Тесная обувь

      Воздух в полуразрушенном особняке казался чрезмерно плотным. Казалось, это невидимые тени воспоминаний, впитавшихся в стены, сжали воздух так сильно, что он, не имея возможности задохнуться, разрушал себя собственной природой. И воспоминания эти, те голоса, какие некогда наполняли ныне обречённое на гибель пространство, теперь заполняли каждую трещину в обветшалых комнатах. Они расползались дальше, пользуясь преимуществом единственных свидетелей слабости Фенриса. Однако даже перед безмолвными, призрачными наблюдателями тот не мог отпустить себя до конца, точно каждый шорох в глубокой ночи мог обратиться в исконно тевинтерскую насмешку.       Сожмуренные в бессильной ярости веки не отпугивали кровавых картин, а только паче прежнего позволяли багряным оттенкам расцвесть. Разрываемые на части тела, кричащие, истекающие жизнью, лица, не связанные с ним, но смутно знакомые. Он потрошил их голыми руками, выворачивал внутренности, чувствуя, как собственные удары болью отражались в себе же. Он убивал их, рвал на части кожу, точно вымокшее под дождём тряпьё, с тем лишь отличием, что ткань пропитана была кровью, а каждое разорванное в клочья сердце тем временем ощущалось как собственное. И он понял причину, когда ладонь расплющила в отвратительное месиво следующее сердце, лишив жизни того, кто единственно смотрел на него с теплотой.       Глаза распахнулись. Сияние звёздного неба, хотя и слабое, почти ослепило его. И без того сырая простынь, в которую Фенрис вцепился, дрожа ни то от холода, ни то от боли в пробудившихся раньше него клеймах, пропиталась потом. Хотелось подняться, разбить что-нибудь вдребезги, только бы выпустить силу, клокотавшую на кончиках пальцев. Фалангу одного из них он с удивлением обнаружил между собственных зубов, когда почувствовал влажную струю на губах. Резким движением он вынул его. Кровь на следах от укуса смешалась со слюной.       Унизительно. Очередное воспоминание, несмываемое клеймо прошлого, внутренний рефлекс, который не содрать и с плотью — рефлекс времён рабства, жест, призванный заглушить крик боли, только бы не потревожить хозяина на кровати, пока сам свёрнут на полу у ног, точно пёс — слишком преданный, чтобы нуждаться в поводке.       Фенрис сжал тунику у груди в кулаке, пытаясь заглушить стук сердца, чтобы ненароком не привлечь внимание призраков. Как мечтал он сейчас и боялся одновременно остаться в одиночестве.       Почему, почему он вновь и вновь должен возвращаться к тому, от чего так отчаянно пытался сбежать? Почему, несмотря на мучительный стыд, так отчаянно и бессознательно пытался к кому-нибудь примкнуть? Почему взгляд метался по явно пустой комнате в поисках чего-то, о чём сам он пока не догадывался, глубоко в душе оставляя всё на волю случая, надеясь, что хотя бы сейчас судьба окажется к нему благосклонней, нежели обычно?       Он не отдавал себе отчёта в собственных действиях. Это испугало бы его в любой другой ситуации, ибо потерять контроль значило потерять свободу, но сейчас кошмар уже успел завладеть его рассудком, вытеснив все прочие страхи, отшвырнув от постели с огромной силой, несмотря на ослабшие конечности. Его колени всё ещё дрожали, когда он выбежал на свежие улицы Верхнего Города, захватив с собой лишь свой меч — машинально, ибо тело его ещё помнило свои обязательства телохранителя.       Ведь его собственное тело — тот же железный, иногда золотой, в зависимости от предназначения, ошейник, к которому Фенрис привык. Забытый, но по-прежнему замкнутый. Как бы он ни сопротивлялся, как бы ни пытался разрушить все связи с тем, чем был и чем являлся до сих пор — рабом, телохранителем, убийцей — мир всё равно тянул его к узилищу рабства, откуда невозможно освободиться.       Иначе как объяснить то, что поводок так легко из Минратоуса попал в руки через улицу от него самого? Этот ошейник впился слишком глубоко, чтобы предпочесть окну в спальне главный вход. Тугая цепь тянула его вверх, прямиком к новому владельцу ненавистного жезла управления.       В комнате раздался скрип, а после — треск разбитого стекла. Хоук подорвался на кровати, схватив из-под подушки кинжал — достойная мера предосторожности, даже сквозь туман маг не разочаровал Фенриса — и наставив в сторону названного гостя.       — Изабелла, если это снова ты, клянусь, я…       Голос его прервался, стоило гостю зашипеть, когда осколок впился в ступню, и уже почти на последнем издыхании чуть не свалиться в чужую постель. Однако тяжёлое дыхание — последствие боли не физической, но внутренней.       