Тогда

Когда Диму вернули, у дома снова появился пульс. До этого он, конечно, жил. Шумел. Пел. Репетировал. Спорил. Дышал десятками голосов, усталостью, светом, чужими амбициями, общим голодом до сцены, до любви, до победы, до любой формы подтверждения, что ты здесь не зря. Но для Влада после Диминого ухода весь этот живой дом как будто сбился с ритма. Продолжал работать, не ломаясь, и все же внутри него чего-то не хватало настолько ощутимо, что Влад временами ловил себя на абсурдном желании просто перестать двигаться, пока мир сам не заметит свою ошибку и не вернет все на место. Когда объявили о возвращении, сначала случился шум. Потом свет. Потом общий взрыв реакции. Но все это Влад помнил уже как фон. Главное произошло на секунду раньше, чем дошел смысл слов. Он увидел Диму. Сначала просто силуэт. Потом лицо. Потом ту знакомую, слишком спокойную для такого момента линию губ, за которой всегда пряталось больше чувств, чем тот позволял себе показывать. А дальше все произошло слишком быстро. Влад уже двигался к нему. Кажется, что-то говорил. Кажется, смеялся. Кажется, кто-то вокруг тоже кричал, хлопал, лез с объятиями, все было как положено для красивого телевизионного возвращения, которое продюсеры потом любят пересказывать как почти судьбу. Но для Влада это не было ни форматом, ни удачным ходом. Это было возможностью снова начать дышать. Он врезался в Диму всем телом. Сжал. И только тогда действительно поверил, что тот здесь, что это не еще один краткий визит, не временная отсрочка боли, не разговор “на пару часов”, после которого все снова схлопнется в пустоту. Дима обнял его в ответ сразу. Крепко. Без своих обычных полутонов. Лицо уткнулось куда-то в шею, в плечо, и в этом коротком, сильном объятии было столько несказанного, накопленного за последний месяц, что Влад на секунду вообще перестал слышать все вокруг. — Я же обещал, что вернусь, — тихо выдохнул Дима ему в ухо. От этих слов что-то в груди сжалось так резко, что стало почти больно. Потому что обещал. Потому что вернулся. Потому что все это время Влад жил как человек, у которого отняли половину тела, а теперь вдруг вернули без объяснений. И оказалось, что вопреки всякой логике, счастье тоже иногда бывает физически тяжело переносить. А потом их объявили как группу. "БиС".

***

Все были в восторге. Все чувствовали, что это сильный ход. Даже те, кто не понимал до конца, почему именно сильный, все равно считывали это кожей: этих двоих нельзя было разлучать. Не из-за того что они хорошо звучали. Просто между ними в воздухе всегда происходило что-то еще — нечто, что публика успевала чувствовать раньше любых формулировок. Влад в тот момент не думал ни о публике, ни о проекте, ни о будущей карьере. Он стоял рядом с Димой и чувствовал только одно: тот опять близко. Так близко, что можно дотронуться. Так близко, что можно дышать спокойно. Так близко, что мир наконец встал на место.

***

Но возвращение никогда не приводит к точке “до”. Оно всегда приносит с собой знание о том, как может быть без этого. О том, как легко тебя могут лишить главного. И как после этого ты уже не можешь делать вид, будто тебе достаточно половины.

***

Рядом с Димой Влад теперь жил жаднее. Это не было заметно сразу. Со стороны — особенно. Они и раньше были неразлучны, и теперь внешне все выглядело почти так же: объятия, бесконечная беготня по дому, смех, общие пледы, общие диваны, общие вещи, эти их бесконечные перепалки, в которых ругань звучала как особая форма привязанности. Но внутри все стало другим. Раньше Влад тянулся к Диме инстинктивно, почти не осознавая глубины этого движения. Теперь в каждом таком движении жило знание: если отпустишь, могут забрать снова. Он начал касаться его чаще. Так, что это стало заметно даже самым невнимательным. Если Дима проходил мимо, Влад обязательно цеплял его рукой — за локоть, за талию, за запястье. Если тот садился рядом, через пару минут между ними уже не оставалось нормальной дистанции. Если Дима, задумавшись, зависал с кем-то другим дольше обычного, Влад находил повод подойти, вмешаться, вернуть его к себе. Иногда в шутку. Иногда слишком явно. Иногда так, что даже сам потом понимал: перебор. Но остановиться уже не мог. Хуже всего было то, что Дима почти никогда не сопротивлялся. Он мог закатить глаза. Мог пробормотать “Господи, Соколовский”. Мог обозвать невыносимым. Но в следующий момент все равно стоял вплотную, прижимался боком, наклонялся слишком близко, протягивал руку первым, будто для него эта физика тоже давно стала чем-то естественным и уже не требующим объяснения. И именно это сводило Влада с ума сильнее любой ревности. Потому что если бы Дима хотя бы раз сказал: "хватит". "отойди". "ты ведешь себя странно". Тогда можно было бы вовремя остановиться. Вернуться в какие-то понятные границы. Сделать шаг назад. Но Дима не ничего не говорил. Они снова менялись одеждой. Только теперь это уже совсем перестало быть случайностью. Димины тонкие кофты оставались у него на стуле. Толстовки Влада почему-то почти всегда оказывались на Диме. Иногда кто-то из ребят смеялся над этим. Кто-то бросал реплики. Кто-то спрашивал: “Это вообще чье?” Они оба отмахивались, как от ерунды. Но Влад уже слишком хорошо начал понимать, что для него это не ерунда. Ему нравилось, когда Дима сидел, подобрав ноги, в его темной кофте, которая была для него велика в плечах. Нравилось, что рукава закрывают кисти почти полностью. Нравилось, как он по привычке вытаскивает пальцы наружу, чтобы взять кружку. Нравилось до какой-то почти неприличной внутренней тишины смотреть, как ткань, только что касавшаяся его собственного тела, теперь касается Димы. Иногда это успокаивало. Иногда, наоборот, делало все хуже. Особенно ночью.

