Лес после дождя

      Квартира Изуку находилась на сорок втором этаже высотного жилого комплекса в центре Мусутафу. Лифт поднимался плавно, почти бесшумно, и всё это время Кацуки стоял, прижимая к себе задремавшую в дороге Кицунэ, и смотрел, как за стеклянными стенами кабины разворачивается ночной город. Огни, магистрали, тёмная лента реки вдалеке. Шесть лет он не видел города сверху. Шесть лет смотрел на мир из окон особняка, окруженного сплошной стеной деревьев.       Кизуку стоял рядом, вцепившись в лямку рюкзака, и тоже смотрел на огни. Его лицо, серьёзное, слишком взрослое, отражалось в стекле, и Кацуки в тысячный раз подумал, что сын похож на Шедо, но смотрит иначе. Тот смотрел на мир как на вещь, которую можно купить. Кизуку смотрел как на загадку, которую нужно разгадать, чтобы выжить. — Приехали, — сказал Изуку, когда двери лифта открылись в небольшой холл, где была всего одна входная дверь. Он набрал код на замке, и дверь отъехала в сторону, открывая просторный коридор. — Проходите. Осторожно, тут порог.       Он говорил чуть быстрее обычного, волновался. Кацуки заметил, как Изуку поправил рамку с фотографией в прихожей и смахнул невидимую пыль с тумбы. — Здесь одна спальня, гостиная, кухня, ванная. Немного не убрано, я редко бываю дома, график сумасшедший, но я постарался подготовиться... — Изуку осёкся, поняв, что тараторит.       Кацуки молча переступил порог. Внутри пахло средствами для уборки, старыми книгами и чем-то едва уловимы. Тем самым, что он помнил ещё с UA. Лес после дождя. Он вдохнул глубже, чем дышал за последние шесть лет. — Спальня вон за той дверью, прямо, — Изуку указал рукой. — Там большая кровать. Я подумал, что дети пока могут быть с тобой, а когда все уляжется, найдём квартиру с отдельной детской.       Комната оказалась светлой и просторной, с большим окном во всю стену, выходящим на восток. Утром здесь будет солнце. Кровать, застеленная новым постельным бельём, письменный стол, шкаф, мягкий ковёр на полу. На тумбочке стояла ваза с живыми цветами: белые ромашки, нелепые в декабре, явно купленные в последний момент.       Кацуки стоял, разглядывая эту вазу, и чувствовал, как внутри что-то сжимается. От Шедо он получал драгоценности, одежду, украшения, всё, что должно было подчеркнуть его статус «прекрасной вещи». Цветы ему не дарили никогда. — Цветы я купил утром, — тихо сказал Изуку за спиной. — Подумал, что детям понравится. Или тебе. Или... не знаю, я просто купил. — Идиот, — сказал Кацуки, но уголок его губ дрогнул.       Кицунэ проснулась, заворочалась на руках, увидела кровать и тут же завозилась, требуя, чтобы её спустили. Кацуки поставил её на пол, и девочка немедленно запрыгнула на постель со стороны окна, раскинула руки и объявила: — Я с этой стороны! Тут видно звёзды!       Кизуку не двинулся с порога. Он стоял, прижав рюкзак к груди, и его серые глаза методично сканировали пространство. Окно. Дверь. Расстояние от кровати до выхода. Шкаф, в котором можно спрятаться. Замок на двери, есть ли он вообще? — Это надолго? — спросил он наконец. — Что? — Изуку обернулся. — Мы здесь надолго? Или нас вернут в тот дом?       Вопрос пятилетнего ребёнка, который прожил жизнь заложника.       Изуку медленно присел на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Кацуки видел, как он делает это, осторожно, без резких движений, давая мальчику возможность отступить, если тот захочет. — Вам не придётся туда возвращаться. Никто не увезёт вас насильно. И если ты захочешь уйти, мы поговорим об этом, но я надеюсь, что ты захочешь остаться. — Вы все так говорите, — ответил Кизуку ровно. — Взрослые всегда говорят хорошие вещи. А потом всё меняется.       Кацуки, стоявший поодаль, вздрогнул. Он слышал в голосе сына собственные интонации, то же недоверие, ту же усталую горечь. Он хотел вмешаться, но понял, что сейчас важнее дать Изуку самому ответить. — Я знаю, что слова ничего не стоят, — сказал Изуку, глядя мальчику прямо в глаза. — Поэтому я не буду тебя уговаривать. Просто... дай мне шанс показать. Не словами, а делами. Хорошо?       Кизуку молчал. В его лице читалась работа мысли, сложная, скрытая, гораздо более взрослая, чем должно быть в его возрасте. Наконец, он коротко кивнул и, не сказав больше ни слова, прошёл в комнату. Сел на кровать и принялся распаковывать рюкзак, как его учили в особняке. Каждую вещь на своё место.

