Проклятие
12 мая 2026 г., 23:35
Лишь наступают, взяв в кольцо,
Те, что должны были смотреть.
Храбрость редеет, не угаснув.
Он продолжает крах терпеть.
Пронзило болью: закричал,
А окружение пожухло.
Холодает. Он споткнулся,
После — упал. Вмиг всё потухло.
Кто-то взревает и кричит.
В теле вдруг [в боку] кольнуло.
Во сне вернулся в то же место,
Что в ведении блеснуло.
Очнулся там. Тело болит.
Как-то встаёт. Так, как всегда.
Но только вот что замечает:
Вокруг бело, лишь глыбы льда.
Лагерь разрушен. Стрелы, кровь,
Мечи, тела без жизни. Белый.
Красный — цвет его следов.
Покров травы обледенелый.
Кэйа боится. Страх сковал.
Всё нутро как в первый раз
Завыло скорбью. Отчего же?
Некстати всё это сейчас.
***
Интуитивно мчит к поместью. Бушует дождь, льёт допоздна. Совесть не гложет, ибо рано: Он ранен, цель устранена. Хромает, стонет, будит лужи. Крадётся. Скользко на крыльце. Продрог, замёрз. Сон наступает, Переменив черты в лице. Он постучал: и раз, и трижды. Не открывают. Съехал вниз. Пятно рукой сбоку сжимает — Как на прощание каприз. Глаза закрылись. Он уснул? И вроде, кто ему кричит? Как жаль, что рта он не расцепит — То лишь больнее. Он дрожит. В памяти пусто. Очень славно. Открыл глаза... Мигом закрыл. Он видит точно. Непривычно. Где же повязка? Он просил... Вот, женщина сидит напротив. Смотрит волнуясь, вопрося. Знакомый взгляд его тревожит. Так грянул в мысли, колеся. Кладёт ему на руки ткань. Он протянул ту вдоль лица И подвязал в тени затылка, Глаз прикрывая у слепца. Она расспрашивает мелко, Немного, чтобы не спугнуть. И, перевзвесив за и против, Решается затронуть суть. Мужчина привстаёт — так надо. Оперся на руки. Но толь Начало дрогнувшей улыбки? Кусая щёки, терпит боль. Пошутит на́пускно, молчит, Стыдится, мнётся, взгляд отводит. Намеренно тихо бурчит, И от ответа вскользь уходит. Объятия. Тепло померкло. Он вырывается из рук. Ему так холодно. И замер, Приметив тёмненький сюртук. Он видит пламя в человеке, Что сторонится у двери. С виду спокоен — знает лучше — Вся злоба кроется внутри. Кэйа теряется, трясётся. Горничная молит остыть Обоих: пальцы втёрлись в пряди, Пытаясь вырвать эту прыть. Она прикрикнула словцо, Просит хозяина помочь. Но тот, второй, упрятав руки, Из комнаты уходит прочь, За угол мрачно забегая. Прислушивается: мычание Одерживает верх над тем, Кому знакомо сострадание. И что за чувство... Это ново. Тут ком в груди и не сглотнуть. Как утопает в тине... Мерзость. — Мастер, прошу! Ещё чуть-чуть! .. Дверь распахнулась. Громко рыкнув, Мужчина подбежал к кровати. Там и решил, что он поможет. Потом попросит об уплате.***
Выдох плачет с долей вдоха. Он судорожно смел вдохнуть Отраву, что в душе проснулась, То, что запретно заглотнуть. С рывком встаёт — её же видит. Полуулыбка столь грустна. «К чему вся эта горечь? Ну же, Зачем была здесь допоздна?» Она не смеет больше тронуть, Но всё пытается спросить: «Что появилось в нём такое, О чем не может говорить?» Висит молчание и Кэйа Сел, улыбнувшись, близь окна. И вроде бы оно открыто — Не чует воздуха спина. Он думает. Прогрелся стыд. Пытается рассказ начать. Умалчивает лишь детали, Что всё не хочет признавать. Не без утайки, всё поведал. Она поникла головой. И что же он опять наделал? Сквозняк поддунул за спиной. Ладонь у рта. Она всплакнула? — О нет, не надо! Я ж–! — каков? Он вдруг напрягся, обернулся. Окно закрыто на засов. Ему всё хуже: весь