Скорее некое шестое чувство, чем действующий орган обоняния, подсказало ему, что Хоук очень удивлённо на него воззрился, словно лириумного призрака повидал, не иначе.       — Послушай, Фенрис, я рад, что ты начал чувствовать себя здесь как дома, но не мог бы ты ограничить свои художественные способности границами, ну, своего дома? — Хоук отпустил оружие и запрятал его обратно под подушку. — Я имею в виду, что винные разводы на стенах и полу — это, конечно, весьма креативно, но последнее вино из моих подвалов стащили работорговцы. Они, как видишь, и мне знатно насолили.       Когда эльф поднял голову, Хоук умолк.       Его взгляд пустился бродить по Фенрисовому лику, изучать, цепляясь за малейшую деталь, способную поведать, что этой ночью приключилось со стойким воином, который проявлению слабости предпочёл бы смерть. Последний чувствовал это слишком хорошо. Как те пристальные взгляды, которыми хозяева одаривали своих рабов, пытаясь выяснить по испуганным лицам, кто из них оплошал. Остановись, говорил эльф себе. Ты не в империи. Уже давно нет.       — Тебя армия кунари гнала, что ли? Причём не наших, киркволльских, а с самого Сегерона! — Он и не догадывался, насколько близок был к правде. — Слушай, скажи, кого тебе там надо убить. Я хотя бы успею за это время надеть штаны.       — Ненавижу тебя, Хоук, — пробормотал он и вновь уронил голову на матрас.       — Это совершенно невзаимно. К счастью, у тебя есть тот, кто мог бы научить тебя адекватной дружбе. Такой дружбе, например, где входят через дверь, а не через окно и прямо в бутылку вина. Узнаются тевинтерские корни.       И как счастлив он был в тот момент, что Хоук — законченный идиот.       — К тому же, я всегда подозревал, что ты меня ненавидишь. Надо запросить у Варрика мой выигрыш.       — Вы делали на это ставку? Серьёзно? — скептически спросил и обнажил лицо ровно настолько, чтобы обнажилась иронически приподнятая бровь. — Боюсь, он тебе не поверит.       — Почему? А я-то наивно полагал, что он выглядит бо́льшим мошенником, чем я!       «Потому, Хоук, что ты слепой дурак». Тогда как Варрик видит многое. Каждая незначительная деталь имеет для него ценность, ведь он писатель. Таково его призвание — рассказывать историю не только через слова, но через жесты, не слышимые никем оттенки фраз, действия, имеющие под собой одну единственную основу.       Фенрис собрался с силами и, опираясь на кровать, попытался подняться, однако нога его подвела: осколок глубже проник в огрубевшую плоть, и Фенрис сжал зубы, чтобы не издать крика, этого воплощения позора и слабости. Ибо живое оружие боли не испытывет.       Лёгкий взмах руки — комната озарилась мягким пламенем свечей, а позади сочувственно затрещал камин, тотчас послав эльфу вдогонку волны тепла, чтобы вместе с мраком смыть все ночные страхи и куда подальше отогнать тот холод, каким пропитались его кости в собственном дряблом поместье. Вот только стоило далёкой, едва осязаемой боязни на миг осесть пеплом где-то под дровами, как на замену ей явился удушающий дым стыда. За этот глупое, ничем не оправданное вмешательство в личное пространство Хоука.       Хоук, конечно, использовал магию — пусть ради него, Фенриса, и всё же это была магия. Он не имел права жаловаться, не тогда, когда привычный распорядок здешней жизни и сон был нарушен по его вине. Впрочем, Фенрис не боялся магии Хоука. Если быть точнее, он не боялся Хоука, а Хоук властвовал над своей магией куда лучше, чем любой другой знакомый и не знакомый ему маг.       — Ты же ранен. Чего раньше не сказал?       — Я не ранен.       — Ну да, а я — королева Анора. Я сразу предупреждаю: если у тебя был очередной приятный вечер в компании призраков прошлого, то, предупреждаю, у меня вина больше нет. Только призраки попроще.       Фенрис фыркнул и отвернулся.       — Не твоё дело.       — Разве? А по-моему, вполне моё. Ты же в моём доме.       На это у него ответа не было.       Сам же владелец дома выпрямился и потянулся, как будто всё происходящее его впрямь не удивляло. Не могло удивлять с тем сбродом, которым он себя окружил и ещё нарёк личным отрядом.       — Ладно… Ладно. Не умираешь — половина успеха, надо считать. Жди-ка меня здесь.       — Подожди, Хоук, тебе необязательно…       Того уже и след простыл. Этот человек, не глядя на всю свою массивность, умел быть не менее тихим, чем сам Фенрис, а двигаться, быть может, даже ещё с большей изящностью. Воистину аристократ… выросший в стране собачников.       Фенрис хотел было сползти с постели и удалиться отсюда восвояси, через прежнее, уже знакомое окно, от греха подальше, каковым была вездесущая забота Хоука. Ложных иллюзий он не питал: этот ферелденский аристократ всем помогал, разница лишь в том, кому во что помощь обходилась. Безвозмездности заслуживали лишь друзья, пока просителям помощь Чемпиона опустошала кошелёк.       Сомнения, к сожалению, заняли его надолго. Прежде, чем он неохотно решил ретироваться, Хоук вошёл в комнату с тазиком, из которого валил пар.       — Эм… Хоук?       — Да, меня так зовут. А ещё я Гаррет, но это так, второстепенное, никто, по-моему, об этом даже не знает. Сядь уже нормально, не ползай по полу. Ну вот, все простыни испачкал…       — …прошу прощения.       — Я же не всерьёз, Фенрис!       И он, этот великан с фигурой фермера, привычками ферлденца, но поступью — выходца из знатной семьи, опустился перед бывшим рабом на колени, чтобы сдвинуть онучи и взяться за ногу.       От такого — чем бы оно ни было — Фенрис даже дёрнулся назад. Ошарашенность ли, страх перед неизвестной ему доселе формой покорности или глубоко укоренившийся рефлекс заставили его отпрянуть?       Руки, всего мгновение назад уверенно скользнувшие к чужим лодыжкам, зависли в воздухе. Не было там никакого жезла, да и Фенрис — не голем, ибо он далеко не из железа, ведь Хоук не хватал, не удерживал насильно, предоставляя ему выбор безмолвно, и это било сильнее, чем если бы тот потянул за поводок.       Фенрис опустил взгляд на свои ноги. Огрубевшая, испещрённая мелкими шрамами кожа, привыкшая к холоду камня и грязи подворотен Нижнего Города, а до того — роскошным улицам Минратоуса, где не каждом шагу теснился нищий с тарелкой для подаяний. Вспомнились долгие годы бегства, когда стёртые в кровь ступни были единственным доказательством того, что он движется вперед. Лучше ходить босиком, чем в тесной обуви, убеждал он себя в простом правиле. Нередко рабов разодевали хозяева под стать самим себе, напоказ выставляя своё благополучие, и такие одеяния не внушали гордости их носителям, но, напротив, душили, казались чрезмерно стянутыми. Обувь, как и роскошные шелка, в Империи означала статус и принадлежность. Быть одетым и обутым за чужой счёт значило носить клеймо, даже если оно не пульсировало лириумом под кожей. Но сейчас, глядя на Хоука, он вдруг усомнился, действительно ли его босоногое одиночество было проявлением свободы, а не простым страхом перед новой клеткой.       — Я просто вытащу стекло, — произнёс Хоук, разговаривая словно с загнанным зверем, готовым в любую секунду броситься на копьё… или, в данном случае, на стекло. — Иначе завтра ты зальёшь кровью весь пол в «Висельнике», Варрик отследит кровавый след до моего дома, обвинит меня и заставит платить за уборку.       Не дожидаясь ответа, но и не делая резких движений, Хоук вновь опустил руки. Тёплая вода коснулась ступни. Фенрис судорожно выдохнул, когда чужие пальцы с непривычной ему осторожностью принялись вымывать запёкшуюся кровь. Эти руки, способные обратить врагов в сосульки и после расколоть вместе с землёй, обрушившись градом камней в воздух, нынче двигались совершенно иначе, с мягкостью, столь не присущей Хоуку в повседневной его жизни.       Забота. Безусловная, не требующая ничего взамен. Она пугала до тошноты, сбивала с толку, рушила привычный нравственный ориентир, которому следовал эльф, на деле так боявшийся потеряться. Это такой же хлыст. Только хлыст эмоциональный. Он не раздирал плоть, не заставлял татуировки вспыхивать агонией, но он бил по самому уязвимому — по недоверию. Этот незримый хлыст заставлял чувствовать себя должником в мире, где долги всегда оплачивались либо кровью, либо душой.       Хоук нахмурился, подцепив злополучный осколок, и быстро, но аккуратно вытянул его. Фенрис лишь едва заметно вздрогнул, сцепив челюсти так крепко, что заныли зубы.       — Будет немного щипать, — негромко предупредил Хоук, доставая чистую тряпицу. — Если захочешь пнуть меня в лицо, постарайся использовать другую ногу. На моём носу и так достаточно красной краски.       Сердце, казалось, сжалось в хватке собственной лириумной руки. Он не мог понять, почему эти слова так звучали в его голове. Денариус, впрочем, тоже мог предупреждать о предстоящей боли, но вовсе не из желания помочь подготовиться, вытерпеть вместе. То было изощрённой пыткой, желанием заставить Фенриса почувствовать боль прежде, чем та опалит его физически, ибо воспоминания имели над человеком власть не меньшую, чем прямой контакт с телом. А что же сейчас? Что значит предупредить о боли того, кто прожил в ней все сознательные лета?       