***

      Первая ночь в новой квартире выдалась почти бессонной.       Дети уснули быстро, сказалось напряжение дня. Кицунэ раскинулась на кровати звёздочкой, причмокивая во сне. Кизуку лежал на спине, прямой как струна, даже во сне не позволяя себе расслабиться. Кацуки сидел на краю постели, глядя то на детей, то на тёмное окно, то на полоску света под дверью, там, в гостиной, всё ещё горел свет, и слышались тихие шаги Изуку.       Он не спал. Он караулил. Кацуки знал это без слов. Деку всегда был таким, не мог оставить тех, кто нуждался в защите, даже ценой собственного сна.       В четвёртом часу утра Кацуки поднялся и вышел в гостиную. Изуку сидел на диване с планшетом, просматривая какие-то документы. — Ты чего не спишь? — спросил Кацуки хрипло. — Читаю, — Изуку отложил планшет и посмотрел на него. — А ты? — Не могу.       Изуку кивнул, как будто прекрасно его понял. Он поднялся, прошёл на кухню и включил чайник. Кацуки остался стоять в дверях, наблюдая за его движениями: привычными, спокойными, лишёнными той суетливости, которая была у школьного Деку.       Когда чай был готов, Изуку протянул ему кружку. Кацуки взял её, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Изуку, заметив, как дёрнулась рука Кацуки, тут же отдёрнул свою. — Прости. Я ещё раньше это заметил. Ты вздрагиваешь каждый раз, когда тебя касаются. — Всё нормально, — глухо ответил Кацуки, сжимая кружку обеими ладонями. — Ты не при чем. — Я знаю. Но я постараюсь быть осторожнее.       Изуку отступил на шаг, давая больше пространства. Он понял. Слишком быстро понял, и от этого Кацуки стало одновременно и легче, и горше. Ему не хотелось, чтобы с ним обращались как с хрустальной вазой. Но он сам ещё не знал, чего именно хочет. — Я поставлю ночник в коридоре, — сказал Изуку, меняя тему. — Если кто-то проснётся, не будет темно. — Спасибо, — выдохнул Кацуки.       Они просидели на кухне до рассвета, почти не разговаривая. Но молчание это было не напряжённым, скорее, усталым и почти уютным. Кацуки пил чай, Изуку тоже, и время шло, и ничего плохого не случалось.

