медленно опускается на свое место. – Сорок минут. Мог и прибежать за это время, – он зол, но не слишком. От сердца сильно отлегло. Напряженные доселе хрупкие плечи расслабились, опустились. Что-то слева, какой-то комок, начал стучать еще сильнее, еще громче, но Гедеон уже не боялся, что его услышат и застыдят за этот приступ какой-то странной тревоги. Он снова посмотрел на Люмьера. А он как прежний. Словно и не было этих полтора месяца расставания, будто бы он не уезжал куда-то далеко, где палит солнце и пули. Уолдин развернул его к себе, и он высок. Погоны на его плечах блестят, переливаются аккуратные пуговицы и Гедеон не сдерживается, когда кладет букет на сгиб локтя, а сам поправляет ворот белой рубашки, плотно прижатый пиджаком. Люмьер гордый. Сияет, держа свои широкие ладони на чужой талии, и Хитклиф даже не ругается, когда его целуют в скулу, щеку и уголок губ. Он не любил проявление любви на людях, но они на чертовом вокзале – здесь каждый такой же, как они. Все кого-то ждут и если им есть дело до посторонних людей, Гедеон может им только посочувствовать. – Ты купил мне цветы? – голос Льмьера грохочет где-то над ухом, теряясь в белых волосах. Гедеон медленно кивает, и отходит на два шага, а его все придерживают за талию, так, будто бы боятся, что теперь произойдет пересменка и настанет его черед пропадать. – Да, лилии. Они ядовиты для собак, ты знал? Не так сильно, как для кошек, но симптомы весьма неприятные, – Гедеон покачивает головой, и Уолдин прыскает со смеху, пристроившись справа от него. – Гав-гав, я полагаю? – дурачится. Вызывает у Хитклифа такую глупую, аккуратную улыбку, которую тот не пытается скрыть. И чувствует себя настоящей светской дамой, когда его проводят к машине и предлагают сесть на переднее пассажирское сидение. Люмьер не спешит пристегиваться – держит букет на бедрах, обтянутых жесткой тканью форменных брюк, и не может отвести взгляда от Гедеона. Вот кто настоящий принц. Наследник какой-нибудь ледяной страны, и сердце его тоже изо льда – тает при контакте с горячими руками. Уолдит тянется рукой и заправляет прядь ему за ухо. Гедеон смотрит на него аккуратно, с легким вопросом на дне светлых глаз, и Люмьер только и может, что промурчать примирительное “ничего”. Ничего. Просто он готов пережить мучительное ожидание ради чужих коротких взглядов, тихого ворчания и белых лилий.