На школьном дворе светило солнце

Мы столкнулись возле помойки. Буквально. Хотя в нашем районе мало кто выносит мусор по вечерам. Обычно это утренняя мантра: причёсанные, отглаженные люди бредут как зомби на автобусную остановку с вонючими пакетами и синхронно кидают их в баки слева от домов. То, что мы с Феликсом повстречались здесь, под звёздами, — исключительно счастливое стечение обстоятельств. Венера в пятом доме. Айрин готовила лосося и сказала, что не хочет спать с рыбьей головой. Спасибо, меня так ещё никто не называл. Однако, сейчас я был очень доволен. Ведь Феликс стоял передо мной. Лохматый, мятый, в шлёпках, с белым электрическим чайником в руках. Я тоже, впрочем, не готовился к выходу в свет. Моя растянутая майка говорила сама за себя. — В чём он провинился? — спросил я вместо приветствия и кивнул на чайник. — Сдох, — поздоровался Феликс. — М-м, — выразил я свои соболезнования. Мы постояли ещё немного. Феликс вздохнул, пристроил чайник на край помойки — не в бак, а рядом, как будто давал ему шанс на перерождение, — и махнул мне рукой. Я махнул в ответ. Мы разошлись по параллельным тротуарам: он к своему подъезду, я — к своему. А потом я остановился. Чайник. У нас в кладовке лежал чайник. Теща подарила его нам на новоселье шесть лет назад — стеклянный, с подсветкой, абсолютно ненужный, потому что у нас уже был нормальный чайник (и, к слову, работал до сих пор). Айрин хотела его продать, но я сказал: «Оставь, вещь хорошая, пригодится». И с тех пор он пылился в подвале, как немой укор моему накопительству. Я ещё никогда так не радовался тёщиным подаркам, как в эту минуту. Я перебежал улицу быстрее, чем мой мозг успел сформулировать вопрос: «Крис, ты вообще понимаешь, что ты делаешь?». Понимал. И не понимал одновременно. Но ноги уже несли меня к парню, ради которого я записался в спортзал. — Феликс! — крикнул я, догоняя его у самой двери подъезда. — Стой. Он обернулся. Бровь приподнялась. — У меня есть чайник, — выпалил я. — В подвале. В кладовке. В коробке. Новый почти. — Почти новый — это как? — Это значит, что его никто никогда не включал. Но он должен работать. Стеклянный, с подсветкой. Феликс помолчал. Размышлял. — С подсветкой, — повторил он. Взвешивал. Стоит ли соглашаться на мое провокационное предложение или что? Вдруг я предлагаю нечто незаконное. В подвале. Поздним вечером. — Так что, — не вытерпел я. — Хочешь? Он оглядел меня — мятого, в растянутой майке. И улыбнулся. — Хочу. А ты уверен, что хочешь спускаться в подвал? Там наверняка темно и пыльно. — Я готов рискнуть. — Тогда пошли. Мы спустились в подвал. Тёщин чайник нашёлся в кладовке на верхней полке, за коробкой с ёлочными игрушками и старым пылесосом, который не работал примерно с моего тридцатилетия и стоял тут скорее как талисман. Я пододвинул стремянку, полез, попутно стряхивая с коробки кладбищенскую пыль. Феликс чихнул. — Держи, — я протянул ему коробку. Он взял. Наши пальцы соприкоснулись. Феликс не отдёрнул руку. И я не отдёрнул. Чайник требовал предельной осторожности. Стеклянный, как-никак. — Спасибо, — сказал он. И после паузы, глядя не на коробку, а на меня: — Надо бы проверить, работает ли. Зайдешь? На чай. Вдруг он тоже сдох, как мой. Будешь свидетелем. Ох. Котенок. Это же… я даже мечтать не мог. Что ты со мной делаешь? — Ну… — протянул я. Гренландская полярная акула. Самая медлительная рыба в мире. Её нервная система и процессы мышления максимально заторможены, чтобы сохранять энергию в холодных водах. Этот факт я вычитал, когда Тим начал интересоваться морскими жителями. Видите, пригодилось. Он все смотрел на меня — я все больше чувствовал себя идиотом. — Логично, — сказал я наконец. — Чайник надо проверить. Вот так я и оказался в квартире Феликса. Это была студия. Небольшая, но уютная — насколько может быть уютной квартира, в которой живёт человек, не ждавший гостей. Прихожая была