***

      Изуку, несмотря на почти бессонную ночь, выглядел бодрым и деловито колдовал у плиты. Кацуки, выйдя из комнаты с сонной Кицунэ на руках, застал его за приготовлением омлета. На нём была старая футболка с выцветшим логотипом Всемогущего, и выглядел он до смешного по-домашнему. — Яйца, рис, мисо-суп, — перечислил Изуку, не оборачиваясь. — И тосты, если хотите.       Кицунэ тут же оживилась и завозилась, выкручиваясь из рук. — Тосты! С вареньем! — Будет с вареньем, — улыбнулся Изуку.       Кацуки усадил дочь за стол и обернулся к Кизуку, который уже стоял в дверях, одетый, причёсанный, подчёркнуто аккуратный. — Где тут умываться? — спросил мальчик деловито. — Ванная — правая дверь от прихожей, — ответил Изуку.       Кизуку кивнул и ушёл. Через пять минут вернулся, сел за стол и положил салфетку на колени, ровно так, как требовал этикет. — Приборы нужно класть справа, — заметил он, глядя на стол.       Повисла тишина. Изуку переглянулся с Кацуки. — Здесь нет таких правил, — сказал Кацуки, и его голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. — Ты можешь класть приборы как хочешь. Можешь есть руками. Можешь пролить сок на скатерть — ничего не будет. Кизуку нахмурился. Он явно не верил. — За беспорядок всегда наказывают. — Не здесь, — сказал Изуку, присаживаясь напротив. — Здесь за это не наказывают. Я обещаю.       Мальчик помолчал. Затем медленно, словно пробуя запретный плод, взял ложку в левую руку, в правую было неудобно, а этикет требовал именно правой, и зачерпнул рис. Никто не сделал ему замечания. Никто не повысил голос. Он поднёс ложку ко рту, всё ещё ожидая подвоха, но Изуку просто улыбнулся и пододвинул к нему тарелку с омлетом.       Кацуки смотрел, как сын ест, и чувствовал, как внутри что-то медленно, туго расслабляется.

***

      Дни начали складываться в подобие рутины.       По утрам Изуку уходил в агентство, работа Героя Номер Один не терпела долгих отлучек, но он каждый вечер возвращался ровно к ужину, а иногда и раньше, если не было экстренных вызовов. Кацуки оставался с детьми. Они гуляли в парке, читали книги, собирали пазлы на полу гостиной. Кицунэ обожала эти дни. Она рисовала на всём, до чего могла дотянуться, и Изуку притащил огромную упаковку фломастеров и несколько альбомов. Девочка была счастлива.       Кизуку привыкал медленнее. Он всё ещё вздрагивал от резких звуков, всё ещё проверял окна и двери перед сном, всё ещё держал между собой и миром невидимую стену. Но кое-что менялось. Он перестал спрашивать, надолго ли они здесь. Перестал складывать вещи на случай внезапного отъезда. И однажды, когда Изуку вернулся домой с геройского дежурства, Кизуку встретил его в коридоре и молча протянул рисунок. На рисунке был зелёный человечек с чёрными лентами вокруг, а рядом четверо фигурок поменьше. Две светловолосых, пепельная и ещё одна, совсем крохотная, в углу листа. — Это мы? — спросил Изуку, разглядывая рисунок.       Кизуку кивнул. — А это кто? — Изуку указал на маленькую фигурку. — Не знаю, — ответил мальчик. — Просто нарисовалось.       Кацуки, сидевший на диване, замер. Он смотрел на рисунок и чувствовал, как холодеют пальцы. Детская интуиция. Кизуку не мог знать о беременности. Но его карандаш, повинуясь какому-то подсознательному чутью, уже изобразил то, чего не было видно. — Красивый рисунок, — сказал Кацуки, справившись с голосом. — Повесим на холодильник.

