25

В двадцать пять ты склонен переводить все в шутку — неважно, избивают ли тебя кредиторы, ругает ли мать, называя «бестолковым сопляком» и отказывая в деньгах, или Дочул с настойчивостью собаки пытается подпихнуть подушку под поясницу, якобы вам так обоим будет удобнее. Ты пожимаешь мокрым, голым разлетом плеч: ты не чувствуешь неудобства. Ничего не болит. Секс с ним и рядом не стоит с тем, что ты уже проживал, но знать об этом Дочулу необязательно. Ты не хочешь обременять его подробностями о ломоте коленей, вонючей сперме в носу и горле и испачканной всевозможными человеческими выделениями подворотне. Порой он ругается на тебя за грязную посуду в раковине; у него хороший нюх, несмотря на частые кровотечения, и это лишний повод для тебя сравнить его с собакой. С щенком. Со смертью своей матери он стал похож на юного пса, потерявшего поводок и хозяина, перепуганного в кишках шумных и серых столичных улиц — ты был бы счастлив сказать, что понимаешь эту сыновью привязанность, но все дело в том, что нет. Ты не понимаешь. Ты впервые сбегаешь из дома в одиннадцать. В этот же день умирает твой отец. Он умирает ранним темным утром, зимой, а уже вечером полицейский со слишком скептичным взглядом приводит тебя обратно домой, отдавая на поруки разбитой матери: теперь вдове. Ты был слишком легко одет для снега, грел закоченевшие ладони дыханием у междугороднего вокзала, и поэтому попался. Мать плохо справлялась с новым «титулом». Она избила сына ремнем. Умей мертвецы возвращать себе активность мозга, движение мышц и кровоток — о, ты не сомневаешься, отец отлупил бы тебя так же. Она повторяла его движения, но женская рука легче мужской; и все равно было больно. Обида быстрая и горькая, как противный укол. Как пластырь, содранный с еще влажного, сукровичного волдыря. Спустя несколько лет ты не в обиде за ремень, но мать находит другого мужчину — ты сбегаешь из дома в тринадцать: он надел рубашку мертвого отца. Тебе кажется, что багровое пятно на его собственной и грязной похоже на кровь, что остается от выстрела в сердце. Жаль, что это не она. Это всего лишь вино. Мать тогда уже беременна младшей сестренкой, но тебе она представляет его как «коллегу»: вот что вымораживает. Они держат тебя за идиота, кажется, матери все равно, что ты устроил мини-бизнес в школе — стал воровать у одноклассников и продавать в магазинчики тогда популярные коллекционные карточки из Японии. Естественно, она не хвалит тебя. Но и не ругает. Мать тогда была влюблена, а любовь похожа на густое, глубокое опьянение в четвертый, самый предрассветный час утра, когда тебе кажется, что ты всесилен, точно герой-добро из детских сказок — но всю силу этого чувства ты понимаешь только с Ли Дочулом, а до него еще долгих и странных двенадцать лет. В конечном итоге, ты возвращаешься сам. Никто не стал тебя искать, денег от карточек хватило лишь на еду и газировку. Ночевать у опор моста через Хан? Ты побоялся. Трус. Слово настырно прилипает к тебе — как жвачка к туфле, не отодрать. Однажды, и на всю жизнь. От Ее рождения у тебя спутанные чувства: смесь ревности, любви, радости и злости. Когда пересиливает злость, заставляешь себя думать: щеки у Нее — как у тебя. Детский жирок приятно щипать, а смех младенца наполняет мертвую квартиру светом. Почему-то Она любит тебя больше отца и матери. Когда ты любишь и рад, тебе даже — почти — не хочется сбегать. Но вот… наступает семнадцать. Сначала ты бросаешь школу. Учителя там таскают за уши и чересчур надоедливо грозят экзаменами; тогда это кажется правильным пустяком, раздобыть выпивки — и то сложнее, но ты научился. Потом все идет кувырком: ссоры сменяют слезы, крики матери становятся просьбами «одуматься и взяться, наконец, за голову, бесстыжий ты дурак» — и так по кругу. В день своего ухода ты видишь детей, играющих в фонтанах, много куришь. Слоняешься по крышам и смотришь на Сеул с высоты птичьего полета, думая о том, что теперь-то ты действительно свободен — а под вечер оказываешься в клубе. Друзей у тебя нет. Во всяком случае, нет тех, кто так же просто готов бросить родителей и дом. Затхлый темный дух полнится запахами перегара, приторных разноцветных коктейлей, рвоты и сигарет. Твое сердце заполошно стучит: басы музыки гуляют в полости ребер. Потные тела танцующих, что липнут к тебе, вызывают клаустрофобию. Сначала маневрировать между ними просто, и у тебя даже не спрашивает возраст хмурый бармен. Наливает сразу «двойной». Сладкое и острое пойло дерет горло, а от одного лишь вкуса алкоголя, как обычно, просит отплюнуться. Кислятина лежит в пустом желудке комком. Зачем-то ты тянешься за еще одним — «терять нечего», подкидывает тебе подсознание, «всем уже на тебя плевать». Бармен, жутко освещенный синим и розовым неоном, наконец обращает внимание на твои худые мальчишеские локти, оттопыренные уши, водянистые, неуверенные глаза. Тем не