завалена коробками из-под техники: новенькие, глянцевые, от ноутбуков и планшетов, они громоздились башенками на пуфе и тумбочке. Он что, перепродаёт это? Или просто коллекционирует коробки? Я постеснялся спросить. Сбоку в комнате — маленькая кухня. Её подсветка была единственным источником света. Феликс не стал включать верхний свет. Да кому он нужен? Интимный полумрак больше подходит для полевого испытания кухонной техники. Все логично: чайник-то с подсветкой! Посреди комнаты стоял разложенный диван — он заменял кровать. Феликс, проходя мимо, быстро расправил скомканное одеяло — типа заправляя ложе. Я сделал вид, что не заметил. У самой балконной двери располагалась гостиная зона: книжная полка, два пуфа и напольный торшер — выключенный. Ноги к полу не прилипали, носков по углам не валялось. Верх мужицкой хозяйственности. Я оценил. — Располагайся, — сказал Феликс, проходя к кухонной зоне. Я сел на пуф. Провалился глубже, чем ожидал. Пока выбирался, Феликс уже распаковал коробку, налил воду, включил. Чайник загудел, и по его стеклянному боку поползли пузырьки. Подсветка загорелась синим. — Живой, — констатировал Феликс. — Повезло, — сказал я. — Кому? — он бросил на меня быстрый взгляд. В голове возник вихрь самых остроумных ответов, и я начал перебирать, какой же из них выбрать. Я же мастер слов. Сейчас поражу его своим искрометным юмором и смекалкой. Я не ответил. А он и не ждал. Или отчаялся ждать. Не знаю. Он заварил чай — имбирный с мятой, из пакетика, но пахло вкусно. Протянул мне кружку и сел рядом на второй пуф. Близко. В этой квартире вообще всё было близко. — Так чем ты занимаешься? — спросил я, просто чтобы что-то спросить. — Я копирайтер, — сказал он. — Фрилансер. Пишу коммерческие тексты для сайтов. Мой друг умеет верстать и продвигать, а я пишу. Когда есть время, пишу научно-популярные статьи в разные журналы. Про технологии и как они поработят мир. — Иронично, — заметил я. — У тебя сначала наушники сломались, теперь чайник. Технологии явно дают сдачи. Он усмехнулся. — Не говори. Дальше, наверное, ноутбук. Или я сам. А ты? — Проектный менеджер. В ритейле. В Lotti. — Да ладно! — он подался вперёд. — Я обожаю их сэндвичи с вяленой индейкой. Серьёзно. Каждую среду беру. — Каждую среду? Это режим. — Люблю, когда все по плану. Бег — во вторник и субботу. Сэндвич — в среду. Чай — каждый день. Соседа разглядываю — по будням. Я чуть не поперхнулся чаем. — Какого соседа? Он посмотрел на меня. Долго. Внимательно. Без улыбки. — Ты серьёзно сейчас спросил? В комнате вдруг стало тихо. Чайник давно выключился, и теперь было слышно только, как на улице проехала машина. Я смотрел на Феликса. Он смотрел на меня. Не разглядывал, а именно смотрел. Спокойно, с интересом. Как будто он ждал — сколько ещё я буду притворяться. — Хороший был матч, — сказал он негромко. — В субботу. Я рад, что ты меня позвал. — Я думал уже, что ты не придёшь, — сказал я. Голос прозвучал глухо, как будто не мой. — А я боялся, что ты не подойдёшь. На поле. Он поставил кружку на пол. Развернулся ко мне. Его колено коснулось моего бедра. Я чувствовал запах имбиря — от чая и от него. — Ты ведь женат, да? — спросил он. Это был не вопрос. Это был факт, который он просто произнёс вслух. — Да, — сказал я. Он кивнул, как будто подтверждая что-то для себя. Но не отодвинулся. Не отвёл глаза. Только закусил нижнюю губу. — И что ты здесь делаешь, Крис? Хороший вопрос. Что я здесь делал? Я мог бы сказать про чайник. Про добрососедство. Про «за просмотр денег не берут». Про всё, чем я себя кормил последние недели. Но я… не хотел ему врать. — Я не знаю, — сказал я. И это была самая честная фраза за последние несколько месяцев. Феликс медленно, как будто давая мне время отстраниться, поднял руку и коснулся моей щеки. Подушечки пальцев были тёплыми. — Ничего не знаешь, — повторил он тихо. — Но пришёл. — Пришёл, — обреченно выдохнул