***

      Тактильность возвращалась медленно.       Первое время Кацуки вообще не позволял к себе прикасаться. Он шарахался от случайных касаний, замирал, если кто-то подходил слишком близко, и даже дети замечали, что папу лучше не обнимать со спины. Изуку, поняв это почти сразу, установил негласное правило: никаких прикосновений без предупреждения. Если он хотел передать чашку, он ставил её на стол перед Кацуки. Если нужно было пройти мимо, он делал крюк, чтобы не задеть плечом.       Но однажды вечером это правило дало первую трещину.       Кацуки сидел на диване, глядя в одну точку. День выдался особенно тяжёлым — Кицунэ с утра раскапризничалась, Кизуку замкнулся в себе, а сам Кацуки проснулся с тошнотой и головной болью, которые не проходили до вечера. Изуку, вернувшись с работы, сразу заметил его состояние: неестественно прямую спину, пустой взгляд, сжатые в кулаки пальцы. — Каччан? — тихо позвал он, останавливаясь в дверях.       Кацуки не ответил.       Изуку осторожно, очень медленно, приблизился и сел на другой конец дивана. На расстоянии вытянутой руки. Он не пытался приблизиться, не заговаривал, просто был рядом. Кацуки продолжал смотреть в окно на закат. Его плечи были напряжены, а дыхание поверхностным.       Тогда Изуку, повинуясь какому-то безошибочному внутреннему чутью, начал излучать запах. Не агрессивный, не собственнический, а спокойный и защищающий. Кацуки, когда-то ненавидевший свою омежью восприимчивость к альфьим феромонам, теперь вдохнул глубже. Плечи чуть опустились. Пальцы разжались. — Я здесь, — сказал Изуку одними губами.       Кацуки повернул голову и посмотрел на него. Долго. Потом, сам не заметив как, чуть сдвинулся ближе. Ещё на сантиметр. Ещё. Между их плечами осталось расстояние в ладонь. Изуку затаил дыхание, боясь спугнуть.       А потом произошло то, чего не ожидал ни один из них: Кацуки медленно, неуверенно положил голову на плечо Изуку.       Это было мимолётное, почти невесомое прикосновение. Но оно стоило больше, чем любые слова. Изуку сидел неподвижно, не пытаясь обнять в ответ, не двигаясь, позволяя Кацуки самому решать, когда это закончится. Запах леса стал чуть мягче — естественная реакция альфы на доверие омеги. — Ты дрожишь, — тихо заметил Изуку. — Знаю, — выдохнул Кацуки. — Это не из-за тебя. — Я знаю.       Они просидели так несколько минут, пока Кацуки не выпрямился и не отодвинулся, но не резко. Просто устало. Он встал, не глядя на Изуку, и ушёл в свою комнату.       Но лёд тронулся.

***

      Через день всё повторилось.       Кацуки сидел на кухне, обхватив кружку с остывшим чаем. Изуку зашёл за водой, увидел его, и вместо того чтобы сесть напротив, осторожно сел рядом на соседний стул, но не слишком близко. Кацуки ничего не сказал. Он просто продолжил смотреть в окно.       А потом, спустя какое-то время, Изуку почувствовал, как к его руке, лежащей на столе, прикоснулись чужие пальцы. Холодные, чуть влажные. Они легли поверх его ладони так несмело, будто спрашивали разрешения.       Изуку не шевельнулся. Он позволил этому прикосновению случиться, лёгкому, почти невесомому, но у него перехватило дыхание.       Кацуки не смотрел на него. Он всё так же глядел в окно, но уголки его губ чуть дрогнули. Не улыбка, скорее, тень от нее. — Не привыкай, — сказал он глухо. — Не буду, — пообещал Изуку, хотя оба знали, что это неправда.