пылает. Не горит, но мёрзнет в лёд. Полы запели за дверями. Вот он, сюда сейчас идёт. И, чёрт, он тут. Встал у стены. А взглядом давит так усердно, Что хочется сразу исчезнуть, Не появляясь вновь. Бесследно. И видит женщина: белеет Гость холодный, словно лёд. Он так же крошится на части И, видимо, к тому идёт. — Не видите, что ему плохо?! И до того худо сейчас, Что он, отбросив свою гордость, Просил помочь в тяжёлый час! Вы уж простите, что волнуюсь! И извините, что кричу Но уж извольте сделать правду, Не как привыкли, с “я хочу”! Не видите, что всё так туго, Что грянули улыбки в “нет”? И, Мастер, вы уж извините, Но изменив я свой ответ, Я подведу себя, его. И не найдётся здесь причин, Из-за которых я остыну, Ведь он, как ты, мне словно сын! А в чём нужда была прогнать, Лешать семьи его, себя же? Ведь между вами лежат чувства! Связь неразрывна, понимаешь!? Она бросается к больному. Не зная про его недуг, Руками гладит и ласкает Разыгравшийся испуг. Веки, подумав, тяжелеют. Снова зовут. Тоже она? Но то мужчины низ алеет. Не понял чей [в проделках сна].***
Сон — есть отец, виденье — мать, Что посещает каждый раз Его в припадках, где он гаснет. Здесь очутился он. Сейчас Бросает в жар. Взвыл с такой силой, С какой он раны не латал. В реальности — повёл рукой, Внутри — спирали слёз глотал, Чувствуя, что и не должен: Под ним промялась вся кровать. Пытался приподняться сам, Но что-то помешало встать. — Дурак, лежи,— сказал Дилюк. — Сейчас тебе это невмочь. Он смотрит с высшим сожалением. Думает, чем бы помочь, Но ничего не созревает. Идеи все не удались, А мысли капитана снова Пляшут по кругу — завелись. Младший смотрит: леденеет Вся комнатушка на глазах, А раненый доселе Кэйа Вернул себе ушедший страх. Волосы покрыл злой иней, И аура спустилась вниз, А младший из двоих прикрикнул: — Ну давай, давай, очнись! Потряс за плечи и взглянул: Огонь в глазах всё затухал. Не выдержал, нагнулся ниже, Схватил, прижал и приобнял. Синеволосый глаз распáхнул. Вокруг всё поутихло. Вновь Витает лживое спокойство. Больной оставил всё без слов, Но брат его — нет. Отстранился. Кэйа сказал не тяготить, Но быстро поутих, ведь младший Точно найдёт, чем возразить. Сдался он, заслышав ропот: — И что это Вы к нам пришли, Милейший, выбившись из сил? Опасность для себя нашли? — Да будет, братец… — дал ответ. Замолкнув, отвернулся вновь. А младший пылкий. Надоело Ждать. Прищу́р. Нахмурил бровь. — Да что творится!?— Закричал. — Ты умирал там, на пороге! Я нес тебя! Кровь всё текла! Отвратное пятно на боке!… Летели пёрышки со спинки, Как слёзы нехотя лились. Невидимые крылья чахнут — Они с виной глядели вниз. — И ты так морщился. Конечно, Это же больно, понимаю! Но ты умолк и о проблемах Не разговариваешь с нами! Естественно, что злюсь, пойми же, Ты можешь меня волновать. Не думаешь, что, подлечившись, Сможешь ответов избегать? Но нет, извольте, огорчу, Не в мою смену. Да как знать, — Он оглянулся на служанку — Что не решится убежать? И сколько раз, когда не здесь я, Он вздумал битым приходить? Аделинда, мне скажи же! — То начинает его злить. Он скрещивает руки. Хмуро Смотрит на неё, но та Смирна, хладна и непокорна, И воля у неё своя. — Сколько лжи, сколько вранья Ты собиралась покрывать? Сколько своим бесчестным ликом Тебя заставил укрывать? — Не заставлял! — Воскликла громко. — Пошло всё так, к чему вело. Да, он разгуливает рядом, Да, в