***

После возвращения Димы они несколько раз засыпали в гостиной. Не специально. Просто после репетиций, съемок, реплик, бесконечных чужих разговоров и общего перевозбуждения тело в какой-то момент отказывалось дальше жить вертикально. Кто-то расползался по креслам. Кто-то по полу. Они с Димой оставались на диване. Влад потом плохо помнил, кто первым откинулся назад, кто потянул плед, кто на кого навалился. Запоминалось другое: вес Диминого тела рядом. Его голова на собственном плече. Нога, закинутая поверх его ноги. Едва слышное дыхание. Тепло, от которого невозможно было ни заснуть спокойно, ни отодвинуться. Он лежал в темноте и чувствовал, как внутри него живут сразу два человека. Один — счастливый до почти детской полноты. Потому что вот оно. Вот Дима. Здесь. С ним. Рядом. Никуда не уходит. Не растворяется в проекте, в голосованиях, в людях, в комнате без него. Второй — темный, жадный, слишком взрослый для своего возраста. Тот, которому уже мало просто лежать рядом. Который хочет обнять сильнее. Прижать ближе. Провести ладонью по спине не по-дружески. Зарыться лицом в шею и не думать, что будет, если Дима вдруг почувствует в этом не нежность, а что-то большее. Самым страшным было то, что желание приходило не вспышками, а медленно. Как если бы оно все это время росло у него под кожей вместе с любовью и теперь просто наконец набрало вес, который уже невозможно отрицать. Когда Дима смеялся и падал ему на грудь после очередной глупости — хотелось удержать. Когда сидел, сонно уронив подбородок на колени, и слушал чужой разговор — хотелось подойти сзади, обнять, закрыть собой. Когда после душа выходил с мокрыми волосами и в чужой футболке, слишком красивый в своей усталости, — хотелось не смотреть. И одновременно невозможно было не смотреть. Влад начал замечать это не в каких-то крупных катастрофических моментах, а в совершенно бытовых вещах. В том, как вдруг перестал воспринимать чужие прикосновения к Диме как невинные. В том, как напрягался, если кто-то слишком долго сидел рядом. В том, как злился на любую девочку, которая начинала к нему липнуть, — не потому, что ревновал ее, как думал пару месяцев назад, а потому, что Дима опять отвечал мягко, вежливо, со своей проклятой красивой тактичностью, которая для всех остальных выглядела просто воспитанностью, а для Влада становилась почти личным оскорблением. Он уже тогда понимал: в нем нет ничего красивого в такие минуты. Никакой возвышенной любви. Только жадность. Почти звериная потребность оттеснить всех, кто оказывается слишком близко. И все это он по-прежнему не умел назвать словами.

