Спасибо, что подарил мне Землю

      Для Кастиэля Земля всегда была чем-то неприкосновенным, тем, чем он обязан восторгаться, тем, что обязан оберегать и защищать. Ее животный мир веками не переставал его удивлять, и свои свободные от небесной службы часы ангел проводил в созерцании водопадов, цветении полей и наблюдении за животными и растениями.       А потом появились люди. Долгое время они для Кастиэля были такими же объектами изучения, как деревья или пчелы. Ангел не мог в полной мере взаимодействовать с ними. Он выполнял поручения свыше — кого-то сделать счастливым, кому-то послать божеское послание. Но он никогда не был в полной мере частью их мира. Ему было довольно наблюдать со стороны, большего он не мог себе позволить. У него была миссия, он служил небесам. Небеса были его домом. До определенного момента. До момента, когда Кастиэль коснулся человека по-настоящему.       Это тоже было частью его небесной миссии. Спасти Дина Винчестера из Ада было велено не ему лично, а целому легиону ангелов, но волей судьбы именно Кастиэль оказался в решающий момент рядом с его растерзанной душой. Он не был готов брать на себя такую ответственность. Не он должен был освободить его, однако, подожди он ещё мгновение, и все могло быть потеряно.       Точно так же, как Дин ощущал на себе фантомное прикосновение ангела, оставившее на его коже отметину, так и Кастиэль, будучи на небесах, раз за разом пытался ощутить внутри своего огромного сгустка энергии тепло человеческого тела. До сего момента Кастиэль мог лишь созерцать, но не вступать в контакт.       Иначе говоря: только смотреть, трогать нельзя.       И когда он коснулся человека в первый раз, начало его падению было положено. Кастиэль не жалел ни секунды. Он обрел выбор, который не имели сотни других его собратьев. И он выбрал Землю.                                                             ***       Кастиэль ступает по жёлтым полевым цветам осторожно, так, что каждый его шаг со стороны кажется неуклюжим и смешным. Он оглядывается на каждый кустик, на каждую травинку, чтобы убедиться, что те вновь потянулись к солнцу после того, как он примял их своими ногами. Теперь, когда благодати в нем почти не осталось, ангел ощущал почти физическую боль там, где у людей располагалось сердце. Он все ещё чувствовал себя чужим на Земле. Став человеком насколько это возможно, он ощущал себя пришельцем с другой планеты, который нес в этот мир только разрушения. Кастиэль смотрел на то, как теперь живут люди, до чего они развились: города и страны, заводы и фабрики, правительства и парламенты. Вся эта система казалась ему искусственной, такой же, как и Небеса с их формой устройства. Множество самих людей казались ему такими же искусственными. Но он продолжал в них верить, иначе бы никогда не пал из-за них, ради них.       Его человек стал таким же объектом наблюдения, как деревья или пчелы. Кастиэль замечал его поведение, копировал жесты и мимику, запоминал, что он любит и от чего хмурится. Словно Дин Винчестер был его личным цветком, за которым ангел старался ухаживать вовсю, дарить ему все свое внимание, всю свою ауру, которая защищала охотника непробиваемым куполом от всех бед.       Кастиэль бредёт по полю до того, пока не находит в высокой траве упавший ствол дерева. Садится и вспоминает, как касался первой травинки, первого ежа, ощущал на носу первую бабочку. А после мысли его плавно текут дальше...       И он вспоминает первые касания к тёплому поджарому телу. Как рыжеватая щетина щекочет его кожу. Как губ его впервые касаются другие, теплые, родные, с привкусом крепленого виски. Вспоминает, как его тело вздрогнуло от этих касаний, и как первый девственный стон сорвался с опороченных губ.       Подобное его тело ощущало, когда он нагим лежал на зелёной траве и слушал жужжание пчел. Также щекотно и также умиротворяюще. Но тогда у него не было такого жара и учащенного дыхания, как при взаимодействии с Дином...       С Дином всегда все было иначе. Он был проводником Кастиэля в этот мир, чуждый ему по рождению. Дин был словно лесник, показывающий городскому туристу угодья еловых заповедников. И Кастиэль не уставал восторгаться.       Изучать его тело так же, как кору шершавого дерева. Нежно проводить по ребрам, прислушиваться к тихому рычанию над ухом, восторгаться пульсирующим хрусталиком в радужке лесных глаз этого невероятно сильного и родного ему человека.       Запускать пальцы в русые волосы, словно в стог свежескошенной пшеницы. Шептать на ухо слова любви и признавать свое поражение перед величием божеского творения. Величием, которого бы не было, если бы Кастиэль собственными руками не собрал бы из пепла душу Дина, не вложил бы всю свою благодать в цвет этих глаз, не разбросал бы солнечные веснушки по его щекам, словно звезды на небе. Нет, Дин уже не был творением господа. Он давно покинул Дина, позволил его душе и телу гореть в адском пламени. Даже спасение его было не ради дарования покоя, а ради новой битвы, о которой сам Дин не имел ни малейшего понятия. Отныне Дин был творением Кастиэля.       И Кастиэль позволял Дину изучать его небесный лик так же, как изучал человека сам. Позволял Дину избавить себя от одежды, заклеймить нетронутое тело укусами. Позволял себе побыть той самой пчелой или бабочкой, которую человек изучал, позволял касаться, нежить и быть грубым, позволял рассмотреть себя и свои крылья на солнце со всех ракурсов, позволял любить и позволял слиться воедино, стать единым целым на планете, которую они отныне делили вместе. И если бы Кастиэля спросили, что ему нравится изучать больше всего на Земле, он бы, не задумываясь, ответил — человека. Одного единственного человека.