***

      В конце первой недели после переезда в дверь позвонили. Кацуки, сидевший с детьми за рисованием, напрягся. Изуку был на работе, и незваные гости в его мир пока не вписывались. Но из коридора уже донёсся знакомый командный голос Мицуки. — Открывайте, это я! И я не одна!       Кацуки поднялся, машинально бросил взгляд в зеркало. Привычка из особняка: всегда выглядеть так, будто всё в порядке. Затем открыл дверь.       На пороге стояли мать в ярко-красном пальто, с объёмным пакетом, от которого пахло выпечкой, и рядом с ней невысокая женщина с мягкими чертами лица и зелёными, точь-в-точь как у Изуку, глазами.       Инко Мидория.       Кацуки замер с рукой на дверной ручке. Эту женщину он знал с детства. Знал, когда ещё не умел контролировать взрывы, когда орал на весь район, когда гонял маленького Изуку и обзывал его бесполезным. Инко приходила к его родителям, приносила пироги, разговаривала с Мицуки о чём-то взрослом, а на Кацуки всегда смотрела с такой непомерной, незаслуженной теплотой, что ему становилось не по себе. Он не понимал этого тогда. И сейчас, стоя перед ней сломленный, уставший, с грузом вины вдвое тяжелее прежнего, понимал не лучше. — Здравствуй, Кацуки-кун, — Инко улыбнулась, и улыбка эта была точно такая же, как у Изуку, мягкая, чуть тревожная, но полная врождённой доброты. — Я так хотела тебя увидеть. Прости, что без звонка. Мицуки-сан сказала, что так ты не успеешь придумать отговорки. — Так и есть, — подтвердила Мицуки, бесцеремонно протискиваясь мимо сына в прихожую. — Изуку нет дома, ты сидишь с детьми, идеальный момент. Принимай гостей.       Она сунула пакет ему в руки и направилась прямиком в гостиную так, будто была здесь хозяйкой.       Инко задержалась на пороге, переобуваясь в гостевые тапочки, которые Изуку купил специально «на случай, если мама зайдёт». — Ты не обязан, — сказала она тихо, подняв глаза на Кацуки. — Если тебе не хочется меня видеть, ты можешь так и сказать. Я пойму. — Нет, — голос Кацуки прозвучал глухо. — Всё в порядке. Проходите.       В гостиной уже кипела жизнь. Кицунэ, едва завидев бабушку, сорвалась с места и с визгом повисла на ней. Кизуку остался сидеть на диване, но энциклопедию отложил и теперь изучал новую гостью. — Это тётя Инко, — представила Мицуки, подхватывая Кицунэ на руки. — Мама дяди Деку. — Мама? — Кицунэ наклонила голову, разглядывая Инко. — Значит, вы тоже герой? — Нет, милая, я не герой, — Инко мягко рассмеялась. — Но я умею печь очень вкусное печенье. — С шоколадом? — С шоколадом. И с орехами.       Кицунэ, мгновенно потеряв интерес к бабушке, сползла на пол и решительно направилась к Инко. — А вы добрая?       Инко присела перед ней на корточки. — Я хочу быть доброй, — ответила она. — Особенно к тебе, к твоему брату и к твоему папе.       Кицунэ помолчала, оценивая. Затем кивнула и схватила её за руку: — Пойдёмте покажу рисунки! Я нарисовала дракона, и он зелёный, как дядя Деку!       Они ушли в спальню. Кицунэ тараторила без умолку, а Кизуку, чуть поколебавшись, сполз с дивана и последовал за ними.       Кацуки остался в гостиной с Мицуки. Мать плюхнулась на диван и вытянула ноги. — Твоя дочь чистый ураган. В кого бы это? — В тебя, — буркнул Кацуки, присаживаясь рядом. — Я ураган, но управляемый. А она нет. Это уже в тебя. — Я всегда всё контролировал. — О да, — Мицуки фыркнула. — Помню, как ты «контролировал» свою причуду в пять лет и спалил кухонные шторы. — Это была случайность. — Три раза подряд уже статистика.       Кацуки скрипнул зубами. Ему не хватало этих дурацких пикировок. В особняке никто не спорил. Там сразу наказывали.