этот раз не повезло, Но он не пользуется нами, И он не просится войти! Напротив, мы все его звали Словцом раскинуть подойти. И каждый раз всё молчаливей Ты, как будто всё больней — Она метнулась взглядом к милу. — Я беспокоюсь о тебе! И ткнула пальцем в лоб тому, Кто стоя остывал от злобы. Страх за ближнего томился, Дозревая с первой пробы. Красноволосый подошёл, Шагами срезав расстояние До кровати с пребывавшим там Олицетворением обаяния. Рукой взмахнул, схватил за патлы. Больной пытался их разжать, Но младший подсобрал побольше. Сжимал, не думал отпускать, Начав трясти. Ладони вспрели: Служанка кинулась помочь. Глаза мокрятся, она плачет, Но тот с рычаньем крикнул: «Прочь!» Кивнув, ушла. Всхлип там, за дверью. А раздаются лишь шаги. И те взвывают, отдаляясь, Не передав её тоски. Старший согнулся. Разгибаясь, Откинулся к стене назад. Другой, с напором оседлав, Раскинул ноги, прокляв млад. Он восседает сверху тела. И взором мечет вдоль лица, Тянет к себе, дёрнув за пряди Голову лжеподлеца. Осматривает сверху-вниз: В глазах скопилась та вода, Которую он, если не в детстве, Не видел больше никогда. Лежачий распахнул глаза. Ушли сомненья — душа с ними, Младший грудью вжался сверху, Его уста накрыв своими. Синеволосый разомлел. Решил пошевелиться вновь — И палец на руке не дрогнул. К ушам холодным стекла кровь. В себя пришёл. Играют двое: Он перекатился, вмиг Второго под себя подмяв. Гладил щёки, лестный лик. Схватил руками за запястья Скрестив, поднял над головой. Прильнул к кадыку, прикусил И позабавился чертой. Чертой, с которой отдалились. Вспомнил, как тяжко было ждать Руки́, предложенной из недр. И больно было вспоминать. Забыться хочет. Вина нет, Но жарко. Жарко в горле. Трепет Душ — раскрыт секрет. Младший пылает. Жар не дремлет. Ложится сверху на него Целует всё, где попадётся И приговаривает: «Кэй…» Не верит, что к нему вернётся, Но тот сгибает ноги. Тут же Прижимается к тому На кого недавно зол был. Бре́мя нести не одному. Как-кап. Кап-кап. Они застыли. Дышать так тяжко. Лишь в глаза Друг другу смотрят. Отстранились. Старший сорвался, вопрося: — Хочешь? — прошуршал над ухом, Давая мнимую надежду. Увидел слабенький кивок, Снимает верхнюю одежду. Свою, Рагнвиндру помогает. Смутили пуговицы пальцы. Он извивается на бёдрах, Всё ниже норовит добраться. И младший сдался, позволяя Раздеть себя, подняться, Чтоб запереть дверь и проверить, Что та не станет отворяться. Он обернулся и застыл. — Прекрасен… — ляпнул-таки вслух. Сдержал весь трепет поцелуев. Все подавил. Все, кроме двух. Любовники сплелись в кровати, Контроль пытались перенять. Друг друга в сладостных порывах Страсти, в риске разорвать Оглаживали и стонали. Младший сдался под контроль: От невозможности кряхтел И замотал вмиг головой. Синеволосый целовал, Кусал, зализывал — хотел К бокам припасть на миг, к плечам И, падко взвывши, разомлел. Юноша раздвинул ноги, Смутился, глянул на нагую Фигуру, что сейчас любима И двинулся к нему в плотную. От страсти загибались пальцы Слабели руки, голова. Сознание вдруг помутилось, Разбилось будто бы на два…***
Он различил ресницы рядом, Услышал тихое во сне. Тепло, что стало вдруг наградой, Теперь душило в тишине. Тепло, чужое. Рядом, близко. Он мог рукой подать — и брать. Но пальцы, скованные льдисто, Боялись воздух раскромсать. Боялись тронуть, зацепить, Оставить иней на плече. Боялись тем теплом убить — Кэйа отпрянул в полумгле. Собрал одежду, как в бреду, Не глядя, натянул рывком. Он слышал: «Если я уйду, Он не растает... но что потом?» Ответа не было. Молчанье Густело в горле, словно яд. Ступил на лестницу в молчанье И дверь прикрыл. Вернулся в ад. Ночь не красила поместье — Луч опал за мир окна. Парнишка, шустро собираясь, Бежал галопом со двора. Калиткой хлопнул на прощанье — Звук в тишине смиренным стал. Последний взгляд — всё на поместье: Огонь в окне не угасал.***
Он вышел прочь в рассветный холод, Что стал внезапно так жесток. Был каждый вдох, как льдинка, колот, И воздух белый, как клинок. Он брёл, не ведая дороги, Не зная, где искать ночлег. В висках стучало: «Ты — немногий, Но самый страшный человек. Тебе нельзя быть рядом с теми, Кто кровью сердца дорожит. Ты видишь — в комнате, на теле Его уж крошка льда темли́т. Ты видел, как белели пальцы, Когда к тебе он прикасался? Ты — мерзлота. Ты — холод. Тая, Ты заражаешь, словно стая.»***
Он не заметил, как свернул В трущобы, где ютился мрак. Где пьют без тостов, без прикрас, Где трезвым быть — постыдный знак. В углу трактира, возле бочек Сел, стеклянный сжав бокал. Хозяин глянул — молча, с притчей. Принес графин — звон зазвучал. Бокал залил до края. Вздрогнув, Привычным жестом опрокинул. Но теплота внутри не дрогнув, Вернулась холодом. Застынул. Второй. Затем ещё. До дна. Стучит. Не греет. Лишь мутнеет В глазах. И комната темна, А страх внутри всё тяжелеет.***
…Тогда прорва́ло: тихий всхлип, Подавленный ладонью стон. Хозяин сделал вид, что скрип Двери важней. Дурной тон — Себя из прошлого жалел, Давясь непролитым дождём. Хотел всё, чтоб Дилюк... был цел? Чтобы он жил. И дело в нём. — Я не могу... — шептал в стакан. — Я рядом быть не в силах, нет. Я ж поглощу его, как тьма, Оставив хрупенький скелет. В рыданиях скрутило тело, И дрожь пошла из глубины. Он проклят. Он тому причина, Что рухнут все былые сны. Он не услышал, как шаги Ступили в гулкий пустой зал. Как тень, знакомая до дрожи, Застыла, глядя на провал Его фигуры, сжатой в ком. Как воздух дрогнул, потеплел. Как некто в ярости, с трудом Сжимая зубы, онемел. Рука легла ему на плечи — Не грубо, нет. Но стальной проблеск Почувствовал он, как будто свечи Зажглись внутри. И страха оттиск Застыл в глазах, когда его Взяли за руки, развернули. И встретил взгляд. В нём — ничего, Кроме огня. Тот умыкнули — Вся боль, все ночи без вестей, Проклятый гордый страх потери, Что разрывал его быстрей, Чем он успел закрыть все двери. Красноволосый наклонился, Забрал стакан и бросил в стену. И в тишине, разбившей сцену, Гневом своим стращал гиену.***
— Я знаю, — прошептал так тихо, Что разобрал едва сквозь шум В ушах. — Я знаю, это лихо. Но не беги, прошу. Я — ум Теряю, коль уходишь. Терял уже. Не в этот раз. Ты, видно, думаешь, что топишь Себя, спасая этим нас? Мужчина всхлипнул, но ответить Не смог: лишь горло пережав, Мотнул. Слова — как в чёрной сети, Дилюк всё понял. Отдержав Ладонь, что сжала его плечи, Другой провёл там, по скуле, Заправив прядь. И в тихом свете Спросил: «Где ранен? Ты — в тепле?» Но тот лишь сгорбился сильнее, Пытаясь спрятать бок, но тщетно. И взгляд, упав на ткань, подметил: Там кровь, что проступила бледно. — Я видел лагерь. Ледяной, Где всё застыло в вечной дрёме. Там мертвый лёд, и он — живой, И он растет, как будто в коме... Твоих рук дело? — Нет ответа. Но в том молчанье был ответ. — Я так