rixae ante comitia

      Он сминает записку в кулаке и с силой отбрасывает получившийся комок в стену. Отскочив от стены, разумеется, без видимых на ней повреждений, бумажка не издает и шороха. Злость в нем разгорается жарче прежнего.       В пару тяжелых шумных шагов Киан пересекает то небольшое пространство коридора, что отделяет его от магистра, и, рывком открыв дверь, оказывается в чужой спальне. Дорасеос валяется на покрывале в уличном, изнуренно и побеждено, хотя основной бой им лишь предстоит впереди. Он тоже перебирает в руках какое-то письмо, на бумаге куда более светлой и дорогой, просвечивающей чернильный текст под лириумным светильником. Киан стискивает зубы до неприятного щелчка в челюсти.       — Креон планирует присутствовать в Сенате в сопровождении жены и сына, — зачитывает Дорасеос, не отрывая взгляд от довольно емкого текста. — Мои же жена и дочь... недосягаемы ко дню выборов.       Магистр тяжело роняет руку с письмом и наконец встречается взглядом с Кианом, не отрывая головы от кровати. Он явно ожидает мгновенного решения для выдуманной им же проблемы.       — Бесконечно рад за его семейное благополучие, — язвит Киан, не желая отвлекаться от цели своего визита. — Не хочешь обсудить моё? Где Ашали?       Дорасеос кичливо хмыкает. В своей слепой злобе Киан спешно теряет все козыри, на что ему откровенно плевать.       — Тимеус нашёл украшения своей жены под её подушкой... — бормочет Дорасеос, прежде чем вновь взглянуть в глаза Киану. — в твоей спальне. Она отправится на службу к моей матери, оставшись при своих руках. Это наибольшее прощение, какое я могу даровать ей по такому преступлению.        Сквозь шум в ушах и свернувшийся ком в животе, Киан не замечает, как скрипят до боли сжатые кулаки. Если ему с большим трудом, но удается скрывать свои нередкие уловки, Дорасеос не может сдержать секрет, даже когда он стоит жизни.       — Это ложь, — единственные слова, которые способен выдавить из себя Киан. Всё его тело напряжено и натянуто как струна. Магистр лениво приподнимается на локтях, чтобы пожать плечами. — Куда её отправили?       — У тебя дурно расставлены приоритеты, Киан. Разве ты не слышал, что я тебе прочел? — Дорасеос опускает руку на подвязанный к поясу кинжал, пальцами то и дело ощупывая тиснение на ножнах. — Ты постоянно на неё отвлекаешься.       Дурная насмешка срабатывает как спусковой крючок, и Киан срывается с места, выхватывая кинжал из рук магистра. Дорасеос успевает лишь поймать запястье, усиленно тянущее лезвие к его шее.        — Да как ты смеешь, — шипит Киан, надрывно вырывая руку. Магистр отпускает нервный смешок, что будто придает Киану новых сил.       — Я дал тебе крышу над головой, поил тебя, кормил тебя, чтобы ты бросался на меня с ножом из-за какой-то шлюхи?        Киан выпускает кинжал из руки, молниеносно перехватывая рукоять свободной. Кончик острия упирается в худую ладонь магистра, не надрезая кожу.       — Пиши в Аргенкору. Признавайся, что наврал, и верни её домой.       — Выйди со мной на выборах. Жену и детей каждый может пригласить, но у меня... будет подопечный Аргенкоры.       — Нет, — Киан вжимает лезвие дрожащей рукой ещё ближе к ладони       — Нет, — повторяет Дорасеос, вновь схватив Киана за запястье.       На этот раз, он с силой вдавливает клинок себе в ладонь. Брызнувшая кровь отрезвляет Киана. В его же интересах всеми силами не давать магистру доступ к крови в такой напряженный момент, но он совсем об этом не подумал. На мгновение встретившись взглядом с Дорасеосом, на лице которого не видно ни боли, ни страха, он осознает, что Дорасеос прекрасно об этом подумал. Вырвавшись из оцепенения и ослабевшей хватки магистра, Киан выдирает лезвие из ладони и хватается за рану свободной рукой, сжимая её изо всех сил, словно это остановит пульсирующий поток.       