я. Его лицо было в двадцати сантиметрах. Веснушки — целая карта созвездий, которую я уже столько раз пытался разглядеть через улицу. Сейчас они были прямо передо мной. — Я не буду решать за тебя, — сказал он. — Но если ты сейчас не уйдёшь... Он не закончил. Да и не нужно было. Я не ушёл. Я наклонился вперёд и поцеловал его. Вернее, это был даже не поцелуй — просто касание губ, сухое, осторожное, как будто я нашел чужие губы на ощупь. Феликс не двигался. Потом выдохнул — коротко, как после бега, — и поцеловал в ответ. Лизнул мои губы. Мягко. Неспешно. Так, будто у нас было всё время мира. Летоисчисление повернулось вспять. Планеты встали в ряд. Я не знаю, как это описать. Время неслось, как тот мяч по флангу, как мой пульс, как всё, что я разрушал и строил одновременно. Но пока его губы были на моих, я не думал ни о чём. Ни о жене. Ни о сыне. Ни о том, что будет завтра. Был только Феликс. И его имбирный привкус. Пальцы, которые соскользнули с моей щеки на затылок и запутались в волосах. Его дыхание, которое становилось чаще. — Любишь холодный чай? — прошептал он, не открывая глаз. — К чёрту чай, — ответил я. И мой мешок зашуршал. Потом его, принимая наш общий вес. Моя рука прошлась по его талии вниз, к бедру. Вернулась наверх, приподнимая его футболку. Кожа под пальцами была чертовски нежная. Кажется, я сдавленно заскулил, коснувшись его. И мы поцеловались снова. По-настоящему. Не как соседи. Не как случайные знакомые с футбольного поля. Как два человека, которые слишком долго смотрели друг на друга через улицу и наконец перешли дорогу.

***

Я решил, что не буду врать Айрин, поэтому, вернувшись через полтора часа, на язвительную реплику «Я уже подумала, рыбья голова ожила и сожрала тебя», — я честно ответил, что помогал соседу, у которого сгорел чайник. Почему так долго? Проверяли его работоспособность. Все остальное — нюансы. «Кипит», — уверенно доложил я и прошмыгнул в душ, смывать с себя запах счастливого человека, секса и Феликса. Как бы мне ни хотелось остаться в нем. О боги, как же я скучал по любви с целым человеком, а не с рукой. Кто бы знал! Я хотел петь. На улице, в душе — не важно. Как в бродвейском мюзикле: перепрыгивать бордюры, крутиться вокруг фонарей, подпрыгивать, щелкая каблуками. В ту ночь я уснул под утро. И то лишь потому, что раз за разом прокручивал самые рейтинговые моменты вечера. Нашего вечера. Феликс оказался невероятно горяч. Я все ещё не мог поверить: он хотел меня. Он смотрел на меня так, как никто не смотрел уже много лет. Я снова был живым. Я снова был желанным. И теперь я просто не мог отказаться от жизни — читайте: «от Феликса». Наши встречи стали регулярными. Айрин, кажется, ничего не замечала. Или замечала, но не подавала виду. Иногда я ловил на себе её взгляд — долгий, изучающий, — но он исчезал быстрее, чем я успевал испугаться. А может, мне просто казалось. Может, ей было всё равно. Наверное, меня бы это невнимание к собственной персоне обидело, если бы я успел об этом задуматься. Но я не успевал, потому что теперь у меня был Феликс и ещё несколько увлекательных хобби, чтобы создавать алиби. Айрин я говорил разное: иду на футбол, пойду прогуляюсь за сигаретами. Неужели молоко кончилось? Я стал чаще оставаться на удаленке и посреди дня убегал к Феликсу. Тот только просыпался ближе к полудню. Когда я приходил, он был ещё теплый и разнеженный после сна. Мне нравилось ложиться к нему в постель и просто обнимать его со спины перед тем, как моя рука скользнет под резинку его… ну вы поняли. И нет, это не сентиментальность. Это просто секс. Просто он был теплым и мягким, и мне это нравилось. Не более того. Сам факт, что тебя кто-то хочет и не стесняется это проявлять, невероятно сладок. Однажды он сделал это прямо на футбольном поле: вместо того чтобы отобрать у меня мяч чисто, врезался в меня и посадил на свое бедро. В его глазах плясали веснушчатые чертики. Наверное, я упал не от той силы, с которой он это сделал, а от неожиданности. Не каждый день посреди толпы мужиков к твоему паху прижимается прохладная обнаженная нога, а её хозяин смотрит на тебя так похотливо, будто выдерет за ближайшими кустами. Хотя кто кого? Ха-ха!… Чувствуете, как я улыбаюсь? Да, мне понравилось быть «куском мяса» в его глазах. Феликс проворачивал такие вещи не раз. Трогал меня за задницу, пока я оплачивал сигареты. Грязно проводил языком по своим губам, стоя спиной к баристе, когда мы ждали свой кофе в кофейне. Мог задрать футболку и показать свой сосок прямо во время работы, когда я выходил курить на балкон. Мне льстило, как он хотел меня. И, закончив футбольный матч, мы неизменно шли к нему, забирались под душ и трахались так, как до него не случалось в моей жизни: грязно, дико, судорожно хватая воздух. Для всех: у меня просто появился друг по интересам. Мы ходили вместе на футбол, иногда гуляли днем по району и пили кофе. Ничего же нет такого в том, чтобы идти и пить кофе? Ведь так? Когда у меня не завелась машина, я почему-то позвал его. — Я не разбираюсь в машинах, только в гаджетах, — сказал он, спустившись вниз в большом розовом свитшоте. — Чтобы разбираться в машинах достаточно красиво стоять рядом, — сказал я и намеренно опустил взгляд ниже, на его пах. Он ухмыльнулся и оперся рукой на капот: — Тогда чини быстрее свою тачку. Хах. Сейчас это так смешно вспоминать. А тогда, в самом начале, я думал, что просто не потяну его аппетиты. И даже начал гуглить, что делать. Ну там врачи, о которых вслух не говорят, стыдные таблетки и все такое… Ведь в моем возрасте каждый секс может оказаться последним. Кошмар, кому я это рассказываю? Это так смущающе, невыносимо. Отвернитесь, не смотрите на меня. Или лучше я отвернусь, да, точно. И вы отвернитесь, и я отвернусь. Все отвернутся. Иначе я не выдержу и сгорю от стыда. Но на самом деле произошло другое: чем чаще я заходил к Феликсу, тем чаще и дольше мне хотелось. Я спросил у искусственного интеллекта, и он сказал, что так это и работает: чем больше «тренируешься», тем легче возбуждаешься. Ну, что-то типа того. Кто я такой, чтобы не доверять машинам? Тем более мой любовник — техногик. Просто с Айрин в последнее время член сам не вставал. Мне нужно было провести разминку с рукой в ванной, чтобы завести этот движок. А с Феликсом… Не знаю, что это? Острота свежих чувств или то, как Феликс наслаждался нашим сексом, как был готов принимать меня (во всех смыслах, в том числе, не пилил за чашку, оставленную на подоконнике), как не стеснялся своего тела. Не пытался быстрее смыть с себя нашу общую сперму или прикрыться после секса, не оттопыривал брезгливо пальцы после ласк моего ануса, как будто они недостойны прикасаться к моему же телу. И мне нравился тоненький темный пушок, спускавшийся от его аккуратного пупка вниз. М-м-м… эта прекрасная блядская дорожка. Мой пушистый котенок. Айрин не любит слишком развратные позы. Например, догги-стайл или даже наездницу. Ей вообще нравится просто лежать на спине и стонать. Мне иногда кажется, что она даже не получает удовольствия, а просто отыгрывает по какой-то только ей известной программе. Она особо никогда не говорила, что ей нравится в сексе, а что нет. С Феликсом все до смешного наоборот. Он направляет мои руки, рассказывает, как он хочет мой член в себе, насаживается так, что у меня сносит крышу. Какой же он красивый, когда покачивается на моем члене! То, как отзываются его мышцы внутри, всегда совпадает с его выражением лица. Очень грязно, очень непристойно. Я чувствую это кожей. И за что мне такое счастье? Это случилось через месяц после нашего первого раза. Я сидел в офисе, тупил в экран и вдруг понял, что не могу думать ни о чём, кроме него. А если бы он был моим коллегой, а не соседом? Каково это — иметь роман, влюбиться прямо здесь, на рабочем месте? Целоваться по пустым переговоркам — выглядело очень заманчиво. И я написал Феликсу: «Как ты смотришь на ролевые игры?» Он ответил просто: «Кем ты хочешь меня видеть?» Вот и все! Вечером я уже стоял в магазине и покупал для него рубашку и галстук на свой вкус, потому что у него нет такой одежды. Видите ли, он не офисный задрот, он, мать его, фрилансер. Маленький пиздюк. Мой пиздюк. Консультант — молодая девушка — примеряла ко мне разные цвета галстуков, говорила, что один оттеняет цвет лица, другой подходит под пиджак. Это было странно: она даже не представляла, для чего мне этот галстук. Знаете, когда завязываешь галстуком глаза, он уже ничего не оттеняет. Я выбрал тёмно-синий, в мелкую полоску. Серьёзный, взрослый. Консультант сказала, что он подходит к моим глазам. Я чуть не рассмеялся: к моим глазам он не будет иметь никакого отношения, и спрятал его во внутренний карман пиджака, словно порножурнал. Феликс надел рубашку, галстук, очки — и превратился в моего коллегу. В моего секретаря. В мою грязную фантазию, которую я раньше даже не осознавал. — Вызывали, босс? — спросил он, поправляя очки. И я оттрахал его прямо на рабочем столе — как коллегу, не сдавшего вовремя отчет, — и расписался шариковой ручкой на его заднице вместо документов. Почти на глазах у Айрин. Не знаю, может, она и подходила в это время к окнам. Благо у Феликса на балконе установлены плотные рулонные шторы. Иначе мог бы случиться конфуз. Мы лежали на диване его студии. Я смотрел на галстук, свисающий с подоконника, на его бедро со ссадиной (я случайно приложил его об угол стола в пылу страсти) и думал, как же сильно я его люблю вот именно за это — он позволял мне быть любым: мужем и отцом, одиноким мужиком, который заходит потрахаться, партнёром на поле, парнем, с которым интересно пить кофе и болтать обо всём подряд, жёстким в сексе или нежным. Лю-бым. И с Феликсом было так во всем — легко и просто. Я спрашивал: «Зайду?» — и он отвечал: «Да». Я писал: «Извини, сегодня не получится» — и он говорил: «Окей». И это действительно было окей, а не надменный «Ок» с подтекстом «Сгори в аду, ублюдок». Во всех отношениях есть ролевые игры. Только в хороших они в постели, в плохих — вне кровати. Кто-то играет в спасателя и жертву, кто-то — в обиженку и тирана. Айрин любит играть в снежную королеву, холодную и правильную. Я не представляю, что могу предложить ей сыграть в проститутку и сутенера, попросить станцевать стриптиз или просто в сексе сказать ей что-то грязное. Услышав «моя текущая сучка», она бы отстранилась, и ее лицо стало бы как маска актера кабуки. Хотя секс — это и есть игра. Феликс это понимает. И разрешает мне все слова и звуки, которые мне хочется издавать. Я могу сказать, что он — моя шлюха, моя развратная дырка. И он подыгрывает. Просит кончить ему в рот, поиметь грубо, посадить на поводок или отдать его тело первому попавшемуся мужику, чтобы тот трахнул его у меня на глазах. Но последнего, конечно же, не будет — я слишком жаден до Феликса. А вот в остальном не могу ему отказать. Ведь он и правда ведет себя абсолютно по-блядски. Его личное наслаждение первично, и мне это доставляет ещё больше удовольствия. Когда он насаживается на меня с остервенением, когда сжимает собственный член в кулак, требует прикусить сосок. Он точно знает, чего хочет, и всегда это получает. Он знает, что я дам ему это. И в этом моя сила. Я инструмент в его руках, и мне это нравится. Феликс благодарный. После того как он кончает, он не отворачивается к стенке. Он отдает свое тело мне. И я, как падальщик, трахаю его ещё и ещё, пока сам не упаду без сил. Поэтому домой я возвращался измотанный и счастливый. Помните, я спрашивал, буду ли мучиться виной? Не мучился. Совесть — забавный механизм. Когда тебя накрывает счастьем, она переходит в спящий режим. Энергосбережение, не иначе. Как видите, у нас идиллия. Была. До одного дня.