и знал. И потому здесь. Хочу узнать, что всё — не бред. Что за проклятие и сила Живет в глазу, сжирая плоть? И почему же отступила, Когда пришел тебя колоть? Отчего же та остыла — Та сила, что бросала в дрожь, — Когда тебя насквозь прошило? Чего ты ждёшь? Кому ты лжёшь? Он не закончил. Младший вжался Ладонью в руку, как дитя. И Дилюк, чуть дыша, остался, Его к себе прижав, вертя В объятьях, словно боясь снова Увидеть спину у дверей. — Ты расскажи мне. Я готов, Кэй. Готов. Я больше не злодей. Родные руки — ворожба, Чтоб не растаял, не исчез. И сколько лет он с этим жил, Что гордость обратилась в вес? И столько в голосе пробилось Забытой ласки и мольбы, Что Кэйа вздрогнул... и разбилась Плотина горя и судьбы. — Я не могу… — сорвалось глухо Из губ дрожащих, словно лёд. — Я лишь беда. Я лишь поруха. Меня коснёшься — холод жжёт. — А я горю. И мне не страшен Твой мёрзлый ад, твой хрупкий плен. Смотри: я здесь. Я не вчерашен. Я не уйду без перемен. С рывком за плечи, заставляя В глаза смотреть, где свет погас, Он выдохнул: «Ты — не чужая Беда. Ты мой. И в этот раз Я не сломаюсь, не отвергну, Не оттолкну, не обвиню. Пускай я запоздал с победой — Я опускаю всю броню. Всю твою магию, всё тело, Всю боль, что прячешь под повязкой. Ты думал, я осиротело Стою? А я стою с опаской Тебя во тьме опять искать, По кабакам, по дну стакана. И находить. И забирать. И воскрешать. И, как ни странно, Дышать в ладонь, что пахнет стужей, И греть дыханием чужим. Ты нужен. Нужен мне, ты нужен, Рядом со мной. Улыбчивым, живым. Он говорил, срываясь в шёпот, В глаза глядел, боясь моргнуть. А тот, чей мир был весь расколот, Вдруг начал медленно тянуть Его к себе — за ворот, ближе, Уткнуться носом вглубь, в плечо, Вдохнуть тепло, что свыше — точно Не заслужил. Но горячо И требовательно, и жадно Прижали руки вдоль спины. И было страшно. Непонятно, Как после многих лет войны Возможно просто — лоб к лопаткам, Щекой к щеке, и замереть. Дилюк (о, господи, украдкой) Не смеет больше повелеть. — Ты расскажи, — шепнул на ухо, — Всё, что таилось. Всё, что жгло. Я разведу любую сушу, Я подниму любое зло. — Я не хочу… чтоб ты замёрз… — А я хочу, чтоб ты согрелся. Неужто мало было слёз? Неужто страх уже уселся? Кэйа вздохнул и, словно льдину С себя снимая, начал речь. Он говорил причину, Как проклят был, как лёг на плечи Чуждый глаз, как холод лился, Как мёрзли те, кто был с ним рядом, Как он бежал, как бился, бился, Как стал для всех мертвенным бардом. Он говорил — и голос рвался, Скрывая ужас, стыд и боль. Дилюк всё слушал. Прикасался К руке. Вживался в роль.***
Когда ж слова иссякли, в зале Повисла тишь. Но в этот раз Впервые за сотни зим связали Их не упрёки — общий час. Дилюк поднялся. Твердым жестом Со столика забрал свой плащ. — Идём. Я вытащу из бездны. Ты не один. Ты не пропащ. — Куда? — спросил. — Ведь я опасен… — А я опасней. Я — огонь. И если надо — я погасну, Но не сниму с тебя ладонь. И он повёл его из мрака, Из прокурённого угла, Где страх лежал, как злая клякса, Где смерть по стопкам проплыла.***
Плечом к плечу. Шаг в ночь. Дрожанье Стихало, словно в первый раз. И замерзающее зданье Теплело от прикосновенья глаз. Не всё решалось. Не лечилось. Но лёд внутри пошёл трещать, Когда два сердца трепетали, Решившись больше не рыдать. А впереди — огни поместья, И дверь открыта, не засов. И Кэйа, стиснув боль известья, Ступил на старый добрый зов.