Он всегда убегал от того, что ему предлагали, от того, что ему не позволяли почувствовать. От ласки, которая казалась чуждой и жестокой. Но почему же он был так близко к Хоуку? Почему, несмотря на все убеждения, он не мог отойти?       Его взгляд скользнул по темным волосам Хоука, по широким плечам, напряжённым от неудобной позы. Маг закончил с повязкой, опустил руки на края таза и поднял на него глаза — внимательные, тёмные, лишенные тевинтерской надменности. Не было в нём спешки, не было стремления поскорее завершить неприятное действо и покинуть заранее обречённого раба своих страхов. Лишь трепетное ожидание, коего Фенрис ни в малейшей степени не заслужил.       Он же смотрел на мага сверху вниз. Собственная напускная враждебность, готовая в любую секунду ощетиниться невидимыми лезвиями, вдруг показалась самому до нелепого глупой. Хоук вовсе не заслуживал его яда. Не тогда, когда его руки были испачканы кровью Фенриса, а в глазах не таилось ничего, кроме искреннего, почти осязаемого беспокойства. Ведь вот же, маг позволял ему, из всех — именно ему, глядеть на него вот так, с возвышения, этим возвышая его самого.       Оговорки, колкости, такие привычные, призванные выстроить непреодолимую стену между ним и враждебным миром, они все крутились на языке, желая сорвать плотину, однако он более не безвольное животное и способен подавить призыв своего тела. Эльф медленно выдохнул, беря контроль над собой, ибо никому он, разумеется, не принадлежал — ни далёким магистрам, ни даже Хоуку. Напряжение, сковывавшее плечи с момента пробуждения в холодном поту, начало отступать, следом оставляя лишь тягучую усталость.       — Спасибо.       Уголки губ мага дрогнули в мягкой, какой-то очень домашней улыбке, за мгновение смывшей с его лица пыль недосыпа.       — Не за что. — Хоук поднялся с колен. Движения его были плавными, несколько даже ленивыми, скрывающими под собой не раз видимую Фенрисом в бою звериную грацию. Он подхватил таз с покрасневшей водой. — Я сейчас унесу это. Полотенце на спинке стула, если захочешь умыться. А потом ложись.       Фенрис неосознанно провожал взглядом чужую спину, обтянутую простой льняной рубашкой. Под рёбрами неприятно заскользил протест, норовя червячком пролезть к сердцу и обвить его в протестующем жесте, ибо он одиночка, ему негоже заставлять Хоука терпеть свою слабость, тогда как тот и так потратил на него слишком много времени. Он должен был сказать, что уйдёт в гостевую комнату. Или что вернётся в своё поместье. Но мысль о возвращении в пустой, насквозь промёрзший особняк, где по углам по прежнему таились тени из его кошмаров, вызвала мгновенную смерть червя, чья плоть от начала и до конца состояла из сомнений.       Хоук, уже взявшийся за ручку двери, обернулся, словно безошибочно уловив ведомую в Фенрисе внутреннюю борьбу.       — Кровать достаточно широкая, Фенрис, — негромко, без тени насмешки добавил он. — Давай без глупостей, а? У тебя даже обуви нет, бежать с перевязанной ногой — это даже для тебя чересчур. Я отправлю за тобой своего пса, он найдёт тебя, повалит на землю и будет вылизывать твоё лицо до тех пор, пока ты не взмолишься о пощаде.       Фенрис фыркнул. Лириумный огонь под кожей, доселе пульсировавший в такт бешеному сердцебиению, с каждым мгновением понемногу гас, оставляя на коже фантомное чувство тепла и мягко сливаясь с собственным ровным дыханием.       — Твой пёс не отличается манерами. Под стать хозяину.       — У нас с ним абсолютное взаимопонимание. Он — часть семьи Хоуков, в конце концов! Его настойчивость должна быть семейной, — парировал Хоук и скрылся за дверью, оставив эльфа в успокаивающем полумраке комнаты.       Оставшись в одиночестве, Фенрис позволил себе откинуться на подушки. Одеяло пахло ни дать ни взять — Хоуком. Да и вся постель, впрочем, тоже. Он прикрыл глаза, чувствуя, как досадная боль в ступне сменяется терпимым покалыванием.       Странное, пугающее чувство, что гнало его по ночным улицам Верхнего Города, вовсе не растворилось в заботе Хоука. Но теперь ошейник, казалось, размыкался сам собой, или в этой постели вдруг отыскался к нему ключ. Не хотелось думать об этом ещё больше. Думать не хотелось вовсе, ибо сон медленно, но верно захватывал тело и дух.