Зарисовка 27

зарисовка 27  27 марта. мрачная и шумная москва вызывала дискомфорт, навевая воспоминания из отрочества с табачной горечью во рту. Душность и серость, с частыми вспышками ярких эталажей, давили. Меня раздражало всё, за исключением грез об отъезде. монотонность мегаполиса убивала во мне остатки вдохновения. Москва - отвратительное место для человека искусства, который не может дышать без античности и архитектуры, яркости несмотря на пасмурную погоду. объединяющихся в Санкт-Петербург, единственное о чем я грезил последние недели от возвращения в Москву. снова выходя из подъезда, я не замечаю раскиданного подле двери мусора, а пройдя в метро, не удивляюсь захлопнувшейся перед носом распашной двери. Москва - город одиноких, напуганных, невоспитанных, не эмпатичных, озлобленных детей, живущих для себя, не принимая во внимание окружение. Говорят, потому что Москва сжирает души, не терпит слабостей и слёз, а также любых проявлений человечности. Петербург другой. Он терпит, любит, слушает. Его люди внимательны и аккуратны, их не пугали. Каждая поездка была для меня глотком свежего воздуха в душной рутине.

***

29 марта. я много болею. организм не воспринимает московский климат. с малолетства я был обречен на бесконечные капризы своего тела, не принимающего моего места жительства. Сегодня, будучи больным я вышел к вокзалу, мечтая сиюсекундно бросить всё, и пуститься в путь домой. не туда, где находятся мои вещи, а туда, где моя душа чувствует себя счастливой. Выезды загород мне уже не помогали, все окружные леса были мною многократно пройдены. я купил билет в Петербург. Ближайший и самый дешевый поезд ходил по субботам в 19 часов. До поездки оставалось мне семнадцать дней. К слову, выздоровел я моментально, а усталости будто и не бывало. Чудодейственный петербург… Оставшись без гроша в кармане, счастливый, направился домой. по пути осознал насколько я никчемен. Я беден, одинок и жаден, но не глуп. Я пишу, если бы не мои рассказы, наверняка, я бы вышел из ума намного раньше. Единственной радостью, помимо выездов из Москвы, было для меня писательство. Некая отдушина, позволяющая дольше сохранять ясность ума. Последнее время, писал я редко, но объёмно.

***

30 марта. Днем вышел за новой тетрадью, отыскав в протертом кармане старого пальто выцветшую купюру, достоинством в сто рублей. Снова не заметил кучу мусора у подъездной двери. Направляясь к обветшавшему панельному дому, пустился через желтые засохшие клумбы, грязные потрепанные тротуары и до жути неприятные лица прохожих. Погода словно подыгрывала моему настроению. Духота и слякоть под ногами, будто желали сделать день вылазки из дома еще более неприятным. В этом городе практически ничего не меняется. Фоновый шум мегаполиса заглушал собственные мысли, отвлекающие от  настолько отталкивающего пейзажа: серые жилые дома, отколотые разрисованные фасады зданий и вечно торопящиеся неугомонные москвичи, прибавляли ужаса окружающей картине. Шёл я долго, рассматривал ужасы Москвы, упиваясь ненавистью к миру. От чего я испытываю эти эмоции? Понятия не имел и не имею, зато вечером я исписал листов пятнадцать гневным стихом.

***

31 марта. до отъезда осталось не так много времени. наутро я проснулся рано. признаться честно, спал я плохо и от силы часа три. Встал со своего скрипучего старого раскладного дивана, направившись подальше от окна, дабы отвлечься от вида столь утренней, но столь суетливой столицы.  соседи снова бьют остатки немногочисленной посуды в коммунальной квартире, больше я не старался их успокаивать. Бессмысленно. Хоть я и живу здесь уже лет десять, но со смежниками знаком не был, да и никогда не горел желанием. В общие зоны (кухня, санузлы) выходил я редко, пересекались мы там раза три.

***

7 апреля.  я перестал есть. Дни летят слишком быстро, мне ничего не хочется. Лежу часами, часто плачу… Я перестал писать, совсем. Нет, что вы! я пытался, но это перестало приносить мне былую радость. Признаться честно - даже напрягало. …мне тягостно писать, но не писать мне тоже в тягость… Раньше мои дни делились четко, сейчас же все слились в один, они пустые, безжизненные и никакой цели в них нет, как и в целом в моем существовании. Дальше только чернота. выцарапал на стене подле стола слово “МАМА”.  я стал замечать за собой мысли о безысходности. Не выхожу на улицу уже неделю, питаясь святым духом и крадеными сигаретами. принадлежат папиросы вечно пьяным свиньям, они не замечают их пропаж. Не понимая что делать дальше, я все еще лежу на обветшавшем скрипучем диване. Недавно стоя у окна, захлебываясь в ненависти и усталости, поймал себя на навязчивом желании свести счеты с жизнью. Испугавшись от своих же мыслей, отпрянул от окна, как от огня. Замечаю эти желания всё чаще, но ощущение будто они не мои. Сегодня чуть не полоснул себя ножом для бумаги, пока пытался отрезать клочок трясущимися руками. Задумался, с кем не бывает. … я ничтожен до невозможности. Я занимаю на этой планете чье-то место. Зачем? Я постоянно плачу, лежу, потом снова захлебываюсь слезами. Я неслабо исхудал за последнюю неделю. Одни кости. Ладно, я всегда был чересчур худым, но сейчас стало больно на себя смотреть. Я мало того, что бесполезен, я уроднив доневозможности не только душевно.  я не уверен, что мне стоит жить. “Жизнь - подарок божий? Я живу совсем не христианскую жизнь и коли мне светит ад, незачем его отсрачивать” – шепчу я сам себе, стоя на балконе и докуривая последнюю украденную сигарету. Дым от папирос помогает размышлять и мне все реже хочется писать. Потемнело в глазах, то следствие недосыпа или передозировка никотина, я так и не понял. Потерялся. 8 апреля. мне много мерещится в последнее время. люди, предметы, животные. Сначала я пугался и молился, позже привык. Разговоры по вечерам с недавно умершей соседкой с первого этажа стали чем-то обыденным, а мысли о собственной кончине посещали меня все чаще. Где-то час назад, Лилия Константиновна спросила меня, когда я собираюсь уходить, я удивился, но слова будто сами вырвались изо рта. “В четверг ухожу” – услышав ответ, она многозначительно посмотрела на меня своими пустыми глазницами, мы продолжили разговаривать, будто ничего не произошло.

***

9 апреля. Вторник. Я не придал значения нашему вчерашнему разговору, даже местами забывал, но он оставил в памяти неприятный осадок. Я лежу, у меня снова нет сил, но когда я потянулся, обнаружил, что сигарет на тумбочке не оказалось. Вышел на охоту. Наверняка табак - единственное, что могло как-либо развеять мрак, скопившийся вокруг меня грозовой тучей. Собрав последние силы, я встал, опираясь на угол шкафа, а в дальнейшем на любую мебель, попавшую под руку, и стены. Выкрав несколько папирос из под носа свиней, живущих по соседству, я направляюсь на общий балкон. Чиркнул спичкой о коробок, она сломалась, осталось две. Трясущимися руками я кое-как поджег несчастную сигарету. Путаюсь в мыслях.

***

10 апреля. Среда. Я забыл про наш разговор с галлюцинацией, точнее его суть. Я не могу писать структурировано, начинаю делать ошибки в словах. Понял, что мне не стоит продолжать свое бренное существование в этом мире. Я не намерен это терпеть.  Пишу записку маме… Отрывок прикладываю:  

“Привет, мам. 

Не злись, пойми меня, я больше не могу.

Я не могу больше делать тебе больно.

Ты не злись, я буду за тобой смотреть и приходить во снах,

Я знаю, что ты не помнишь кто я. В последний раз твои глаза 

меня не узнавали…

…

…Я не держу на тебя зла, я освобождаю тебя от себя…”

 

Запечатал письмо обессиленной горькой слезой, иду к маме. Пройдя несколько улиц, рассматривал отвратительные дома, уже ничего не чувствуя к безжизненным клумбам, я свернул в узкий переулок и дошел до дома с потертой бронзовой табличкой “Психиатрическая больница ИМ. …” Стою, смотрю на здание, боюсь, сжимаю в руках кривой конверт. Я брел по длинным темным коридорам, вспомнил, что забыл сказать два самых важных слова: “Люблю тебя”.