менее, «двойной» становится «четверным». Потом «шестерным». В какой-то момент появляется она — сухая мужская ладонь на твоей талии, и ты понимаешь, что денег у тебя нет, ты чист и гол, точно новорожденный ягненок, лишь когда он заговаривает об этом. Мол: тебе есть где ночевать? Ты качаешь головой. Денег нет даже на зассанный кошивон. Чужие глаза блестят, или тебе это кажется из-за игр теней с освещением клуба? В любом случае… он ведет тебя курить через черный ход. Какие-то недешевые американские сигареты. Это так взросло. Пьяные ватные ноги не держат тебя. Тела, что дрыгаются на танцполе, озираются с удивленным отвращением, если их задеть. Такие хрупкие, словно балерины из музыкальной коробки сестренки, а не такие же малолетки; аж бесит. В подворотне прохладно и сыро: прошел ночной дождь. Парня рядом тошнит — но, завидев вас, а возможно конкретно его, ведь тебя шатает в разные стороны и ты абсолютно безобиден, он вытирает рот и исчезает в зеве клуба. В ту ночь ты не запоминаешь ничьих лиц. Его — как будто окутано черной дымкой, и дело тут не в сигаретах: какая-то «экологичная версия», меньше вредных отходов. Они пахнут ментолом и персиком, но тебе он их не предлагает; затягивается сам, размышляя про себя, а ты боишься попросить. Черная дымка спасает мозг от разрушительных последствий для психики. Спасибо, мозг — хочется сказать тебе-из-будущего. Защитные механизмы невидимы, но всегда рядом, внутри. Но почему мозг и память не стерли его голос? Он сказал: я дам тебе денег, Чу Хонги-я. Зачем-то ты сказал ему имя, семнадцатилетний придурок. «Только постарайся, хорошо?» Хорошо. Надо постараться. Деньги тебе нужны. Правильно открыть рот, не поцарапать ненароком зубами головку, не давиться — вот с последним тяжело, вязкая слюна идет горлом и носом. Ты задыхаешься. Член меж твоих растянутых губ возбужденно от этого дрожит. Откуда-то в твоем сознании есть воспоминание, как тогда юная мать едва не утопила тебя грудничком — вода хлынула обжигающим потоком в ноздри и даже глаза. Возможно, что-то такое проносится пред каждым, когда человек умирает. Память особенно глубинного детства. Ты жмуришь веки и стараешься дышать забитым носом: выходит шумно, но как по методичке. В уголках рта хлюпает. Он сам шевелит бедрами — вперед-назад, совершает отвратительные, необходимые толчки, чтобы окрасить твои язык и щеки изнутри полупрозрачно-белым. Это ожидаемо, что тебя тошнит. Но долбящий член с толстыми, змееобразными венами запихивает спазмы обратно в глотку. Через три минуты тебе уже плевать, что лужа коричнево пропитывает твои джинсы на коленях; что с подбородка капает, и из глаз, как оказывается, тоже; что вяжет на языке от вкуса спермы; что сначала ты хотел крикнуть «хватит!» Ты быстро приучаешь себя к мысли, что это необходимо. Деньги спасают любую ситуацию — твой девиз на оставшиеся годы жизни. И пусть тогда это койка на неделю, а не миллиард для развития продюсерской компании, как ты мечтал: уже хоть что-то. Эту историю можно рассказать подруге или Дочулу, как смешной анекдот, а где-то через час разрыдаться в одиночестве. Ты займешься этим в двадцать пять. Хотя нет, Дочулу не надо: его сжавшийся до состояния сухого ореха от вечных травм мозг боксера вряд ли оценит юмор по достоинству. Мужчина кончает тебе в горло. Ты сглатываешь, другого выхода нет — живот и грудь дергаются от рвоты, но ничего не выходит. Ни полупереваренной розовинки шотов, ни семени. Пустота в желудке резонирует с вакуумной пустотой в груди и голове. Ее не заткнуть похвале — «умница, Чу Хонги, молодец», возникает желание помыться, — и деньгам. Сначала он заправляет член в трусы, оттягивает яйца и застегивает ремень. Все это время ты на коленях, словно провинившийся котенок. Лишь потом сто тысяч вон трясутся в твоем кулаке — жалкое зрелище. Отпечатанное лицо чосонской королевы насмехается над тобой. В семнадцать лет ты ее ненавидишь, эту круглолицую суку; расплачиваешься ею за кошивон, горячий душ, где сдираешь с себя кожу мочалкой, и прачечную, где отстирываешь джинсы. В двадцать пять — обожаешь. Вокруг нее вертится вся твоя жизнь, кроме коротких периодов, когда Дочул напоминает тебе, словно назойливая совесть, о важности любви и дружбы. Как ты и думал, история не нравится ему. Он по-щенячьи морщит нос. Ты даже не рассказываешь ее до конца; и все сводишь в шутку, как привык. «Что, если я скажу тебе, что однажды сосал за сто тысяч?» — Хонги-я, — спрашивает он, нависая сверху бледнолицым тощеватым силуэтом. Ты вздрагиваешь от своего имени, — все в порядке? Приходишь в себя: подушка уже под твоей поясницей. В вашей с ним квартире тепло и сухо, лицо его — четкое и… Красивое. С тонкими чертами и крапинкой веснушек на носу под пластырем, в ухе блестит кольцо-серьга. — Ты что, придурок, поверил? — улыбаешься ты. — Я не какая-то дешевка. Сосал бы минимум за двести. — Ну и шутки у тебя.