Закат за панельками.

      Все знали, что Мо Жань влип. Не в неприятности, нет. В них он влипал регулярно, это было привычно. В Чу Ваньнина. Но никто не говорил об этом вслух.       Май в тот год выдался душный. Такой, что футболка прилипала к спине через пять минут после выхода из дома. Солнце висело над школьным двором мутным бельмом, асфальт плавился, и от яблонь несло приторной сладостью, как от переспелых фруктов в закрытой комнате. Среди лепестков, налипших на краску, сиротливо лежал чей-то забытый ластик – обслюнявленный, с прилипшим волоском и следами ручки. На стене у кабинета физики кто-то нацарапал ручкой кривой член с подписью «Историчка сука». Подпись почти стёрлась, а член – нет.       В класс Мо Жань влетел, едва не сорвав с петель табличку на двери.        – Ваньнин!       Чу Ваньнин стоял у доски, стирая чьи-то каракули. Водил мокрой тряпкой с такой злобой, будто перед ним были не меловые разводы, а лицо самого Мо Жаня. Даже не обернулся.       Мо Жань рухнул на его стул и схватился за сердце, как актёр в дешёвой драме. Получалось у него это, честно говоря, паршиво, но он старался.       – Всё. Это на всю жизнь. Я теперь инвалид. – Он изобразил умирающего лебедя, для убедительности зажмурившись.       Чу Ваньнин не обернулся.        – Я сегодня встретил Вэнь Цин. С собакой. С собакой, Ваньнин! Я просто шёл мимо, никого не трогал, и эта тварь цап меня за штанину! – Мо Жань распахнул глаза и для драматического эффекта закатил их к потолку. – И она, прикинь, говорит: «Ой, это он от радости». От радости! Штаны в клочья, на ноге кровавая рана, а она «пёсик рад тебя видеть»!       Он ткнул пальцем в дырку на джинсах.        – Вот! Видишь?! Дырка. А под ней – мясо.       Чу Ваньнин наконец обернулся. Снял очки, протёр краем рубашки, надел обратно. Посмотрел на дырку. На лицо Мо Жаня. Снова на дырку. Свет из окна лежал на его скулах резкими белыми пятнами, и глаза за стёклами казались очень светлыми, почти ледяными.        – Там даже царапины нет. Ты штаны порвал, а не ногу.        – Это кровоточащая рана души! – Мо Жань прижал руки к груди. – Ты просто чёрствый сухарь, Ваньнин. Никакого сочувствия.        – Сочувствую, – ответил он ровно, – что ты родился таким дебилом. И ты на моём месте.        – Ну и чё. Ты всё равно стоял.       Мо Жань не слез. Наоборот – принялся раскачиваться на стуле, задирая передние ножки всё выше.        – Через дырку видно, что собака даже кожу не прокусила. Там царапина, которую ты, скорее всего, сам себе ногтём сделал, когда чесался.       Мо Жань опустил взгляд. Под рваной джинсой и правда виднелась тонкая розовая полоска – не то царапина, не то след от резинки носков. Он почувствовал, как затылок покрывается мурашками.        – А ты рассмотрел, – сказал он медленно, наклонив голову к плечу. – Ваньнин, да ты извращенец. Пялишься на ногу парня, пока никто не видит.       Чу Ваньнин поджал губы. Ни слова не говоря, схватил свои тетради, пересел через ряд. Сел прямо, сложил руки на парте, открыл тетрадь по физике и начал выписывать формулы с такой скоростью, будто хотел прожечь бумагу ручкой.       – Обиделся, – констатировал Мо Жань в пустоту. – Нежный какой.       Сказал он это так, будто сам никогда не дулся, хотя за последнюю неделю было уже минимум три раза, когда он сидел на чужом месте с видом оскорблённой невинности.       Прозвенел звонок и класс начал заполняться. Первым зашёл Се Лянь – в рубашке с чужого плеча, с рюкзаком, застёгнутым на все молнии. Кивнул Чу Ваньнину, тот кивнул в ответ, и оба скривились с таким видом, будто признали друг в друге родственные души по страданию от идиотов вокруг.       В дверь просунулась голова с длинной чёлкой, закрывающей один глаз.       – Гэ-гэ, ты свой пенал забыл, – произнёс голос с насмешливой лаской. – В прошлом кабинете. На подоконнике.       Се Лянь вскочил, заливаясь краской до корней волос, но Хуа Чэн уже вошёл сам. В руке он держал светлый потёртый пенал с облезлыми углами и положил на парту, наклонившись так, что их лица оказались на расстоянии дыхания. От Хуа Чэня пахло мятной жвачкой и чем-то сладким, будто он только что сожрал конфету.       – Не, гэ-гэ, без меня ты пропадёшь, – сказал Хуа Чэн, садясь рядом и пододвигая свой стул вплотную. – Ты в прошлый раз вышел и заблудился в коридоре. Полчаса тебя искали.       – Я не заблудился, я просто зашёл в библиотеку! – пискнул Се Лянь. Уши его стали пунцовыми, и он принялся теребить край тетради. Бумага пошла мелкими складками.       – Ага, в библиотеку, – Хуа Чэн откинулся на спинку стула и засунул руки за голову, обнажая полосу живота под натянувшейся футболкой. – Которая в другом крыле. До которой надо пройти мимо столовой и двух лестничных пролётов. Конечно, случайно.       Мо Жань перегнулся через парту, опираясь на локти.       – Се Лянь, а ты чё такой красный? – спросил он, ухмыляясь. – Он тебя в туалет приглашал, что ли? Или в подсобку?       Се Лянь открыл рот, но Хуа Чэн опередил. Не меняя позы, он бросил лениво, и в его глазах блеснуло что-то предупреждающее:       – А тебе завидно? У тебя самого никого нет, вот ты и бесишься.       – Завидно, – неожиданно легко согласился Мо Жань и кивнул в сторону первого ряда. – У меня Ваньнин на меня даже не смотрит. Только нахуй и посылает. Я ему душу открываю, а он мне «снимай штаны, придурок». Вот такая у нас любовь.       – Потому что ты дебил, – донёсся с первого ряда голос Чу Ваньнина, даже не повернувшего головы. – Если бы я тебя посылал, ты бы уже был в Магадане. А так – просто констатация факта.       – Во, слышал? – Мо Жань ткнул пальцем в его сторону. – У нас с ним высокие отношения, полные тонких намёков.       С галёрки кто-то тихо хмыкнул. Ю Хо, сидевший у окна с головой на сложенных руках, приоткрыл один глаз. Его светлые ресницы дрогнули и во взгляде мелькнуло снисходительное любопытство, как у кота, наблюдающего за мышью, которая делает странные вещи.       – Пёс укусил тебя за одежду, – сказал он своим тихим, едким голосом. – Ты настолько страшный, что даже собака побрезговала твоей ногой. Работай над собой.       – Пошёл ты, – беззлобно ответил Мо Жань, чувствуя, как под этим взглядом начинают гореть уши.       – Я сейчас сплю, – Ю Хо снова положил голову на руки и закрыл глаза, но уголок его губ дёрнулся вверх. – Или нет? Цинь Цзю, я сплю?       – Спишь, – сказал Цинь Цзю, сидевший рядом в своей вечной чёрной толстовке. Он даже не моргнул. Его взгляд был прикован к лицу Ю Хо с такой интенсивностью, будто он боялся, что тот исчезнет, если отвести глаза.       Чу Ваньнин за это время исписал полстраницы убористым почерком. Мо Жань сполз со своего места, перебрался к нему, плюхнулся рядом так, что колено на миг коснулось чужой ноги – через джинсу прошло сухое тепло.       – Дай списать, – сказал он вполголоса, наклоняясь почти к самому уху, и его дыхание задело маленький завиток ушной раковины. Тот почему-то стал розовым.       Чу Ваньнин дёрнул плечом, но не отодвинулся.        – Списывать с того, чего нет? Это конспект прошлого урока. Ты должен был выучить его вчера, но вместо этого, видимо, занимался какой-то хернёй. Так что сиди и не ной.       Мо Жань заглянул в тетрадь. Формулы действительно были старые, на полях красной пастой примечание: «Повторить перед экзаменом. Обратить внимание на вывод». Он вдруг заметил, как на сгибе указательного пальца Чу Ваньнина – там, где ручка давит на кожу – въелась синяя чернильная точка. Почти незаметная, если не присматриваться.       – Ваньнин, ну зачем ты такой правильный? – Мо Жань положил подбородок на парту и глядел снизу-вверх, чувствуя щекой холодную шершавую поверхность. – Дай я просто посижу рядом, а? Я мешать не буду. Честно. Вот прям вообще. Я даже дышать через раз начну.       Чу Ваньнин перевернул страницу. Свет из окна отразился от его очков, на секунду скрыв глаза, и Мо Жань увидел в отражении своё лицо – растрёпанное, с прилипшей к виску прядью.       – Ты уже мешаешь. Ты всегда мешаешь. Даже когда молчишь. Иди на своё место. Или сядь сзади, если хочешь сидеть рядом, мне насрать.       – Сзади?       Мо Жань выпрямился, оглянулся. Там, в опасной близости, сидели Цинь Цзю и Ю Хо. Под их взглядами ему стало тесно в собственной футболке. Он машинально выхватил телефон – треснутый поперёк экран мигнул и погас, ни одного уведомления. Спрятал обратно и буркнул, чувствуя, как горят уши:       – Нет уж, я здесь останусь, с тобой.       Чу Ваньнин снял очки, положил их на тетрадь и посмотрел на Мо Жаня в упор. Без очков его глаза казались больше и темнее, и в них не было привычной холодной отстранённости. Только раздражение и ещё что-то, от чего Мо Жань замер. Зрачки Чу Ваньнина расширились, когда свет упал иначе, и Мо Жань вдруг понял, что смотрит в них как в два чёрных колодца и не может отвести взгляд.       – Мо Жань, – сказал Чу Ваньнин медленно, и его голос стал ниже на полтона, – у тебя через две недели экзамен по математике. Ты не решил ни одного, блять, пробного варианта. Если хочешь сидеть рядом со мной, то сиди и решай. Не дыши мне в ухо, не пялься на мои пальцы и не задавай тупых вопросов. Понял?       Мо Жань сглотнул. По позвоночнику – от шеи до копчика – пробежала волна тепла и это было странное ощущение, не имеющее отношения ни к погоде, ни к духоте.       – То есть если я буду решать, ты разрешишь сидеть?        – Решай, – Чу Ваньнин надел очки обратно, поправил их, и его пальцы на секунду замерли на переносице. – Но, если хоть раз попробуешь списать, я скажу Вэнь Цин, что окно разбил ты. И она тебя выебет так, что дышать забудешь.       Мо Жань замер. В груди что-то ёкнуло. Чу Ваньнин знал. Знал и молчал.       – Откуда...       – Видел, как ты мёл стекло тряпкой, – Чу Ваньнин не глядя протянул ему чистый лист и распечатанный вариант с красной пометкой «Вариант 14» наверху. – И ты забыл осколки в мусорке. Их нашла уборщица. Я сказал, что это я. Потому что, если бы узнала Вэнь Цин, тебя бы вызвали к директору, а у тебя и так три выговора, идиот.       Мо Жань сидел, держа в руках лист, и чувствовал, как бумага нагревается от его пальцев. Края были чуть влажными.       – И тебе ничего не было?       – Сказала, что я хороший мальчик и что так и быть, в этот раз без докладной, – Чу Ваньнин пожал плечами. – Только уборка на неделю. Я подметал после уроков, пока ты, блять, с пацанами своими мяч пинал.       Мо Жань представил: Чу Ваньнин в отглаженной рубашке, с поджатыми губами, с веником в руках, подметает коридор. Уши стали горячими, в горле образовался комок.       – Ваньнин, – сказал он, наклоняясь ближе и понижая голос до шёпота. Его губы почти коснулись плеча Чу Ваньнина. – Ты чё, правда такой добрый? Или просто крыша поехала?       – Я не добрый, – Чу Ваньнин взял ручку и начал писать что-то на полях, не поднимая глаз, но Мо Жань заметил, как дрогнула его кисть. – Я не хочу, чтобы тебя выгнали. Потому что тогда мне придётся сидеть с кем-то другим, а все остальные – идиоты. Ты хоть и конченый, но с тобой не скучно.       Мо Жань хотел сказать что-то ещё, но взял ручку, посмотрел на первый пример и понял, что не помнит, как решаются логарифмы. Он втянул носом воздух. Запах Чу Ваньнина – свежий, как стиральный порошок и влажная бумага, с лёгкой горчинкой, как кора только что сломанной ветки. Запах был слабым, почти неощутимым, но Мо Жань вдохнул его, и в животе что-то сжалось.       Сзади снова хмыкнул Ю Хо. Мо Жань обернулся. Тот уже выпрямился, сцепил пальцы в замок и смотрел прямо.       – Что?       – Ничего. Просто смотрю, как ты пытаешься решить логарифм методом «уставился и надеюсь, что он сам решится». Увлекательное зрелище.       Цинь Цзю, сидевший рядом, дёрнул уголком рта – это у него было вместо улыбки. Мо Жань заметил, как взгляд Цинь Цзю скользнул по лицу Ю Хо и задержался на его скулах, на том месте, где пульсировала тонкая голубая вена.       – Сам-то решил?       Ю Хо лениво развернул свой лист. Там всё было решено, и решено правильно, и почерк был мелкий, аккуратный, с завитушками, что совершенно не вязалось с его общим видом – растрёпанные волосы, мятая футболка, сонные глаза.       – Удивительно, – сказал Ю Хо, не повышая голоса. – Оказывается, если делать домашнюю работу, а не играть в футбол в коридоре и не разбивать окна, можно даже что-то понять. Кто бы мог подумать.       – Ю Хо, – предупреждающе сказал Цинь Цзю, и в его голосе прозвучало что-то вроде усталой нежности.       – Что? Я просто делюсь наблюдениями. Это не запрещено.       Цинь Цзю вздохнул, и в этом вздохе было всё: раздражение, беспомощность и что-то тёплое. Ю Хо чуть наклонился, и его плечо коснулось плеча Цинь Цзю. Тот не отодвинулся. Только мышцы под толстовкой расслабились.       Чу Ваньнин, не поднимая головы, сказал:        – Пример три. Степень за скобку. Ты смотришь на него как на врага. Пиши уже.       Мо Жань перевёл взгляд на лист. Пример номер три выглядел как китайская грамота.       – Какую степень?       – Логарифмическую.       – А можно по-человечески?       – Нет, – Чу Ваньнин оторвался от своих записей, взял ручку Мо Жаня и прямо на его листе написал первую строчку решения. Пальцы у него были длинные, с аккуратными ногтями, и когда он выводил цифры, Мо Жань смотрел не на пример, а на то, как плавно двигается его кисть. – Понял? Или ещё раз нарисовать?       Мо Жань не понял ровно ничего, потому что всё внимание заняли пальцы. Он кивнул, чувствуя, как горят уши. Чу Ваньнин посмотрел на него поверх очков и выдохнул:       – Тупица. Даже смотреть на тебя больно.       – Сам ты, – беззлобно ответил Мо Жань и начал переписывать решение, стараясь не вылезать за строчки. Пальцы дрожали. От жары или от чего-то ещё, он не мог понять.       В класс заглянула Вэнь Цин, окинула кабинет быстрым взглядом, задержалась на Мо Жане, сидящем не на своём месте, но ничего не сказала.       – Вы в кабинете истории сегодня, – сказала она сухо. – Идите, не толпитесь. И, Мо Жань, если вы снова разобьёте окно в коридоре, я лично заставлю вас мыть всё зубной щёткой, даже если вы его не разбивали. Ясно?       Она вышла, и класс зашевелился. Се Лянь начал быстро собирать вещи; Хуа Чэн встал, но не убирал руку со спинки его стула, и Се Лянь, смущаясь, пытался её отодвинуть. Их пальцы соприкоснулись, и Се Лянь отдёрнул руку, будто обжёгся. Ю Хо поднялся медленно, потянулся – хрустнули позвонки, и под тонкой тканью футболки обозначились мышцы спины. Цинь Цзю машинально подвинул его рюкзак ближе. Ю Хо взял рюкзак сам, не взглянув, но когда они пошли к выходу, его локоть задел локоть Цинь Цзю.       Мо Жань не двинулся с места. Он смотрел, как Чу Ваньнин закрывает тетрадь, убирает ручки в пенал, застёгивает молнию. Солнечный свет подсвечивал пылинки в воздухе, и они кружились вокруг Чу Ваньнина, как маленькие золотые мошки.       – Ты идёшь? – спросил Чу Ваньнин, обернувшись. Его лицо стало мягче, исчезли резкие тени под скулами, и он выглядел уязвимым, но Мо Жань знал, что это обманчиво.        – Иду, – Мо Жань встал, закинул рюкзак за спину. Ремень лямки скользнул по влажной футболке. – Ваньнин, а давай после уроков на гаражи? Там сейчас сирень цветёт. И место тихое, никого. Посидим… У меня сигареты есть. Угощу.       Он не смотрел на него. Уставился в пол, на свои разношенные кроссовки, на шнурок, который волочился по линолеуму. Снова полез в карман за телефоном – просто чтобы занять руки. Экран треснутый. Уведомлений – ноль.        – Ты же знаешь, что я не курю.        – Ну и не кури. Просто постоишь рядом. Или одну затянешь, от тебя не убудет. Ты чё, как маленький?       Чу Ваньнин надел рюкзак на оба плеча, поправил лямки, и пальцы его задержались на ткани, будто он собирался с мыслями. У Мо Жаня перехватило дыхание.        – Ладно, – сказал Чу Ваньнин тоном человека, соглашающегося на что-то крайне обременительное. – Но, если нас спалят, я скажу, что это ты меня заставил.        – Договорились, – кивнул Мо Жань так быстро, что рюкзак съехал набок. Внутри всё расплывалось в тёплую, глупую радость, у которой не было названия.       