***

      Через час сидели за чаем. Пирог, принесённый Инко, стремительно исчезал. Кицунэ уплетала свою порцию с восторгом, Кизуку, к удивлению Кацуки, тоже взял второй кусок. Инко сидела рядом с детьми и слушала, как Кицунэ объясняет сюжеты своих рисунков: «Вот это желтый дракон, он добрый, только рот у него злой, потому что у него зуб болит». Кизуку молчал, но по его лицу было видно, что он внимательно наблюдает за незнакомой женщиной и её реакциями.       Когда чай был допит, Мицуки поднялась, потянулась и сказала: — Так, бабуля желает поиграть с внуками. Кизуку, Кицунэ, показывайте мне всё, что тут есть весёлого. А вы пока уберите со стола.       Дети ушли с Мицуки, и на кухне повисла напряжённая тишина. Инко ополаскивала посуду, Кацуки вытирал. — Кацуки-кун, — позвала Инко, не оборачиваясь. — Можно тебя спросить? — Давайте. — Ты чувствуешь себя виноватым передо мной?       Он замер с полотенцем в руках. Вода продолжала литься. — С чего бы? — спросил он, но голос прозвучал фальшиво даже для него самого.       Инко закрыла кран и повернулась к нему. — Я знаю тебя с детства, — сказала она просто. — Ты приходил к нам во двор, когда был совсем маленьким. Кричал на Изуку, обзывал его. А потом смотрел на меня и замолкал. Я всегда удивлялась: почему? Потом поняла. Ты не знал, что делать с теплотой, которую тебе давали просто так.       Кацуки стиснул край полотенца. — Я издевался над вашим сыном, — выдавил он. — Годами. Я делал его жизнь невыносимой. А теперь он тратит на меня всё. Время, силы, жизнь. Из-за меня он рискует, из-за меня не спит ночами. Вы должны ненавидеть меня. — Я никогда тебя не ненавидела. — Зря.       Инко покачала головой. — Когда Изуку был маленьким, он каждый день приходил домой и рассказывал про тебя. Он восхищался тобой. И я полюбила тебя уже тогда, просто потому, что мой сын тебя любил. Даже когда ты его обижал, он никогда не говорил о тебе плохо. И я не могла ненавидеть того, кто значил для него так много.       Кацуки молчал. Слова застряли в горле. — А теперь... — Инко сделала шаг ближе, — теперь ты значишь для него ещё больше. И ты не усложняешь ему жизнь. Ты её наполнил. Он был Символом Мира, Героем Номер Один и был пуст. Я видела это. Теперь он сияет. — Я всё равно... — Ты всё равно чувствуешь вину, — перебила она мягко. — Я знаю. Но послушай меня, Кацуки-кун. Я не держу на тебя зла. Я благодарна тебе. Ты выжил. Ты вернулся. Ты сделал моего сына счастливым. И я знаю, что ты не нарочно усложняешь ему жизнь. Ты просто не умеешь просить помощи и принимать заботу. — С чего вы это взяли? — Кацуки поднял на неё глаза. — Потому что я знаю тебя, — Инко улыбнулась. — Ты всё тот же мальчик, который кричал на других громче всех, чтобы никто не понял, как ему страшно.       В кухне снова стало тихо. Кацуки смотрел на Инко, на её мягкие черты, на зелёные глаза, на морщинки в уголках губ. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог.       Инко взяла из его рук полотенце, отложила в сторону и, спросив одними глазами разрешения, коснулась его ладони. — Ты не один, — сказала она тихо. — У тебя есть мама. Есть отец. Есть Изуку. Есть дети. И есть я. Мы все твоя семья. Ты заслуживаешь любви. Всегда заслуживал.       Из комнаты донёсся взрыв хохота. Кицунэ смеялась так, что стёкла дрожали, и Мицуки ей вторила. Кацуки вздрогнул, потом выдохнул. Инко отпустила его ладонь и вернулась к посуде.       Когда все было убрано, они вернулись в гостиную. Мицуки сидела на полу, окружённая игрушками, и заплетала Кицунэ косичку. Кизуку сидел рядом и что-то тихо объяснял, кажется, правила сёги. — Закончили? — осведомилась Мицуки, поднимая бровь. — Быстро. Я думала, вы там на час. — Ты специально меня сплавила, — Кацуки скрестил руки на груди. — Естественно. Тебе нужен был разговор с нормальной матерью. — Вообще-то у меня одна мать. — И она красавица, умница и великий стратег, — Мицуки ухмыльнулась. — Признай. — Признаю, что ты великая манипуляторша. — Это одно и то же.       Инко, сидевшая на диване, тихо рассмеялась, прикрыв рот ладошкой. Кацуки посмотрел на неё, потом на мать. Он прикрыл глаза и тихо выдохнул. Кажется, все было не так уж и плохо.       Вечером, когда гости ушли, а дети легли спать, Кацуки сел на диван и уставился в потолок. Изуку, вернувшийся с работы, застал его в этом состоянии. — Что-то случилось? — Твоя мама приходила. — О. — Изуку замер. — Прости, если это было неожиданно. Ты в порядке? — В порядке, — Кацуки помолчал. — Она сказала, что рада мне и детям. — Она всегда тебя любила, — Изуку сел рядом, оставив между ними небольшое расстояние. — Я заставлял тебя плакать, придурок. — Иногда. Но ты же и научил меня драться. И не сдаваться. — У тебя хорошая мама, — прошептал он. — У меня лучшая мама. — Она заслужила счастья. — Мы все заслужили, Каччан.       Кацуки закрыл глаза. От Изуку пахло лесом и домом. В соседней комнате посапывали двое детей. — Может быть, однажды я в это поверю, — сказал он. — Я подожду, — ответил Изуку. И Кацуки знал: так и будет.

***

      На следующий день Кацуки покинул квартиру в одиночестве.       Доктор Накамура выполнила обещание и прислала адрес частной клиники — тихое, незаметное здание в деловом районе, где не задавали лишних вопросов. Кацуки сказал Изуку, что хочет прогуляться один, и тот, чуть поколебавшись, согласился, обещав присмотреть за детьми. Кацуки видел, как ему трудно отпускать, как он хочет спросить, но сдерживается. Это было ценно.       Клиника изнутри была стерильно-белой. Пахло антисептиком и чем-то сладковатым, медицинским. Кацуки сидел в кресле перед кабинетом, сжимая в руках карточку пациента, и пытался не думать о том, что делает.       «Это ребёнок монстра», — сказал он себе в сотый раз.       «Это моё дитя», — отвечал другой голос. Тот же, который заставил его полюбить Кизуку, мальчика с лицом Шедо и душой, в которой не было ни капли отцовской жестокости. Тот же, который заставил его прижимать к груди Кицунэ, когда она родилась, орущую, золотоволосую, его собственную.       Он вспомнил рисунок Кизуку. Крохотную фигурку в углу листа. Вспомнил, как у него упало сердце, когда он её увидел.       Когда его пригласили в кабинет, он всё ещё колебался.       Врач, немолодой мужчина с усталыми, но добрыми глазами, изучил его документы. — Доктор Накамура предупредила меня. Вы Бакуго-сан? — Да. — У вас есть время подумать. Мы не обязаны проводить процедуру сегодня. — Я знаю.       Кацуки смотрел на стену за спиной врача. Там висел плакат с изображением развивающегося плода по неделям. Шесть недель — крохотная точка. — Мне нужно время до конца недели, — сказал он наконец. — Я ещё не решил.       Врач кивнул. — Когда будете готовы, позвоните. Мы примем вас в любое время.       Кацуки вышел из клиники и долго стоял на улице, подставив лицо холодному январскому ветру. Он чувствовал, как внутри нарастает тошнота, слабость, гормональный шторм. Беременность давала о себе знать. Или, может, это был страх.       Он не сказал Изуку. Продолжал носить свободную одежду, уклонялся от вопросов, прятал усталость за привычной колкостью. Это была его тайная война с собственным телом.