***

На гастролях стало еще хуже. И лучше. Одновременно. Сцена всегда увеличивает все, что между людьми уже есть. Свет. Усталость. Адреналин. Общее дело. Переезды. Гостиницы. Комнаты, в которых воздух пахнет кондиционером, чужими простынями и поздней ночью после концерта. Коридоры, по которым идешь уже почти не чувствуя ног. Короткие перекусы. Разговоры в автобусе. Сон лицом к стеклу. Музыка, на которой вы вросли друг в друга настолько, что уже невозможно отделить голос от лица, лицо от тела, тело от памяти. После первых выступлений Влад поймал себя на одной очень простой и страшной мысли: на сцене ему легче, чем вне ее. На сцене хотя бы есть повод быть рядом всегда. Стоять вплотную. Смотреть друг на друга дольше, чем позволил бы обычный разговор. Брать за руку. Хватать за плечи. Подлетать слишком близко. И никто не удивится. Это работа. Это дуэт. Это энергия номера. Это “химия”. Все, что угодно, кроме правды. А правда была в том, что иногда посреди песни Влад смотрел на Диму и почти физически чувствовал: еще шаг, и он не выдержит этого счастья. Они говорили на интервью красивые, чрезмерные вещи. О любви. О влюбленности. О том, как важны друг другу. Тогда это не казалось им опасным. Скорее естественным. Потому что как еще говорить, если это и есть правда? Если никакое “дружим” уже давно не вмещает того, как ты живешь вокруг одного человека. Как ищешь его в любой комнате. Как дышишь им. Как болеешь им. Тогда Влад уже начал замечать, как иногда после особенно откровенных фраз на них смотрят иначе. Как будто что-то понимая. Это пугало его и одновременно странным образом злило. С одной стороны хотелось спрятать Диму от любого чужого внимания. С другой — почти невыносимо было признавать, что другие, возможно, видят между ними что-то раньше, чем они сами решаются назвать это.

***

Однажды ночью в гостинице после концерта они сидели вдвоем на широкой кровати в номере, в котором еще пахло горячим сценическим светом, дезодорантом и чуть выветрившимся табаком из коридора. Где-то за стеной кто-то смеялся. Автобус должен был забрать их только под утро. Спать не хотелось, хотя оба уже едва держались. Дима сидел, поджав одну ногу, в его черной футболке, которую Влад сам сунул ему пару часов назад. Волосы после душа были еще чуть влажными. Лицо — усталое, беззащитное. Глаза — темнее обычного. Они о чем-то говорили. О музыке. О дороге. О том, что завтра опять вставать рано. О какой-то ерунде, которая не имела значения. Влад почти не слушал слова. Он смотрел. На шею. На ключицы под тканью. На то, как Дима время от времени облизывает губы и опускает голову. На его руки, спокойно лежащие на колене. На маленькую родинку у основания большого пальца. На все то, что давно уже стало для него не просто знакомым, а своим. И в какой-то момент Дима поднял глаза. — Что? Обычный вопрос. Тихий. Почти сонный. Влад не ответил сразу. Внутри у него именно в эту секунду вдруг сложилась вся правда целиком. Без остатка. Без лазеек. Без красивых формулировок. Он любит. Слишком сильно. До жадности. До страха. До желания всегда быть первым, единственным, самым близким, самым нужным. И он хочет. Не в том грубом, простом смысле, которым меряются мальчишки в разговорах про девчонок. А по-настоящему. Телом. Горлом. Кожей. Так, что иногда от близости становится тяжело сидеть спокойно. Он хочет обнимать Диму не потому, что смешно или холодно. Хочет вжимать в себя. Удерживать. Закрывать ладонями затылок. Уткнуться в него лицом. Чувствовать под собой каждый вдох и знать, что этот человек никуда не денется. От всего этого стало так страшно, что Влад почти разозлился. Не на Диму. На себя. На мир. На тесный гостиничный номер. На ночь. На то, что рядом сидит человек, которого он, кажется, уже не в силах любить без разрушения. — Ничего, — сказал он наконец. Дима смотрел еще секунду. Потом чуть улыбнулся: — Врешь. И тихая, усталая улыбка добила окончательно. Она была домашней. Своей. Принадлежащей только ему. Влад тогда ничего не сделал. Не потому, что не хотел. Он хотел, хотел слишком сильно и полно. Вместо этого протянул руку. Коснулся Диминой шеи сзади — легко, будто просто убирает влажную прядь. Пальцы задержались на секунду дольше, чем нужно. И Дима не отстранился. Вот это и продолжало быть самым опасным. Не ревность. Не желание. Не даже любовь. А то, что Дима все так же, как в звёздном доме, все время оставался рядом. Принимал. Подпускал. Смотрел так, будто для него в этом нет ничего странного, ничего страшного, ничего такого, от чего надо защищаться. Как будто быть впаянными друг в друга — это не временное фабричное сумасшествие, а их естественный способ существовать в мире. Тогда Влад лежал потом без сна, глядя в темный потолок чужого номера, и думал только об одном: "не отпущу". Не потому, что знал, как удержать. Не потому, что был уверен в будущем. Просто сам факт мира без Димы уже казался ему формой физической невозможности. Он не знал тогда, как быстро жизнь умеет ломать именно те клятвы, которые внутри кажутся вечными. Не знал, что через два года между ними будет столько боли, гордости, страха и чужих голосов, что ни любовь, ни желание, ни память о всей этой близости не спасут. Не знал, что потом придется учиться жить без него семнадцать лет. Пока Дима был рядом, Влад верил только в одно: есть он, есть музыка, есть это слишком живое, слишком тесное “мы”, и ничего сильнее в мире просто не существует.