Дорасеос не двигается, но Киан чувствует на себе прожигающий взгляд. Он дает себе лишь пару глотков воздуха на размышление, прежде чем сорвать рукав легкой уличной рубашки магистра до локтя и приняться безжалостно рассекать и без того источенную шрамами кожу. Если он хочет использовать магию крови — пускай. Если он хочет пойти против Киана — ему не страшно. Он не сторожевая собака, которой достаточно еды и крыши над головой, чтобы преданно робеть перед любым хозяйским словом. Магистрам кажется, что без магии им невозможно противостоять, и Киан готов предоставить ему все шансы это проверить.       Рана под его рукой всё сильнее разгорается, обдавая неприятным жаром. Перебивая растущий страх, животный и жалкий, избегающий огня, как неведомой силы, дрожащий перед магией, Киан напоминает себе, что он храмовник. Бездарный, глупый и не окончивший обучение, но храмовник. Его веры должно хватить, чтобы рассеять магию. В охвативших его размышлениях, Киан не замечает, как долго он оказывается парализован страхом, как реагирует Дорасеос и что происходит вокруг них. Реальность прорывается в его сознание с неожиданно приятным ощущением на затылке, когда чужие пальцы прочесывают его взмокшие от пота кудри.       Дорасеос приподнимается, как только оцепеневший Киан перестает склоняться под слабым напором его руки, и рывком целует его, сталкивая их лбами. Киан роняет из руки кинжал, но не отвечает. Дорасеос поднимает освободившуюся руку, прикладывает её к щеке покрытой мягкой щетиной, размазывая свою кровь по распалившейся багрянцем коже. Не то от злости, не то от смущения. Киан хватается за уцелевшее запястье, крепко сжимая худую руку магистра, но не одергивает её. Наконец Дорасеос отстраняется, упираясь носом в окровавленную щеку, избегая встречи их взглядов. Между ними повисает тягостная тишина, прерываемая лишь тяжелым разрозненным дыханием.       Чем бы не руководствовался Киан прежде, за пару мгновений его контроль окончательно рассеивается. Он снова толкает магистра на спину, силой вжимает его голову во взбитую к их приезду подушку, отрываясь от него лишь на пару редких вдохов. Не слушающимися пальцами, задубевшими, будто он провел пару часов на ферелденском морозе, он то и дело разрывает небольшую рану на ладони, прерывая любые попытки её затянуть, ловя и задавливая кусающими поцелуями любые болезненные вскрики. Он едва чувствует впившиеся в рубашку ногти уцелевшей руки Дорасеоса, с каждой волной дрожи по телу магистру, тот пытается залезть под одежду всё отчаяннее. Киан довольно всхлипывает, когда чувствует во рту металлический привкус от раскусанных губ Дорасеоса, смешивающийся в слюне, пока наконец не отрывается от магистра, подтягивая скользкую от разлившейся крови ладонь к своему лицу. Он замирает на секунду, встречаясь взглядом с блестящими в потемках голубыми глазами, слезящимися в контраст с довольной улыбкой Дорасеоса. Киан пересиливает себя, чтобы не отвернуться от внимательного взгляда, прежде чем примется слизывать засохшую кровь дотошно ровными линиями. Киан недовольно подмечает, что она действительно напоминает содержимое пропавшего с его стола пузырька.        Отрезвление приходит внезапно и так же жгуче, как возбуждение, помутившее рассудок. Вместе с рукой магистра на паху. Киан отпускает окровавленную руку, но Дорасеос цепляется пальцами за его холку. Киан скидывает его руку. Магистр снова тянется к нему и этого жеста хватает, чтобы заставить Киана слезть с него, неловко упав лицом на кровать, когда уставшие руки вдруг не дают опору. Они остаются сидеть по краям кровати пару минут. Дорасеос смотрит на него по-наивному удивленно, как девчонка, впервые в жизни встретившая отказ. Будто его покрывало не залито кровью, никакой Ашали не существует, выборы не нависают над ними тяготящим грузом. Будто когда-то они могут быть равны.       Киан тяжело сглатывает, последний раз смакуя приятно окутавшее его забвение. Дорасеос не сводит с него ошарашенного взгляда. Он наконец собирается с силами, чтобы протянуть чистую руку к Киан, но он тут же срывается с места. У ванной комнаты Дорасеоса раздается хлопок, быстро сопровождающийся щелчком щеколды.