***

      

      До гаражей дошли, когда закат уже начал расползаться по бетонным плитам оранжевым. Мо Жань показал, куда ставить ноги, и первым вскарабкался на крышу, после чего подал руку Чу Ваньнину сверху, и тот, помедлив, её принял. Ладонь у него была сухая и прохладная, несмотря на духоту; он отдёрнул пальцы сразу, как только оказался наверху, но Мо Жань успел запомнить их прикосновение.       Чу Ваньнин сел, снял рюкзак и огляделся. Здесь, на высоте, запах сирени был гуще – куст рос прямо у соседнего гаража, пробиваясь сквозь трещину в асфальте. С крыши был виден край школьного стадиона и пустая дорога, убегающая к трассе; больше – никого.       Мо Жань выудил мятую пачку, вытряхнул две сигареты. Одну сунул себе в зубы, чиркнул зажигалкой, затянулся и протянул вторую – новую, целую. Чу Ваньнин посмотрел на неё, потом на ту, что дымилась у Мо Жаня в губах. И взял именно её, не спрашивая, как забирают своё, хотя сигарета была Мо Жаня, и зажигалка была Мо Жаня, и сам Мо Жань, кажется, тоже был его, просто ещё не знал об этом.       Пальцы скользнули в миллиметре от губ, и Мо Жань замер, перестав дышать. Сигарета исчезла, оставив на нижней губе только ощущение чужого тепла и пустоту. Он смотрел, как Чу Ваньнин подносит её к своему рту и делает короткую, умелую затяжку.       В груди что-то рухнуло и одновременно взлетело. Мо Жань машинально закурил новую, но вкус уже был пресный, неживой, потому что настоящий дым остался там, у чужих губ.       Чу Ваньнин выдохнул в сторону, и уголок его рта чуть дёрнулся.        – Ты чё, умеешь? – выдавил Мо Жань. Голос сел до хрипоты.        – Я, по-твоему, святой? – Чу Ваньнин пожал плечами, и в его голосе прорезалась не то усталая правда, не то вызов, которого Мо Жань раньше не слышал.        – А говоришь: «я не курю».        – Потому что не курю.       У Мо Жаня внутри всё стояло на месте и одновременно летело в пропасть. Он ничего не сказал. Да и что тут скажешь, когда у тебя только что изо рта забрали не только сигарету.        – Ваньнин, – собственный голос показался чужим. – А ты вообще из-за меня что-нибудь делал? Кроме этого окна?        – Постоянно, – Чу Ваньнин прикрыл глаза; сквозь опущенные ресницы пробивался закат. В голосе его появилась лёгкая усмешка, делавшая его таким живым, что у Мо Жаня перехватило дыхание. – Я каждый день делаю что-то из-за тебя, придурок. Например, сегодня я из-за тебя сидел на чужом месте пол-урока. Потом из-за тебя объяснял логарифмы, которые ты всё равно не понял. И сейчас я из-за тебя сижу здесь, вместо того чтобы готовиться к экзамену. Ещё и здоровье своё гроблю. Ты хоть понимаешь, какой ты мудак?        – А без сигареты бы полез?       Чу Ваньнин открыл глаза и посмотрел на него. Взгляд был усталый, насмешливый и очень тёплый. Обычно он смотрел сквозь людей. Сейчас – в Мо Жаня.        – Полез бы. Так что не в сигарете дело.       Мо Жань молчал. Он хотел сказать то, что вертелось на языке уже несколько месяцев, но слова застряли. Вместо этого просто посмотрел на Чу Ваньнина. Открыто, без защиты, без привычной наглой усмешки. Смотрел и чувствовал, как под кожей разливается жар, как сердце колотится в горле.       Чу Ваньнин чуть наклонился в его сторону так, что их плечи соприкоснулись, и на этот раз это не было случайностью. Мо Жань почувствовал тепло через ткань рубашки, напряжение его мышц, словно он замер и ждал, не отодвинутся ли.       Мо Жань не отодвинулся.       – Ваньнин, а можно я завтра тоже сяду рядом?        – Только если придёшь вовремя. И без собак. Если опоздаешь, я сяду с кем-нибудь другим.        – С кем? – усмехнулся Мо Жань. – С Се Лянем? Он с Хуа Чэнем, тот тебя сожрёт. С Ю Хо? Цинь Цзю убьёт любого, кто сядет рядом с ним.        – Сяду один. И буду радоваться тишине.        – Не будешь, – Мо Жань улыбнулся так широко, что заболели скулы. – Ты без меня соскучишься.       Чу Ваньнин ничего не ответил. Он всё ещё смотрел куда-то в сторону трассы, где дальний свет фонарей уже начинал проступать сквозь сумерки. Потом его плечи чуть опустились, и он просто наклонился вбок и положил голову Мо Жаню на плечо.       Без предупреждения. Без объяснений. Как будто проделывал это сотню раз, хотя никто из присутствующих не мог припомнить ни одного такого случая.       Мо Жань замер. Перестал дышать. Где-то в отдалении басовито гудел трансформатор, и звук этот висел в воздухе густой, низкой нотой. Где-то хлопнула дверь подъезда. Сирень пахла оглушительно сладко. Закат уже почти съехал с бетона, оставив только рваную розовую полосу над панельками, и в этом свете всё казалось немного невзаправдашним, как в старом клипе, который смотришь на повторе.       Он медленно, очень осторожно, прислонился щекой к макушке Чу Ваньнина. Волосы пахли едва уловимо сиренью, что ли, или просто майским ветром, который путался в волосах по дороге сюда. Ткань чужой рубашки была тёплой и чуть влажной от духоты. Он чувствовал, как размеренно поднимается и опускается плечо Чу Ваньнина. Тот дышал ровно, спокойно, будто ничего особенного не происходило. Хотя происходило. Ещё как.       Ветер шевелил кроссовки на проводах где-то над соседним гаражом. В кустах затихали пчёлы. Где-то вдалеке проехала машина, и звук мотора растворился в гуле трансформатора. Мо Жань смотрел прямо перед собой, боясь пошевелиться, и думал, что, если бы можно было остановить время – он бы остановил его сейчас.       А потом тишина стала слишком громкой, и он не выдержал.        – Ваньнин.        – Что?        – Ничего. Просто позвал. Проверить, не уснул ли ты.       Чу Ваньнин чуть повернул голову, и их взгляды снова встретились. В угасающем свете его глаза казались почти чёрными, и в них отражался закат, и небо, и лицо Мо Жаня.        – Идиот, – сказал Чу Ваньнин, и это слово прозвучало как самое ласковое из всех, что он когда-либо говорил.       Никто ничего не сказал. Да и что тут скажешь.       С соседнего гаража доносился смех Хуа Чэна – раскатистый, шальной – и сбивчивое сопение Се Ляня, которого только что застукали за тем, что он смотрит вовсе не на закат.       Внизу, у бетонного основания, Ю Хо лениво ел мороженое, привалившись спиной к ржавой двери. Цинь Цзю стоял рядом – молча, как скала. Ю Хо что-то сказал ему – совсем тихо, одними губами. Цинь Цзю не ответил, только сжал его мизинец. Ю Хо улыбнулся.       Небо над гаражами выцветало медленно, с достоинством. Темнота наползала от панелек, заливая дворы сиреневыми тенями. Духота наконец начала отпускать, ей на смену шла вечерняя прохлада, которая поднималась от бетона и смешивалась с запахом цветов. Трансформатор гудел ровно, как метроном, и в этом гуле, в сладком воздухе, в тепле чужой головы на своём плече Мо Жань вдруг понял, что впереди ещё целое лето, и экзамены, и ничего не решено, и всё только начинается.       Он чуть повернул голову и коснулся губами волос Чу Ваньнина. Тот не шевельнулся. