Безголосая

Она приходила в себя медленно, словно выныривая из густой, вязкой тьмы. Пахло пылью, старым деревом и чем-то сладковато-приторным, отчего к горлу подкатывала тошнота. Девушка закашлялась — беззвучно, только грудь содрогнулась в спазме, — и открыла глаза. Каменные плиты пола. Трещины, полные серой грязи. Пылинки, танцующие в косых лучах света. Она села, упираясь ладонями в холодный шершавый камень. Голова кружилась, перед глазами плыло, но инстинкт — острый, как лезвие, — уже заставлял её осматриваться. Часовня. Маленькая, приземистая, выложенная из грубо отёсанного камня. Сводчатый потолок терялся во мраке, но кое-где сквозь проломы в кровле пробивался мертвенно-бледный свет. Он падал на стены, испещрённые потёками влаги, и на высокие, пустые оконные проёмы, в которых не осталось ни единого целого витража — лишь острые осколки цветного стекла торчали из рам, как зубы в разбитой челюсти. А потом она увидела тело. Женщина лежала ничком на ступенях маленького каменного алтаря. Тёмно-розовая ряса — цвет запёкшейся крови, разбавленной водой, — сбилась набок, открывая восковую, тронутую разложением щиколотку. Лицо монахини было повёрнуто к стене, и девушка невольно порадовалась этому: ей совсем не хотелось видеть сейчас мёртвые глаза. Страх должен был прийти — ужас, паника, тошнота, — но вместо них приходило лишь холодное, расчётливое внимание. Тело мертво. Опасности не представляет. Идём дальше. Она поднялась. Движения вышли плавными и бесшумными, словно тело лучше неё знало, как нужно двигаться. Босые ступни ощутили холод камня — она только сейчас заметила, что обута в лёгкие соломенные сандалии, переплетённые кожаными ремешками почти до колен. Одежда — простая ткань, добротная и чистая, хоть и поношенная. Рубашка с широким вырезом открывала шею и, подчёркивая небольшую грудь. Штаны из плотного льна, заправленные в сандалии. Ящики. Они стояли вдоль стен, грубо сколоченные, но крепкие, с железными полосами. Некоторые были распахнуты, и их содержимое тускло поблёскивало в полумраке. Алебарды с тяжёлыми, точно капли воска, навершиями. Копья — древки гладкие, с тёмными потёртостями от ладоней. Мечи — разных форм и размеров, сложенные аккуратно, как дрова в поленнице. И над всем этим — запах металла и старой смазки, густой и чуть кисловатый. Она медленно обвела взглядом часовню, фиксируя каждую деталь, и замерла. Зеркало. Оно стояло у дальней стены, рядом с разбитым окном, и свет падал на него так, что поверхность казалась затянутой ртутной плёнкой. Высокое, в человеческий рост, в простой деревянной раме, без единой трещины — чужеродное здесь, как цветок в могиле. Девушка пошла к нему, и шаги её отдавались от стен тихим шорохом сандалий по камню. Отражение встретило её. Худое, острое лицо — кожа настолько бледная, что казалась фарфоровой, почти прозрачной. Скулы резкие, подбородок узкий. Длинные, до лопаток, волосы цвета светлого пепла, спутанные, с налётом дорожной пыли. Глаза — тёмные, глубоко посаженные, с тяжёлыми веками, смотрели на неё с выражением спокойной, оценивающей настороженности. И губы, яркие, как свежая кровь или как кармин, тронувший лепестки роз, на этом бледном лице казались вызывающими, неуместно живыми. Она подняла руку, коснулась губ кончиками пальцев. Отражение повторило жест. Помада? Нет. Просто естественный цвет — она поняла это сразу, без тени удивления. Просто приняла как факт, словно знала это всегда, но забыла, а теперь вспомнила. Тело в отражении тоже было её. Стройное, поджарое, с узкими плечами и тонкой талией; сквозь ткань рубашки проступали очертания мышц живота — сдержанных, рабочих, а не показушных. Длинные руки с изящными запястьями и пальцами пианистки или убийцы. Она не казалась слабой или беззащитной. Скорее, напоминала клинок, который долго ковали, а потом оставили пылиться — но сталь осталась сталью. «Где я?» Она открыла рот. Губы шевельнулись, голосовые связки напряглись — но из горла не вырвалось ни звука, лишь лёгкий выдох. Пустота там, где должно быть слово. Даже шёпот не получился. Немая. Мгновение она стояла неподвижно, глядя в глаза своему отражению. Затем сузила веки — не в панике, а в сосредоточенности. Ладно. Принимаем. Девушка развернулась и пошла к ящикам. Её взгляд скользнул по копьям, по алебардам, по тяжёлым двуручникам, которые она даже не попыталась бы поднять — не её стиль. Нужно что-то более подвижное. Палаш лежал третьим в ряду. Прямой, длиной чуть больше локтя, с широким лезвием и простой, обмотанной кожей рукоятью. Едва пальцы сомкнулись на ней, ладонь словно вспомнила хват. Она вытащила клинок из ящика, повертела в кисти. Баланс хороший. Вес знакомый. Откуда? Ответа не было, но тело знало. Присев, она быстро осмотрела другие ящики. Щита не было. Странно — обычно палаш носили в паре со щитом. Впрочем, бывают разные школы. Она выпрямилась, задержав взгляд на деревянной двери в противоположной стене часовни. Дверь была низкой, обитой проржавевшими железными полосами, с массивным кованым кольцом вместо ручки. За ней — неизвестность. Тьма. Может быть, спасение. Может быть, смерть. Палаш удобно лёг в правую руку. Левая рука сама вытянулась вперёд для равновесия, ноги чуть согнулись, корпус развернулся вполоборота — боевая стойка получилась сама собой, без единой мысли. Инстинкт вёл её увереннее, чем память. Она толкнула дверь плечом и сделала шаг вперёд — бесшумный, скользящий шаг человека, который привык встречать опасность раньше, чем опасность заметит его. Она выскользнула наружу, в серый, слепящий свет, и мир вокруг мгновенно сузился до одной-единственной точки опасности. Воздух рассекло с тяжелым, низким гудением — звук, какой издает тетива исполинского лука, спущенная с чудовищной силой. Реакция опередила мысль. Тело само ушло вниз и вперед, в стремительный перекат через правое плечо; каменная крошка брызнула из-под сандалий, палаш чиркнул о плиты, высекая короткую искру. Стрела ударила в дверной косяк за её спиной. Нет — не стрела. Это была целая пика, оперенная рваными, грязными перьями, с наконечником размером с ладонь взрослого мужчины. Дерево двери треснуло и раскололось, занозы веером разлетелись в стороны. Если бы она осталась на месте, эта штука пробила бы её насквозь и пригвоздила к алтарю внутри. Девушка вышла из переката на одно колено, уже готовая к следующему движению, и подняла глаза. Тварь стояла ярдах в тридцати, посреди широкого двора перед часовней — заросшего, заваленного битым камнем и ржавыми обломками. Двор окружали руины: остатки стен, осыпавшиеся колонны, почерневшие от огня балки. Небо над головой было затянуто плотной, низкой пеленой облаков, сквозь которую сочился тусклый, белесый свет. Где-то далеко, за развалинами, угадывались очертания мёртвого леса — голые стволы, похожие на кости. Но всё это было фоном. Главное находилось перед ней. Существо было большим — не просто крупным, а сложенным, словно из нескольких человеческих тел, сшитых воедино в пародии на божественное творение. Торс состоял из множества туловищ, переплетённых мышцами и сухожилиями; рёбра торчали наружу в одних местах и проваливались внутрь в других. Рук было слишком много — длинных, узловатых, с локтями, гнущимися под неестественными углами, — и сейчас они двумя отвратительными рядами отбрасывали в сторону громадный лук, который даже не всякий нормальный человек сумел бы натянуть. А лицо... Лицо не вязалось с телом. Оно было единственным на всей этой груде плоти, непропорционально большим — размером с хороший щит, — но при этом на удивление правильным, красивым, благородным. Высокий лоб, тонкий нос, изящные скулы. Губы изогнуты в мягкой, почти мечтательной полуулыбке. Глаза — большие, с длинными ресницами, — смотрели на неё с выражением кроткого, рассеянного любопытства. Лицо королевы, приставленное к туше кошмара. Прекрасная маска на гниющем мешке. Уродливый Отпрыск. Слово всплыло в сознании само — холодное, чёткое, будто выжженное. Она не знала, откуда оно взялось, не помнила, чтобы когда-либо слышала или читала это название, но знание было здесь: твёрдое, как рукоять меча в ладони. Уродливые Отпрыски. Опасны. Очень опасны. Быстрые, несмотря на размеры. Невероятно сильные. Живучие, почти не чувствуют боли. Бьются до последнего. Поодиночке не ходят — но этот, кажется, один. Додумать она не успела. Тварь отбросила лук, и её многочисленные руки синхронно, как лапы паука, метнулись к земле. Схватили лежащий рядом огромный щит — лист почерневшей стали, похожий на снятую с ворот обшивку, — и два меча. Мечи были не парными, а разными: один широкий, как мясницкий тесак, с зазубренным лезвием; второй — длинный, почти рыцарский, но без гарды, с рукоятью, грубо обмотанной цепью. Тварь держала их в разных парах рук, и движения её были пугающе слаженными. Уродливый Отпрыск качнулся вперёд. Земля под ним дрогнула. Прекрасное лицо наклонилось, разглядывая её с той же рассеянной улыбкой, но в глубине глаз мелькнуло нечто голодное. Девушка медленно поднялась. Бежать некуда. Двор окружён руинами, мёртвый лес далеко, да и тварь, несмотря на громоздкое тело, двигалась быстро — она это знала, просто знала, без объяснений. Она перехватила палаш обеими руками, выставила перед собой. Боевая стойка изменилась: ноги чуть шире, центр тяжести ниже, лезвие на уровне плеча, остриё направлено в сторону надвигающейся груды плоти. Тонкая, светлая фигурка в простой одежде против горы мускулов, костей и зазубренного железа — картина почти комичная. Если бы не одно «но». В тёмных глазах девушки не было страха. Только холодный, расчётливый блеск — взгляд охотника, который только что определил дистанцию, прикинул скорость противника и начал просчитывать уязвимые точки. Их немного: глаза, подбрюшье, суставы многочисленных рук. Палаш против такой туши — почти бесполезен. Нужна мобильность. Нужно заходить с флангов. Нужно вымотать. Уродливый Отпрыск взревел — звук получился странный, идущий не из красивого рта, а откуда-то из глубины туловища, утробный и влажный, — и бросился в атаку. Девушка шагнула в сторону, легко, почти танцующе, уходя с линии удара. Первый зазубренный меч рассёк воздух там, где она только что стояла. Она пригнулась, пропуская над головой второй. Сделала короткий выпад — палаш скользнул по щиту, высекая синие искры. Безрезультатно, но она и не надеялась пробить. Она проверяла его реакцию. Тварь оказалась быстрой. Очень быстрой. Следующий удар щитом — массивным, как таран, — заставил её отпрыгнуть назад, перекатиться через плечо и снова вскочить. Уродливый Отпрыск не давал передышки: его многочисленные руки двигались с независимой, отвратительной координацией, и там, где заканчивался замах одного меча, тут же начинался другой. Тесак, рыцарский клинок, щит, снова тесак — ритм сбивчивый, непредсказуемый, ломающий привычную логику боя. Девушка уворачивалась. Круговые движения, перекаты, короткие шаги назад, в стороны. Она не блокировала — палаш не выдержал бы прямого столкновения с такой массой. Вместо этого она скользила вокруг твари, заставляя её поворачиваться, выискивая брешь в защите. Пот заливал глаза, соломенные сандалии скользили по битому камню, дыхание оставалось ровным. Тело работало как отлаженный механизм, хотя сознание ещё не успело привыкнуть к своему вместилищу. Лицо Отпрыска всё так же улыбалось. Мягко, мечтательно, почти ласково. Как будто это была игра. Девушка стиснула зубы — ярко-красные губы побелели. Игры она не любила. Он допустил ошибку — замахнулся слишком широко зазубренным тесаком, оставив боковую часть туловища открытой. Девушка скользнула вперёд, внутрь радиуса атаки, туда, где большие мечи становились почти бесполезными, и резко, без замаха, всадила палаш между рёбер одной из нижних рук. Лезвие вошло глубоко. Брызнула чёрная, густая кровь. Тварь взревела — на этот раз по-настоящему, громогласно, — и резко крутанулась всем корпусом. Щит задел девушку по касательной, этого хватило, чтобы отшвырнуть её на несколько ярдов. Она ударилась плечом о каменный обломок, перекатилась, уходя от немедленного добивания, и вскочила, пошатываясь. Правое плечо онемело, но палаш она не выпустила. Уродливый Отпрыск медленно повернулся. Чёрная кровь толчками вытекала из раны. Лицо больше не улыбалось — красивые губы исказились в гримасе злобы и боли. Глаза сузились. Теперь игра закончилась. Девушка вытерла тыльной стороной ладони пот со лба и перехватила палаш поудобнее. Она ещё не победила. Но теперь она знала — его можно ранить. А значит, можно и убить. Тварь стала быстрее — не просто ускоренной яростью, а какой-то новой, злой скоростью, рожденной из боли и ненависти. Многочисленные руки двигались так слаженно, что воздух вокруг них превратился в сплошную стену стали и кости. Девушка уворачивалась — какое-то время. Ушла от тесака, нырнула под длинный меч, отпрыгнула от выпада щитом. И когда Отпрыск, казалось, открылся — занес тесак слишком высоко, оставив грудь незащищенной, — она сделала шаг внутрь, готовя укол в сердце или в горло. Это была ловушка. Щит, который она уже списала как медленное оружие, вдруг дернулся с неестественной, рваной резкостью, и многосуставная рука швырнула его вбок — не толкнула, а именно ударила, как тараном, всем весом твари. Она не успела уклониться. Край щита врезался ей в грудь, ломая ребра с глухим, влажным треском. Мир взорвался болью — ослепительной, белой, затопившей все. Тело оторвалось от земли. Она летела спиной вперед, беспомощная, как тряпичная кукла. Палаш выскользнул из пальцев. Она ударилась о каменный выступ, что-то хрустнуло в позвоночнике, и темнота сомкнулась, как холодная вода над головой. --- Глаза открылись. Боль исчезла. Совсем — ни следа, ни эха, ни памяти в теле. Только странная легкость и отсутствие веса. Перед ней был камень. Неровный потолок, тускло освещенный невидимым источником света. Девушка моргнула. Вдохнула. Воздух был холодным, сухим, пахнущим пылью веков. Она лежала на чем-то твердом, но неудобства не чувствовала. Рядом стояли копыта. Четыре мощные, покрытые густой черной шерстью лошадиные ноги. Девушка скосила глаза вверх, но увидела лишь темный силуэт — фигуру, сидящую в седле. Лица было не разобрать: то ли свет не добирался туда, то ли у фигуры не было лица вовсе. Темный провал, в котором угадывались лишь очертания плеч и головы. Лошадь. Всадник. Слова всплыли сами. А потом темнота накрыла снова. --- Глаза открылись во второй раз. Ни лошади, ни всадника. Только камень. Только холодный воздух и шепот древней тишины. Девушка села. Плечо отозвалось тупой, застарелой болью — но не той, убийственной, что была (была ли?) там, во дворе часовни. Она прижала ладонь к груди. Ребра целы. Синяк, может быть, глубокий ушиб — но не перелом, не разорванные внутренности. Что это было? Сон? Видение? Или... Она помнила все. Уродливого Отпрыска. Бой. Щит, летящий в грудь. Хруст собственных костей. И всё же она жива. Девушка выдохнула — беззвучно, только плечи поднялись и опустились, — и начала осматриваться. Это была пещера, но не дикая. Слишком правильная форма, слишком ровный пол. Высокие стены, изгибающиеся вверх к невидимому во мраке потолку. Вдоль стен, уходя вглубь двумя длинными рядами, стояли каменные гробницы — массивные, прямоугольные, с тяжелыми крышками. Никаких надписей, никаких украшений. Просто серый камень и толстый слой вековой пыли. Между рядами гробов в камень пола была вбита цепь железных канделябров. Свечи в них давно прогорели и оплыли восковыми наростами, но несколько ещё горели — тусклым, дрожащим светом, отбрасывая на гробницы и стены длинные, колышущиеся тени. Стул стоял у входа в ответвление пещеры — темный провал уводил куда-то вниз, и оттуда тянуло сквозняком. Старик сидел на стуле. Он был призрачным — в самом прямом, буквальном смысле. Полупрозрачная, сотканная из серого тумана фигура в старомодной аристократической одежде: высокий воротник, камзол, отороченный выцветшим кружевом. Длинные пальцы сложены на набалдашнике трости. Лицо — изрытое морщинами, с крючковатым носом и глубоко посаженными глазами, — смотрело куда-то вниз, в темноту ответвления, мимо девушки. Смотрело пристально и терпеливо, как смотрят на что-то неминуемое. Девушка поднялась. Огляделась ещё раз — и заметила у стены, справа от себя, несколько фляг. Они стояли рядком, аккуратно, будто кто-то оставил их специально для неё. Три фиолетовых — цвет густой, насыщенный, как чернила. Две белых — молочно-матовых, слабо светящихся в темноте. Фласки. Знание пришло само, безмолвное и точное, как и раньше. Фиолетовое — исцеление. Раны, переломы, ушибы — выпьешь, и тело станет целым. Белое — восполнение. Утоляет голод, утоляет жажду, возвращает силы. Она быстро собрала их. Три фиолетовых фляги — за пазуху, в глубокий карман рубашки. Две белых — туда же, но в другую сторону, чтобы не перепутать в горячке боя. Пальцы работали быстро, сноровисто. Арсенал, подумала она. Даже если нет оружия, это уже кое-что. Заметила деревянную дверь. Выход из пещеры. Но девушка подошла к старику. Остановилась в двух шагах от его стула. Ждала. Призрачная фигура не шевелилась, и некоторое время единственным звуком в пещере оставался тихий треск свечей. Потом старик заговорил. Голос его был странным — одновременно тихим и заполняющим всё пространство, как если бы говорили сами стены. Сухой шелест страниц древней книги. В нем не было тепла, но не было и угрозы. Скорее — усталое, бесконечно терпеливое наставничество. «Отважная душа». Он не смотрел на неё. Взгляд по-прежнему был устремлён вниз, в темноту ответвления пещеры. «Пришла пора... учиться и вспоминать». Девушка наклонила голову, вслушиваясь. Учиться — чему? Вспоминать — о чём? «Пробуди в себе воина». «Пусть твоя кровь закипает от жажды битвы». Старик замолчал. Тишина снова сомкнулась, плотная, как вода. Он больше ничего не сказал — только продолжал сидеть и смотреть в темноту, в то ответвление, что уводило вниз, в неизвестность. Девушка подошла к краю прохода, туда, где каменный пол уходил под уклон. Заглянула в темноту. Оттуда тянуло холодом, сыростью и чем-то ещё — запахом старой крови и металла. Но страха не было. Только уже знакомое, холодное, расчётливое внимание и где-то глубоко внутри — то, о чём говорил старик. Слабый, едва заметный жар, разгорающийся где-то под сердцем. Кровь закипает. Оснований отказываться не было. Она достала одну из фиолетовых фляг, откупорила, выпила залпом. Жидкость оказалась густой и теплой, с травянистым, горьковатым привкусом. Боль в плече ушла почти мгновенно, растворилась, как сахар в кипятке. Тело налилось новой, пружинистой силой. Девушка вытерла губы — карминное пятно на бледной коже, — и, не оглядываясь больше на призрачного старика, шагнула в темноту. Она всё глубже спускалась во тьму. Проход становился всё уже, влажнее; каменные стены смыкались, сжимая пространство до узкого коридора. Света из пещеры больше не достигал, лишь редкие факелы — старые, оплывшие смолой, но всё ещё чадящие тусклым оранжевым пламенем — освещали путь. Девушка шла бесшумно, и каждый шаг её отдавался от стен едва слышным эхом шороха соломы о камень. Спуск заканчивался дверьми. Они были каменными — массивными, в два человеческих роста, из грубо отёсанного серого камня, без единой надписи или украшения. Ни ручек, ни колец. Просто две исполинские плиты, сошедшиеся встык. Казалось, что они всегда здесь были — часть скалы, нерушимая и вечная. Но девушка знала. Обычный человек не смог бы даже подвинуть их. Мысль всплыла холодная, уверенная. Не предупреждение — констатация. Эти двери были испытанием. Или фильтром. Те, у кого недостаточно сил, не пройдут дальше. Она упёрлась ладонями в шершавый, ледяной камень и надавила. Ничего. Даже дрожи. Тогда она переменила позу — плечом в створку, ноги шире, упор в землю. Напрягла мышцы спины и бёдер, те самые, что проступали под тканью рубашки — стройные, рабочие мышцы, не бросающиеся в глаза, но крепкие, как корабельные канаты. Закрыла глаза, выдохнула. Толкнула. Камень заскрежетал. Тяжело, с мучительным, низким скрежетом, створка подалась. Дюйм. Ещё дюйм. Мышцы дрожали от напряжения, пот выступил на лбу и висках, тёмные глаза сузились в щёлки. Она толкала, пока в груди не зажглось огнём, пока перед глазами не поплыли искры. Зазор между створами расширился — сперва в ладонь, потом в локоть, потом ровно настолько, чтобы она могла протиснуться боком. Девушка скользнула внутрь, вытирая лоб, и замерла. Перед ней была комната. Не пещера — именно комната, вырубленная в скале: высокий потолок, теряющийся во мраке, стены, сложенные из тёсаного камня. Факелы горели и здесь. Пол устилала старая, истёртая плитка. Посередине стоял массивный, грубо сколоченный стол, заваленный каким-то тряпьём и ржавым инструментом. Вдоль стен — пустые бочки, сломанные ящики. Одна дверь в противоположной стене, простая, деревянная. Но всё это она оценила краем сознания. Главное находилось прямо перед ней. Фигура метнулась к ней, едва она вошла. Человек — по крайней мере, когда-то бывший человеком. Высокий мужчина в остатках доспехов: кираса из тусклой стали, наплечники, под которыми болтались обрывки кольчуги. В руках — длинный двуручный меч, занесённый для рубящего удара сверху вниз. Движение было быстрым, смазанным, нечеловечески быстрым для того, кто выглядел как он. Потому что кожа его была полностью иссушена. Туго натянута на кости, как старый пергамент на каркасе. Серовато-бурая, потрескавшаяся, местами провалившаяся внутрь, обнажая сухие связки и побелевшие сухожилия. Глаз не было — лишь две тёмные впадины, в глубине которых тлели тусклые, жёлтые огоньки. Ни дыхания, ни запаха пота — только пыль, только сухой скрип суставов. Падший солдат Фейрвуда. Название пришло само. И с ним пришла ярость — не её, а остаточная, запечатлённая в этих словах. Где-то, когда-то существовало место под названием Фейрвуд. И там погибли люди. И не все упокоились с миром. Девушка уже занесла руку — рефлекторно, ища рукоять меча, которого у неё больше не было. Тело начало уходить в боевую стойку... И замерло. Она стояла, чуть пригнувшись, и смотрела на него. На иссушенные, но всё ещё широкие плечи. На длинные ноги, обутые в остатки кожаных сапог. На то, как двигалось тело под лохмотьями кольчуги — тело, которое когда-то было сильным, крепким, мускулистым. Высокий рост. Узкая талия. Широкая кость. Даже сейчас. Даже в этом состоянии. Мужчина, даже в иссушённом состоянии, является для неё любимым типажом телосложения у мужчин. Мысль пришла быстрее, чем она успела её осознать. Пришла и задержалась. Она моргнула, на мгновение выпав из боевого ритма. Любимый типаж. Телосложение. Это были её мысли, но они казались чужими, выдернутыми откуда-то из глубины памяти, которой у неё не было. Она не помнила ничего о себе — ни имени, ни прошлого, ни того, кем она была до пробуждения в часовне. Но, видимо, где-то там, под слоями амнезии, остались и предпочтения. И они, как выяснилось, были весьма конкретными. Широкие плечи. Мускулистые руки. Рост. Вот это вот всё. Падший солдат, разумеется, не оценил её секундного колебания. Двуручный меч уже опускался — тяжело, с неумолимой силой. Девушка опомнилась и резко ушла перекатом в сторону. Клинок врезался в каменный пол, выбивая сноп искр и каменной крошки. Она вскочила, метнулась к столу, схватила первое, что попалось под руку — ржавый короткий меч, явно давно забытый здесь. Не палаш, но сойдёт. Падший солдат выпрямился, выдёргивая клинок из пола. Движения его были дёргаными, сухими, но пугающе точными. Жёлтые огоньки во впадинах глаз разгорелись ярче. Девушка перехватила ржавый меч, встала в стойку, готовая к бою. Но в тёмных глазах, помимо холодного расчёта, теперь мелькало что-то ещё. Что-то похожее на лёгкую, почти незаметную досаду. Ну почему, — пронеслось в её мыслях, — именно такой. Не мог быть каким-нибудь пузатым уродом. Солдат бросился в атаку. Девушка шагнула навстречу. Схватка оказалась тяжёлой. Падший солдат Фейрвуда был не просто быстр — он был опытен. За иссушенной оболочкой, за пустыми глазницами, за дёргаными, сухими движениями скрывался воин. Настоящий. Тот, кто при жизни провёл в боях долгие годы — может быть, десятилетия. Его двуручный меч, ржавый и зазубренный, двигался в его руках не как грубое орудие, а как продолжение тела. Каждый удар был выверен, каждая связка — экономична и точна. Ни одного лишнего движения. Ни одной ошибки. Девушка поняла это почти сразу — в первые же секунды боя, когда попыталась контратаковать после первого переката и едва не лишилась руки. Ржавый меч в её ладони казался детской игрушкой против его двуручника. Она была быстрее, легче, подвижнее — но он был мастером. А мастерство не умирает даже со смертью. Ей приходилось постоянно двигаться. Перекат влево — клинок солдата врезается в каменный пол там, где она только что стояла. Вскочить, отпрыгнуть назад, уходя от обратного взмаха. Низко пригнуться, пропуская горизонтальный рубящий удар над головой — свист рассекаемого воздуха она чувствовала кожей. Он наступал, неумолимый, как прилив. Она отступала, кружила по комнате, опрокидывая ящики и бочки, пытаясь создать хоть какое-то препятствие, хоть как-то замедлить его. Ничего не помогало. Солдат просто шёл сквозь обломки, не спотыкаясь, не замедляясь. Его иссушенные ноги ступали уверенно и твёрдо. Она прыгала. Двуручник проходил внизу, целя в колени, и ей приходилось подпрыгивать, поджимая ноги к груди, перелетая через сверкающую дугу. Один раз она вскочила на стол и с него — выше, перемахнув через голову солдата, когда тот попытался разрубить её пополам вертикальным ударом. Приземлилась позади него, перекатилась, снова встала в стойку. Грудь вздымалась и опускалась, пот заливал глаза, пряди светлых волос прилипли к вискам и щекам. Но страх не приходил. Его место занимал холодный, безжалостный расчёт. Она ждала. Ждала момент — тот самый, когда в безупречной защите солдата появится брешь. Должно было появиться. Просто потому, что он был мёртв, а она — жива, и жизнь всегда терпеливее смерти. И момент настал. После очередного выпада — колющего, с длинным шагом вперёд — солдат на долю мгновения переложил вес не на ту ногу. Его правое плечо чуть опустилось, открывая шею. Девушка не думала. Тело само рванулось вперёд, внутрь, под клинок, туда, где двуручник становился бесполезным, и нанесло удар — резкий, короткий, под подбородок. Ржавый меч рассёк иссушенную плоть как бумагу. Голова солдата отделилась от плеч, пролетела по дуге и глухо ударилась о каменный пол, закатившись в угол, к остаткам разбитой бочки. Тело пошатнулось, замерло. Девушка выдохнула — беззвучно, лишь плечи вздрогнули. Опустила меч кончиком вниз, разгоняя кровь в натруженных пальцах. Первый удар. Смертельный. Она уже повернулась, чтобы осмотреть комнату... И замерла. Потому что позади неё раздались шаги. Тяжёлые, уверенные, шаркающие. Она резко обернулась. Обезглавленное тело стояло. Стояло и шло — неторопливо, деловито, как работник, вспомнивший о незаконченном деле. Оно прошло мимо ошеломлённой девушки, наклонилось, подняло с пола собственную голову за длинные, спутанные волосы, поднесло к обрубку шеи и аккуратно, даже с каким-то заботливым тщанием, приставило обратно. Раздался влажный, чавкающий звук. Плоть сомкнулась. Сухожилия, жилы, кожа — всё соединилось заново, как будто и не было никакого удара. Солдат повернул голову — сперва влево, потом вправо, прилаживая, разминая, проверяя. Жёлтые огоньки в глазницах мигнули и разгорелись с новой, злой яркостью. Он снова поднял свой двуручный меч. Девушка смотрела во все глаза. Не в ужасе — в холодном, стремительном осознании. И тут в её мыслях всплыло одно слово, одно-единственное, но оно объясняло всё. Нежить. Нежить невозможно убить, ведь они уже мёртвые. Знание пришло, как и раньше, — чёткое, безжалостное. Отрубить голову? Отрастёт. Пробить сердце? Бесполезно — оно не бьётся. У нежити нет жизненно важных органов, нет кровотока, нет боли. Они не умирают, потому что уже умерли. Чтобы окончательно убить нежить, нужно святое оружие. Она скосила взгляд на ржавый меч в своей руке. Никакой святости. Никакого благословения. Просто кусок железа, который она подобрала с пыльного стола и который теперь был бесполезнее палки. Солдат Фейрвуда пошёл в атаку — снова, с той же неумолимой, бесконечной силой. Девушка стиснула зубы. Карминовые губы побелели. Тёмные глаза сузились. Святого оружия у неё нет. Значит, нужно найти способ обойтись без него. Она не стала ждать, пока он снова перейдёт в наступление. Хватит. Хватит уворачиваться, хватит отступать, хватит играть по его правилам. Она — живая. Он — мёртвый. И если смерть нельзя подарить тому, кто уже умер, значит, его нужно просто... обезвредить. План сложился в голове мгновенно — не словами, а чистыми образами, вспышками действий и их последствий. Так быстрее. Так надёжнее. Падший солдат шагнул к ней, занося двуручник для диагонального удара — слева сверху вправо вниз, мощного, способного разрубить её от плеча до бедра. Она не стала уклоняться. Вместо этого она шагнула вперёд. Навстречу клинку. Внутрь его траектории — туда, где меч ещё не набрал полную силу удара. Левая рука взметнулась и перехватила древко двуручника прямо под гардой, там, где хват солдата ослаб после замаха. Пальцы сомкнулись на ржавом металле, и она рванула оружие на себя, одновременно уходя вбок и вниз, используя инерцию самого противника. Солдат, не ожидавший такой наглости, потерял равновесие. Всего на мгновение. Но ей хватило. Она крутанулась вокруг своей оси, выкручивая меч из его иссушенных пальцев. Двуручник вышел из захвата с мерзким, сухим треском — ломались ли то кости, или просто суставы нежити не были рассчитаны на такое обращение, она не знала и не хотела знать. Меч перешёл в её руки. Тяжёлый. Слишком тяжёлый для неё — одноручным хватом не управиться. Она перехватила его обеими руками, чувствуя, как напрягаются мышцы плеч и спины. Солдат попытался наброситься на неё уже безоружным — просто голыми руками, сжимая иссушенные пальцы в кулаки. Жёлтые огоньки в глазницах полыхали яростью. Она не дала ему шанса. Шаг вперёд. Разворот корпуса. Удар — не рубящий, а таранный, использующий всю массу клинка и её собственного тела. Остриё двуручника врезалось в грудь солдата, пробило кирасу, иссушенную плоть, позвоночник — и вышло из спины, глубоко вонзаясь в крышку массивного деревянного стола позади него. Раздался глухой, окончательный стук — сталь в дереве, тело на столешнице. Солдат оказался пригвождённым. Он задёргался, забился, пытаясь высвободиться, но двуручник держал его намертво. Стол был старым, но крепким, из толстенных дубовых досок, и клинок вошёл глубоко. Иссушенные ноги сучили по воздуху, руки скребли по рукояти меча, пытаясь вытащить его. Девушка уже не смотрела на это. Она действовала. Ржавый короткий меч всё ещё был при ней — заткнут за пояс, когда она перехватывала двуручник. Теперь она выхватила его снова. Два быстрых, точных, хирургически выверенных удара. Первый отсёк правую руку — та упала на пол, пальцы ещё сжимались и разжимались, пытаясь дотянуться до хозяйского меча. Второй отсёк левую. Она отбросила руки ногой подальше от стола — туда, откуда они не смогут дотянуться. Падший солдат забился на столе, но теперь он был беспомощен. Без рук. Без меча. Пригвождённый. Пустые глазницы уставились на девушку, и в них — в этих жёлтых, тусклых огоньках — ей на мгновение почудилось что-то странное. Не ярость. Не голод. А... облегчение? Покой? Или просто игра теней от факелов. Она стояла над ним, тяжело дыша. Грудь вздымалась и опускалась, мышцы дрожали от напряжения, по вискам стекал пот. Светлые волосы растрепались, прилипли к лицу и шее. Карминовые губы были чуть приоткрыты — беззвучное дыхание, единственное, что выдавало её усталость. Она вытерла лоб тыльной стороной ладони и оглядела дело своих рук. Обездвижен. Не убит — но убить она и не может. Зато теперь он не опасен. А это главное. Некоторое время она просто стояла, восстанавливая дыхание и разглядывая солдата. Даже сейчас, пригвождённый к столу, обезрученный, беспомощный, он не утратил того, что она заметила в нём с первой секунды. Широкие плечи. Длинные ноги. Стройный, мускулистый торс под пробитой кирасой. Красивый. Мёртвый, иссушенный, пахнущий пылью и древней гнилью — но сложен как бог войны. Вселенная определённо имела извращённое чувство юмора. Девушка покачала головой, отгоняя непрошеные мысли, и отвернулась от стола. Осмотрела комнату. В противоположной стене виднелась деревянная дверь — простая, обитая железными полосами, с массивным кованым кольцом. Выход? Следующий этап? Или очередная ловушка? Она подошла к столу в последний раз, проверила, надёжно ли держится двуручник, не выскользнет ли. Затем нагнулась, подобрала с пола отрубленные руки и зашвырнула их в дальний угол — просто для верности. И направилась к двери. Она толкнула деревянную дверь плечом — осторожно, медленно, уже готовая к новой атаке. Ржавый короткий меч был наготове, тело напряжено, центр тяжести опущен, взгляд обшаривал пространство за дверью в поисках движения, угрозы, чего угодно. Ничего. Дверь открылась в маленькую комнатушку — даже не комнату, а тесный каменный чулан, вырубленный в скале. Три шага в длину, два в ширину. Голые стены, покрытые всё той же вековой пылью. Ни факелов, ни свечей — только скудный свет из комнаты позади падал внутрь, выхватывая из темноты единственный предмет обстановки. Деревянный сундук. Он стоял в дальнем углу — простой, без украшений, без металлических накладок, сколоченный из потемневших от времени досок. Маленький. Совсем маленький, длиной не больше локтя. Крышка чуть перекошена, петли проржавели. Девушка опустила меч. Выпрямилась. Ещё раз обвела взглядом чулан. Пусто. Ни врагов, ни трупов, ни дверей, ведущих дальше. Только сундук. Тупик. Она медленно подошла к сундуку. Опустилась на колено — осторожно, всё ещё ожидая какой-нибудь ловушки. Пальцы пробежали по краям крышки, проверяя, нет ли натянутых нитей, нажимных пластин, подозрительных отверстий. Ничего. Просто старый, рассохшийся сундук. Она открыла его. Внутри было пусто. Абсолютно, совершенно, безнадёжно пусто. Даже пыли не было — как будто сундук никогда не использовали. Как будто его поставили сюда просто для того, чтобы он стоял. Как будто он был жестокой шуткой того, кто создавал этот подземный лабиринт. Девушка замерла на месте, глядя в пустую утробу сундука. Долгое, тяжёлое молчание повисло в чулане. Только где-то позади, в комнате с пригвождённым солдатом, едва слышно скрипел старый стол — нежить всё ещё пыталась освободиться. Она закрыла глаза. Медленно, очень медленно вдохнула носом воздух и так же медленно выдохнула. Беззвучно. Но губы её — карминовые, яркие, — сложились в слово, которое она не могла произнести. Оно читалось по губам так ясно, как если бы она выкрикнула его во всю глотку. Превосходно. Её тяжёлая схватка с Падшим солдатом Фейрвуда — весь этот изнурительный танец со смертью, перекаты, прыжки, обезглавливание, борьба за двуручник, хирургическое отсечение конечностей — всё это было абсолютно, стопроцентно, безукоризненно бессмысленным. Можно было просто пройти мимо. Или запереть его в комнате. Или вообще не открывать каменную дверь. Но нет. Она, повинуясь какому-то воинственному инстинкту, ввязалась в смертельный бой с нежитью, которую невозможно убить, потратила силы, едва не потеряла голову — в буквальном смысле, — и всё ради чего? Ради пустого сундука в каменном чулане. Девушка поднялась с колена. Закрыла сундук — аккуратно, почти нежно, как закрывают крышку гроба над дорогим покойником. Повернулась и пошла обратно в комнату. Падший солдат по-прежнему лежал на столе, пригвождённый собственным мечом. Безрукий. Беспомощный. Жёлтые огоньки в пустых глазницах уставились на неё. Ей показалось — всего на мгновение, — что в этих огоньках мелькнуло что-то похожее на сочувствие. Или на насмешку. Или на тихое, мёртвое веселье. Она прошла мимо него к дальней стене. Больше в этой комнате ничего не было. Только каменный завал там, где когда-то, возможно, был проход — теперь заложенный обломками скалы и непроходимый. Она обернулась. Оставался только один путь — обратно. Через каменную дверь, вверх по тёмному коридору, обратно к призрачному старику. Она задержалась у выхода. Бросила взгляд на солдата. Тот смотрел на неё всё с тем же нечитаемым выражением в глубине пустых глазниц. — ... — беззвучно произнесла она. Губы её дрогнули в тени усмешки — усталой, горьковатой. И она шагнула обратно в тёмный коридор, начиная долгий подъём. Она поднималась обратно тем же путём — через тёмный коридор, мимо оплывших факелов, всё выше и выше, пока не вышла в главный зал пещеры. Каменные гробницы двумя ровными рядами уходили вглубь. Свечи в канделябрах всё так же горели тусклым, дрожащим светом. Ничего не изменилось. Время здесь, казалось, остановилось — или вовсе не существовало. Старик сидел на том же стуле, в той же позе. Призрачная фигура в аристократическом камзоле, безмолвная и неподвижная, как надгробная статуя. Крючковатый нос, глубокие морщины, длинные пальцы на набалдашнике трости. Взгляд устремлён вниз, в ответвление пещеры — туда, откуда она только что вернулась. Девушка подошла и встала прямо перед ним. Заслонила собой ответвление. Никакой реакции. Она помахала рукой у него перед лицом — ладонь прошла сквозь призрачную плоть, не встретив сопротивления, лишь лёгкий холодок коснулся кожи. Ничего. Старик смотрел сквозь неё, как смотрят сквозь пустое место. Она опустила руку. Бесполезно. Какое-то время она просто стояла, разглядывая призрачного аристократа. Мысли проносились в ее голове — те самые мысли, которые возникали сами собой, без спроса, без усилий: Зачем всё это? Часовня, Уродливый Отпрыск, смерть и воскрешение в этой пещере. Падший солдат, с которым она сражалась впустую. Пустой сундук. Что она должна понять? Чему научиться? Что вспомнить? Ответов не было. Только тишина и неподвижный старик. Она вздохнула — беззвучно, одними плечами — и повернулась, чтобы уйти. Может быть, к той двери, которую она заметила раньше, — деревянной двери, ведущей из пещеры наружу, прочь из этого склепа. И тогда старик заговорил. «Отважная душа.» Голос был тот же — сухой шелест страниц, тихий и вездесущий. Девушка замерла на полушаге. Медленно обернулась. Старик не изменил позы. Он по-прежнему смотрел вниз, в ответвление пещеры. Но говорил он — ей. Теперь в этом не было сомнений. «Ты научилась и вспомнила.» Научилась? Вспомнила? Она нахмурилась. Чему она научилась? Что нежить не умирает? Что битва может быть бессмысленной? Что пустые сундуки — насмешка судьбы? Или, может быть, урок был в чём-то другом? В том, что она не сдалась, даже когда поняла, что врага невозможно убить? В том, что нашла способ обезвредить, а не уничтожить? Или в том, что приняла бессмысленность своей победы и не стала рвать на себе волосы от досады? Она не знала. Но старик, казалось, знал. «За это, — произнёс он после долгой паузы, — я дарую тебе это.» Призрачная рука медленно, торжественно поднялась от набалдашника трости. Пальцы разжались. И из пустоты, из самого воздуха, в ладони старика материализовалась бутылка. Она была стеклянной, тёмно-зелёного стекла, с длинным горлышком, запечатанным тёмным воском. Внутри плескалась густая жидкость — рубиновая, почти чёрная в тусклом свете свечей. Этикетки не было. Только стекло, воск и вино. Вино. Старик протянул бутылку ей — и она повисла в воздухе, поддерживаемая невидимой силой, на уровне её груди. Девушка смотрела на неё долгим, нечитаемым взглядом тёмных глаз. Бутылка вина. Награда. За сражение, которое оказалось бессмысленным. За урок, которого она не поняла. За воспоминания, которых у неё не было. Она протянула руку. Пальцы сомкнулись на холодном стекле. Бутылка обрела вес — настоящий, физический, твёрдый. Девушка подняла глаза на старика. Хотела спросить — зачем? Почему вино? Что в нём особенного? Но старик снова замолчал. Рука его вернулась на набалдашник трости, взгляд упёрся в темноту прохода. Он стал таким же неподвижным и безмолвным, как прежде. Разговор был окончен. Она постояла ещё мгновение, разглядывая бутылку в своей руке. Пожала плечами — жест вышел почти философским. Убрала вино в рубашку. Затем развернулась и медленно пошла через ряды каменных гробов к деревянной двери на другом конце пещеры. Туда, где, возможно, её ждал выход. Или новое испытание. Или очередной пустой сундук. В конце концов, у неё теперь есть бутылка вина. А это уже больше, чем ничего. Девушка замерла у выхода из пещеры, положив ладонь на шершавое дерево двери. Пальцы ощутили холод старых, рассохшихся досок, грубую фактуру железа кованых полос. За этой дверью могло быть что угодно — спасение, смерть, новая ловушка или бесконечная пустота. Она больше ничему не удивлялась. Она отступила на шаг, перехватывая ржавый короткий меч поудобнее. Правая нога скользнула назад, левая чуть согнулась в колене, корпус развернулся вполоборота. Боевая стойка вышла сама собой — тело помнило то, чего не помнил разум. Мышцы напряглись, готовые взорваться движением в любую сторону. Дыхание выровнялось — медленное, поверхностное, бесшумное. Она резко толкнула дверь плечом и выставила меч перед собой, готовая к атаке. Ничего. За дверью открывался коридор. Не пещерный проход — а именно коридор, сложенный из тёмного, почти чёрного камня, с ровным полом и высоким сводчатым потолком, теряющимся во мраке. Факелы здесь не горели, но стены сами источали слабое, призрачное свечение — бледно-голубое, мертвенное, как свет далёких звёзд в безлунную ночь. Его хватало ровно на то, чтобы видеть очертания, но не детали. Коридор уходил вперёд, в темноту, насколько хватало глаз. И в самом его конце — далеко, очень далеко — угадывались очертания гигантских каменных створок. Таких же, как те, что она открыла перед боем с Падшим солдатом. Массивные, в два человеческих роста, из серого, грубо отёсанного камня, без единой надписи или украшения. Непреодолимые для обычного человека. Она прищурилась, оценивая расстояние. Ярдов двести, не меньше. Прямой, пустой коридор. Ни ответвлений, ни ниш, ни дверей по сторонам. Только камень, призрачный свет и далёкие створки в конце. Ловушка? Возможно. Устроить засаду в таком месте проще простого. Или, наоборот, создатели этого места намеренно оставили прямой путь — чтобы испытуемый не отвлекался, не петлял, не искал обходных путей. Иди вперёд. Открывай дверь. Проходи дальше. Она уже собиралась сделать первый шаг, когда замерла на месте, будто наткнувшись на невидимую стену. Мысль пришла внезапно — холодная, острая, как укол иглы под ребро. Одна из тех мыслей, что рождаются где-то в глубине сознания, куда нет доступа логике, но где обитает нечто более древнее и безошибочное. Интуиция. Чутьё. Назовите как угодно. «А что, если сундук не был пуст? Что, если вещь просто скрыта магией?» Она застыла, глядя в темноту коридора невидящим взглядом. В голове прокручивались факты — те немногие, что у неё были. Сундук был пуст. Абсолютно, безукоризненно пуст. Но в нём не было даже пыли. Вот что её зацепило. Тогда, в чулане, она заметила это краем сознания, но не придала значения — слишком была раздосадована, слишком устала после боя. Теперь же эта деталь всплыла и вцепилась в разум мёртвой хваткой. В пещере всё покрыто вековой пылью. Гробницы, канделябры, пол, даже плечи призрачного старика — на всём лежал толстый, нетронутый слой серого праха. Воздух был сухим и пыльным, каждый шаг поднимал крошечные облачка. А сундук внутри был чистым. Ни пылинки. Ни соринки. Как будто его только что протёрли — или как будто что-то невидимое занимало его внутреннее пространство, не давая пыли осесть на дно. Сердце пропустило удар. Не от страха — от предвкушения. Она резко развернулась и пошла обратно через пещеру. Мимо каменных гробниц, мимо канделябров с оплывшими свечами, мимо призрачного старика, который всё так же сидел на своём стуле, недвижимый и безмолвный, устремив взгляд в темноту. Она прошла сквозь ответвление пещеры — вниз, в узкий коридор, туда, где чадили редкие факелы и где воздух становился всё холоднее и влажнее. Каменная дверь всё ещё была приоткрыта — та самая щель, в которую она протискивалась, казалось, целую вечность назад. Она скользнула внутрь. В комнате ничего не изменилось. Разбитые бочки, перевёрнутые ящики, стол, к которому она пригвоздила Падшего солдата. Солдат всё ещё был там — лежал на столешнице, пришпиленный собственным двуручным мечом, безрукий, беспомощный. Жёлтые огоньки в пустых глазницах вспыхнули, едва она вошла, но она даже не взглянула в его сторону. Не за ним она пришла. Она прошла мимо, в тесный каменный чулан, и опустилась на колени перед сундуком. Маленький. Простой. Деревянный, без единого украшения. Крышка всё так же чуть перекошена, петли всё так же проржавели. С виду — ничем не примечательный ящик, пустой и бессмысленный. Но теперь она смотрела на него иначе. Не как на насмешку судьбы — как на загадку. Девушка протянула руки и снова открыла сундук. Медленно, осторожно, вглядываясь в расширяющуюся щель между крышкой и корпусом. Пусто. То же самое чёрное, пустое нутро. То же самое ощущение бессмысленности. Она опустила левую руку внутрь, провела ладонью по деревянному дну. Пальцы ощутили лишь гладкое, сухое дерево — ни пыли, ни щепок, ни малейшего намёка на то, что здесь когда-либо что-то лежало. Она уже собиралась отдёрнуть руку, когда в голову пришла вторая мысль. Такая же внезапная, такая же чужая и одновременно своя. «Магия сокрытия очень плохо работает с ожиданием». Знание всплыло, как и раньше — без источника, без объяснения, просто готовый факт, вложенный в её сознание чьей-то невидимой рукой. Она не знала, откуда это известно. Не помнила, чтобы когда-либо изучала магию или сталкивалась с ней. Но знание было здесь — твёрдое, уверенное, не подлежащее сомнению. Магия сокрытия создаёт иллюзию пустоты. Она обманывает взгляд, осязание, даже магическое зрение — но она не может обмануть ожидание. Если ты точно знаешь, что предмет там есть, если ты предвосхищаешь его наличие всем своим существом, иллюзия даёт трещину. Она рассчитана на невнимательных, на торопливых, на тех, кто заглянет в сундук один раз, выругается и пойдёт дальше. Но если вернуться... если открыть медленно, с намерением, с уверенностью, что внутри что-то есть... Она закрыла сундук. Положила ладони на крышку. Прикрыла глаза, выравнивая дыхание. «Там что-то есть. Я знаю это. Я ожидаю это увидеть». Она начала открывать сундук снова — но теперь иначе. Не резким движением, не с досадой или любопытством, а медленно, очень медленно, дюйм за дюймом, вглядываясь в расширяющуюся щель с абсолютной, непоколебимой уверенностью. Когда крышка поднялась наполовину, она увидела это. Мерцание. Крошечное, едва заметное — тонкая серебристая рябь, пробежавшая по поверхности пустоты, как дрожь воды от упавшей капли. Оно длилось лишь мгновение, но этого хватило. Иллюзия треснула, и сквозь неё проступили очертания. Девушка резко, одним движением откинула крышку до конца. Сундук больше не был пуст. В нём лежали доспехи. Комплект тяжёлых доспехов, аккуратно сложенных — так, как складывают одежду заботливые руки старого слуги. Нагрудник, наплечники, наручи, поножи, латные перчатки, сабатоны. Всё из тёмной, почти чёрной стали, матовой, не блестящей в скупом свете. Ни гравировок, ни украшений, ни гербов — только чистый, утилитарный металл, созданный для одной-единственной цели: защищать. И всё же в этой суровой простоте было что-то величественное. Что-то, говорившее о дисциплине, о выдержке, о несломленном духе. Она опустила руку и коснулась нагрудника кончиками пальцев. Металл был холодным — холоднее, чем камень пещеры, холоднее, чем воздух вокруг, — но прикосновение не вызвало отторжения. Наоборот: по коже пробежала лёгкая, почти приятная дрожь. И тогда пришло знание. «Тяжёлый комплект доспехов солдат Фейрвуда. Солдаты Фейрвуда носили тяжёлые доспехи из-за многочисленных нападений крауфенов». Слова вспыхнули в сознании — чёткие, холодные, безликие, как запись в военном архиве. Крауфены. Кто или что это? Она не знала. Название было чужим, незнакомым, но оно несло с собой смутный, тёмный отзвук угрозы. Что-то опасное. Что-то, от чего требовалась тяжёлая броня. Она вытащила нагрудник из сундука и осмотрела его. Тяжёлый. Очень тяжёлый — из толстой стали, способной выдержать прямой удар копья или зазубренного меча Уродливого Отпрыска. Внутренняя сторона была обита чем-то мягким — не то кожей, не то плотной тканью, — чтобы смягчать удары и не натирать тело. Нагрудник был явно рассчитан на мужскую фигуру: широкие плечи, мощная грудная клетка, узкие бёдра. Солдаты Фейрвуда, судя по всему, были людьми крупными и сильными. Прямо как Падший солдат в соседней комнате. Она обернулась и бросила взгляд через плечо — туда, где на столе лежал пригвождённый мертвец. Его доспехи, те, что ещё оставались на нём, были разбиты, проржавели, превратились в лохмотья металла и кольчуги. Но когда-то, возможно, они выглядели так же. Тёмная сталь. Простота. Функциональность. Ничего лишнего. Девушка снова повернулась к сундуку и вытащила остальные части доспехов. Наплечники — массивные, но с хитроумными сочленениями, позволявшими сохранять подвижность рук. Наручи — длинные, закрывавшие предплечья до самых костяшек. Поножи — тяжёлые, но с анатомическими изгибами под коленями. Латные перчатки с шарнирными пальцами. Сабатоны — стальные башмаки с заострёнными носами. Полный комплект. Ни одна часть не отсутствовала. Она выложила все части доспехов на каменный пол перед собой и села, скрестив ноги, глядя на них с холодной, аналитической сосредоточенностью. Стоит ли надевать их сейчас? Она посмотрела на себя. Рубашка с широким вырезом, открывавшая шею и ключицы. Льняные штаны, заправленные в соломенные сандалии. Ржавый короткий меч, заткнутый за пояс. Ни щита, ни шлема, ни кольчуги. Единственная её защита — подвижность. Лёгкость. Способность уклоняться, перекатываться, проскальзывать под ударами и заходить с флангов. Именно это спасло её в бою с Уродливым Отпрыском. Именно это позволило продержаться против Падшего солдата — одного из тех, кто при жизни явно был мастером меча. Если она наденет тяжёлые доспехи, она потеряет это преимущество. Станет медленнее. Тяжелее. Громче — каждый шаг будет отдаваться звоном стали о камень, предупреждая врагов за сотню ярдов. Она уже не сможет перекатываться, не сможет прыгать, не сможет танцевать на грани смерти так, как танцевала до сих пор. Но взамен она получит защиту. Настоящую, серьёзную защиту — такую, которая выдержит удар зазубренного меча Уродливого Отпрыска, стрелу-пику, выпущенную из исполинского лука, удар двуручного меча Падшего солдата в соседний комнате. С этими доспехами она сможет принимать удары, а не только уклоняться от них. Сможет стоять на месте и держать строй — если, конечно, будет с кем его держать. Вопрос в другом: есть ли у неё оружие, достойное такой брони? Она снова посмотрела на ржавый короткий меч. Жалкое зрелище. С таким оружием тяжёлые доспехи — не преимущество, а гроб. Она станет медленной черепахой, которая не может ни догнать, ни ударить как следует. Противники просто возьмут её измором, кружа вокруг, пока она не выдохнется. Нет. Сейчас не время. Она аккуратно сложила все части доспехов обратно в сундук. С тем же уважением, с каким воин складывает доспехи павшего товарища. Опустила крышку. Провела ладонью по шершавому дереву. «Я вернусь за вами», — подумала она. — «Когда найдётся оружие, достойное вас». Она поднялась с колен. Отряхнула ладони от несуществующей пыли и в последний раз оглядела чулан. Теперь он не казался ей насмешкой. Теперь это была сокровищница — тайник, ожидающий своего часа. Девушка вышла из чулана в главную комнату. Падший солдат всё так же лежал на столе, глядя на неё жёлтыми огоньками из пустых глазниц. Ей снова почудилось что-то в этом взгляде — не ярость, не голод, а странное, почти человеческое любопытство. Или, может быть, покой? Она остановилась у стола. Посмотрела на иссушенное лицо — красивое даже в смерти, с правильными чертами, высоким лбом, тонким носом. Широкие плечи. Мускулистый торс. Длинные ноги. Тот самый типаж, который она отметила с первой секунды боя. «Ты знал про доспехи? — подумала она, глядя в пустые глазницы. — Ты охранял их? Или просто оказался здесь случайно, как и я?» Ответа не было. Солдат просто смотрел на неё — и молчал. И в этом молчании ей снова почудился покой. Девушка склонила голову — короткий, почти неуловимый жест уважения, — и направилась к каменной двери, ведущей обратно в коридор. Она протиснулась в щель между створами. Поднялась по тёмному проходу обратно в пещеру. Прошла мимо призрачного старика — тот всё так же сидел, неподвижный, безмолвный, с устремлённым вниз взглядом. Пересекла зал с каменными гробницами. Снова подошла к деревянной двери, ведущей в длинный коридор. Здесь она остановилась. Обернулась. Бросила взгляд через плечо — туда, где остались гробницы, свечи, призрачный старик в аристократическом камзоле. «Отважная душа, — сказал старик. — Ты научилась и вспомнила». Она всё ещё не знала, чему именно научилась. Может быть, тому, что не всякая победа достаётся клинком? Что иногда нужно вернуться назад, чтобы найти сокрытое? Что ожидание и уверенность ломают магию иллюзий? Что у неё, оказывается, есть вполне конкретные предпочтения по части мужских фигур и что эти предпочтения никуда не делись даже после потери памяти? Она усмехнулась — беззвучно, одними уголками губ. Карминовая усмешка на бледном лице мелькнула и исчезла. Затем она отвернулась, вскинула ржавый меч, расправила плечи и шагнула в длинный, залитый призрачным светом коридор. Впереди её ждали каменные двери — такие же, как те, что она открыла раньше. Тяжёлые, неодолимые для обычного человека. Но она уже знала, что справится. Знала, что мышцы не подведут, что тело помнит, как напрягаться, как толкать, как преодолевать сопротивление камня. С этой мыслью она двинулась вперёд — лёгкой, скользящей походкой охотника, с мечом в опущенной руке и холодной уверенностью во взгляде тёмных, глубоко посаженных глаз. Где-то под сердцем разгорался знакомый жар — тот самый, о котором говорил старик. Жажда битвы. Жажда узнать, что дальше. А в рубашке, у самого сердца, покоилась бутылка тёмно-зелёного стекла с рубиновой, почти чёрной жидкостью внутри. Награда старика. И с каждым шагом по мерцающему коридору девушка чувствовала: что-то меняется. Не вокруг — внутри. Словно кусочки разбитой мозаики медленно, неумолимо встают на место. Она ещё не видела целой картины, но уже знала: когда картина соберётся полностью, она вспомнит всё. А пока — вперёд. К каменным дверям. К новым битвам. К новым загадкам. К новым, возможно, пустым сундукам, которые только притворяются пустыми. Она толкнула дверь в конце коридора, и камень послушно заскрежетал под её руками. Такой же тяжёлый, такой же неподатливый — но теперь она знала свою силу и не сомневалась ни на миг. Мышцы напряглись, пот выступил на висках — и створка подалась, открывая проход. Девушка скользнула внутрь, поднимая меч и осматриваясь. Это был склеп. Маленький — до странности маленький после бесконечных коридоров и пещер. Четыре стены, сложенные из тех же тёмных, почти чёрных каменных блоков, что и коридор позади. Потолок низкий, давящий, увенчанный единственным замковым камнем, с которого свисали окаменевшие нити паутины. Воздух был спёртым, сухим и холодным — так пахнет в местах, куда веками не ступала нога живого. Но главное — гробы. Их было четыре. Они стояли по углам склепа, ориентированные изголовьями к центру, как стрелки компаса, указывающие на невидимый полюс. Каждый гроб был высечен из цельного камня — серого, грубозернистого гранита, — но при этом обитые платиновыми полосами. Металл тускло мерцал в призрачном свечении стен, и это мерцание придавало склепу странный, почти торжественный вид. Платина не потускнела, не покрылась патиной — она сияла ровным, холодным блеском, словно её только вчера отполировала рука заботливого слуги. Эта роскошь была чужеродной здесь, в подземелье, полном пыли и тлена. И ещё — железная дверь. Она находилась в стене напротив входа, через который она пришла. Массивная, из цельного листа почерневшего металла, с рядом вертикальных заклёпок по периметру. Ни ручки, ни кольца — только замочная скважина, узкая и глубокая, похожая на прищуренный глаз. Рядом с дверью, прямо в каменной кладке, темнело небольшое углубление — ниша, достаточно глубокая, чтобы в ней поместился человеческий череп. Сейчас ниша была пуста. Девушка опустила меч. Опасности не было — по крайней мере, явной. Только тишина, только мерцание платины, только тени от гробов, колышущиеся на границе зрения. Она обвела склеп взглядом. Выходов было два: каменная створка позади (обратный путь — не вариант, она это чувствовала) и запертая железная дверь. Значит, сначала — гробы. Она подошла к первому — тому, что стоял слева от входа. Крышка была тяжёлой, но не притёртой намертво. Девушка упёрлась ладонями в холодный гранит, толкнула — и камень поддался на удивление легко, словно его смазали невидимым маслом. Крышка съехала в сторону, открывая утробу гроба. Внутри лежал скелет. Человеческий. Крупный — при жизни этот мужчина был явно высок, широк в кости. Кости хранили остатки благородной осанки: позвоночник прямой, плечи развёрнуты, руки сложены на груди — правая поверх левой, как у рыцаря на надгробном изваянии. Череп был повёрнут к ней, пустые глазницы смотрели в потолок склепа, и в этом взгляде не было ни угрозы, ни мольбы — только бесконечное, каменное спокойствие. Зубы сохранились все до единого. На указательном пальце правой руки темнело кольцо — массивное, с мутным красным камнем, слишком тяжёлое для обычного украшения. Перстень-печатка, возможно. Но одежда… То, что осталось от неё, было жалким зрелищем. Дорогой бархат, когда-то тёмно-синий, расшитый серебряной нитью, превратился в лохмотья, изъеденные молью и временем. Камзол свисал клочьями, кружевной воротник расползся в труху, штанины зияли дырами, сквозь которые проглядывали голые берцовые кости. Саван из выцветшего шёлка, покрывавший тело до колен, был испещрён ржавыми пятнами и мелкими, словно от кислоты, дырами. Богатство, обратившееся в прах. Девушка некоторое время смотрела на скелет. Знатный человек, подумала она. Воин или вельможа — судить трудно, но перстень и осанка говорили о высоком положении. Когда-то он повелевал, сражался, носил это кольцо на пальце живой, тёплой руки. Теперь — просто кости в истлевшей одежде. Она перешла ко второму. Второй гроб открылся с тем же неестественно лёгким скрежетом. Пусто. Абсолютно, девственно пусто. Ни костей, ни праха, ни клочка одежды — только гладкое каменное дно, такое чистое, будто его вылизали. Ни пылинки. Ни соринки. Гроб ждал — и это ожидание было куда более зловещим, чем любой мертвец. Девушка нахмурилась. Закрыла крышку. Открыла снова — медленно, как училась с сундуком, с ожиданием, с уверенностью, что внутри что-то есть. Никакой магии сокрытия. Гроб был пуст по-настоящему. Он ждал кого-то живого. Или кого-то ещё не умершего. Она задвинула крышку и перешла к третьему гробу. Крышка подалась. Внутри было нечто… неожиданное. Картошка. Десятки, может быть, сотни клубней, заполнявших утробу гроба почти доверху. Когда-то они, наверное, были свежими — плотными, золотисто-коричневыми. Теперь это была гнилая, почерневшая масса, сочащаяся липкой, вонючей жижей. Запах ударил в ноздри — сладковато-гнилостный, удушливый, — и девушка невольно сморщила нос. Ротки гнили облепили клубни плесенью — серо-зелёной, пушистой, шевелящейся от движения воздуха. Отдельные ростки — бледные, слепые, тянущиеся в никуда — пробивались сквозь щели между клубнями. Она быстро задвинула крышку. Запах остался в воздухе, липкий и приторный. Картошка. В платиновом гробу. Она покосилась на скелет в первом гробу, словно ожидая от него объяснений. Скелет безмолвствовал. И, наконец, четвёртый гроб. Она подошла к нему с тем же холодным, аналитическим спокойствием — но, едва её пальцы коснулись крышки, что-то изменилось. Воздух вокруг четвёртого гроба был другим — более тёплым, более плотным, насыщенным каким-то странным, едва уловимым трепетом. Как будто сам камень дышал. Она открыла крышку — и замерла. Внутри был прах. Но не серый, не тусклый, не мёртвый. Он светился. Мягкое, переливчатое сияние поднималось из утробы гроба — неяркое, но чистое, как свет далёкой звезды. Цвет его менялся, перетекая из тёплого золота в холодную голубизну, из голубизны — в нежный, прозрачный зелёный, из зелёного — в едва заметный аметистовый оттенок. Это был не просто светящийся порошок — это была живая, дышащая субстанция, состоящая из мириадов крошечных светящихся частиц, каждая величиной с пылинку. Они находились в постоянном, медленном движении: кружились, поднимались, оседали, свивались в крошечные вихри и снова распадались, словно подчиняясь неслышной музыке. Девушка смотрела в гроб, не отрываясь. Свечение завораживало, гипнотизировало, манило опустить руку в эту светящуюся пыль, погрузить пальцы в холодное, переливчатое сияние. Что-то в этом прахе было неправильное, чужое — но одновременно до странности знакомое. Как песня, которую слышал в детстве, а потом забыл слова, но помнишь мелодию. И тогда пришло знание. Оно всплыло в сознании не словами — картинками, ощущениями, пониманием. Таким же холодным и точным, как все предыдущие откровения, но на этот раз — более… личным. Будто она сама когда-то владела этим знанием и теперь лишь вспоминала. Прах — это духи. Не прах в смысле «останки умершего». Это — духи. Существа. Они были живыми. Они и сейчас живые, просто по-другому. Каждая светящаяся пылинка — это искра сущности, семя духа, ожидающее призыва. Их можно вызвать. Призвать к бою, к защите, к нападению. Они будут сражаться на стороне призывальщика, повинуясь его воле — или не повинуясь, если призывальщик слаб. Знание разворачивалось перед ней, как свиток. Призываемые духи различаются. По характеристикам — силе, скорости, живучести. По поведению — есть агрессивные, бросающиеся в бой без оглядки. Есть защитные, держащие строй. Есть капризные, своенравные, откликающиеся только на зов тех, кто пришёлся им по душе. Есть и такие, что требуют жертв — и тогда призыв вытягивает здоровье из самого призывальщика, обращая его жизненную силу в силу духа. Чем мощнее дух, тем выше цена. Призови слишком сильного — и можешь умереть сам, не дождавшись удара врага. Призыв праха возможен только с помощью особых магических практик. И тут знание оборвалось. Она стояла над гробом, глядя на светящийся прах, и в её тёмных глазах отражалось его переливчатое сияние. Особые магические практики. Какие? Как? У неё не было ни книги, ни наставника, ни даже голоса, чтобы произнести заклинание. Она немая. Она не может призвать духа словом. Что же тогда? Жест? Кровь? Мысль? Она ничего не помнила о магии, но тело… тело помнило ли? Или, может быть, не тело, а то место в душе, откуда приходят знания? Она медленно протянула руку к праху. Остановила ладонь в дюйме от светящейся поверхности. Частицы закружились быстрее, словно почувствовав её близость, потянулись к пальцам крошечными светящимися нитями. Тепло. От праха шло тепло — не обжигающее, а мягкое, как дыхание спящего зверя. Она опустила руку. Крышка гроба сдвинулась обратно, и светящийся прах снова оказался заточён в камень и платину. Девушка выпрямилась. Оглядела склеп. Четыре гроба: знатный скелет, пустота, гнилая картошка, светящийся прах. И запертая железная дверь. Она подошла к двери. Провела пальцами по чёрному металлу, ощущая холод и грубую фактуру кованой поверхности. Замочная скважина была глубокой, сложной формы — не простой ключ, а что-то другое. Она прищурилась, пытаясь понять механизм, и тут её взгляд снова упал на первый гроб. На скелет. На перстень-печатку на его пальце. Она вернулась к гробу знатного мертвеца. Некоторое время смотрела на кольцо, потом аккуратно, сняла его с костяного пальца. Кольцо оказалось тяжёлым, тёплым от свечения стен. Красный камень в нём — она только теперь разглядела, что это гранат, глубокого, кровавого оттенка, — был вырезан в форме сложного символа, похожего на переплетённые буквы или на стилизованный ключ. Она подошла к двери. Вставила перстень в замочную скважину. Камень вошёл идеально — с тихим, удовлетворённым щелчком. Она повернула. Механизм внутри двери заскрежетал — тяжёло, неохотно, словно просыпаясь после тысячелетнего сна. Заклёпки на поверхности дрогнули и начали вращаться, каждая в своём направлении. Дверь раскололась посередине вертикальной трещиной, которой прежде не было, и обе половинки медленно, величественно разъехались в стороны, открывая проход. За дверью была не тьма. Там был свет — яркий, золотой, живой. Он лился откуда-то сверху, заливая пространство, и от этого света девушка, привыкшая к полумраку подземелий, на мгновение зажмурилась. А когда открыла глаза, увидела ступени. Широкую лестницу из белого камня, уходящую вверх, к арке, за которой угадывалось небо — настоящее, дневное небо, затянутое лёгкой дымкой облаков. Она постояла на пороге, глядя ввысь. Где-то там, наверху, был мир. Тот самый мир, о котором она ничего не помнила, но который, возможно, помнил её. Там ждали Фейрвуд, крауфены, Уродливые Отпрыски — все названия, всплывающие в её сознании без объяснений. Там ждали битвы, уроки и, возможно, ответы. Она поправила ржавый меч за поясом. Проверила фляги за пазухой: две фиолетовых, две белых. Бутылка вина от старика по-прежнему покоилась у сердца. И теперь — новое приобретение: светящаяся искра, спрятанная где-то глубоко внутри, ждущая своего часа. Девушка шагнула на первую ступень. И начала подъём. К свету. К небу. К тому, что ждало её снаружи. Последняя ступень. Арка. Свет — ослепительный, тёплый, пахнущий ветром и травой и чем-то ещё, чему она не знала названия, но что показалось ей смутно знакомым. Она перешагнула порог — и мир раскрылся перед ней.