***

      Но с каждым днем становилось все хуже.       Кацуки стоял на кухне, нарезая овощи для ужина. Изуку должен был вернуться с минуты на минуту, дети играли в гостиной, и в кои-то веки было тихо, по-настоящему тихо, мирно. Но затем тошнота, знакомая, липкая, подступила к горлу с такой силой, что у Кацуки потемнело в глазах. Он вцепился в край столешницы, пытаясь подавить спазм, но тело не слушалось. Его согнуло пополам, и он едва успел добежать до ванной. — Каччан?! — голос Изуку раздался из прихожей. Он только вошёл, ещё в геройском костюме, и сразу услышал.       Кацуки не ответил. Он висел над раковиной, содрогаясь от рвотных позывов, и чувствовал, как холодный пот течёт по вискам.       Дверь ванной открылась. Изуку замер на пороге. — Что случилось? Тебе плохо? — Нормально, — прохрипел Кацуки. — Просто съел что-то не то. Выйди.       Но на этот раз Изуку не вышел. Он медленно приблизился, остановился за спиной Кацуки и после паузы очень осторожно положил ладонь ему на лоб проверить температуру. Кацуки замер от неожиданности. Рука была тёплой, большой, но прикосновение осторожным, почти невесомым. — Ты горячий, — сказал Изуку тревожно. — Давай вызову врача. — Не надо, — Кацуки выпрямился, убрал с лица мокрые волосы. — Это просто... это бывает. Пройдёт.       Изуку смотрел на него. В зелёных глазах читалось сомнение, тревога и подозрение, которое он пока не решался высказать вслух. — Каччан... если с тобой что-то происходит, ты можешь мне рассказать. Я не буду давить. Просто знай, что можно.       Кацуки молчал. — Я в порядке, — сказал он наконец. — Просто дай мне минуту.       Изуку кивнул. Вышел, прикрыв за собой дверь.       Когда Кацуки вернулся в гостиную, бледный, но собранный, дети уже заканчивали ужин под присмотром Изуку. Кизуку пристально посмотрел на него, но ничего не спросил.       К ночи, когда дети уснули, Изуку постучал в дверь спальни. — Каччан, можно? — Входи.       Он сел на край кровати, но на этот раз чуть ближе, чем обычно. Кацуки сидел, обхватив колени руками, и глядел на ночник-звёздочку, видневшуюся через теперь открытую дверь. — Я не буду спрашивать, что с тобой, — сказал Изуку тихо. — Но я хочу, чтобы ты знал: я здесь. И я буду рядом. Что бы это ни было.       Кацуки молчал. Затем медленно, словно через силу, разжал губы. — Ты можешь устать, Изуку. Однажды ты проснёшься и поймёшь, что взвалил на себя слишком много. Что мои дети, мои кошмары, мои... — он осёкся, чуть не проговорившись о беременности, — мои проблемы тебе не по зубам. — Я не устану. — Ты не можешь это обещать. — Могу, — Изуку развернулся к нему. — Я тот человек, который шесть лет искал тебя. Я не спал ночами, потому что искал. Я сидел на званом ужине в канун Рождества, глядя на тебя через весь зал, и не мог подойти, потому что это сорвало бы операцию. И любые трудности впереди ничто по сравнению с этим.       Кацуки посмотрел на него. В алых глазах стояла влага. — Я боюсь, — прошептал он. Раньше он никогда бы этого не признал. — Я всего, чёрт побери, боюсь. Боюсь, что ты уйдёшь. Боюсь, что не справлюсь. Боюсь, что однажды проснусь, и снова окажусь там.       Изуку не ответил словами. Он медленно, очень осторожно протянул руку и положил её сверху на сжатые пальцы Кацуки.       Кацуки вздрогнул, но не отдёрнулся. Он долго смотрел на их руки, широкую ладонь Изуку, покрытую шрамами от многолетних боёв, и свою, худую и бледную, с выпирающими венами. Затем перевернул свою ладонь и позволил пальцам Изуку переплестись с его собственными. — Я тоже боюсь, — признал Изуку. — Но вместе не так страшно. Попробуй поверить.       Ночник бросал на стены мягкий золотистый свет. Кацуки ничего не ответил. Но он не отпустил ладонь, даже когда веки начали тяжелеть, а голова клониться набок. Он уснул, привалившись к плечу Изуку, и во сне его дыхание было ровным. Почти спокойным. Впервые за шесть лет.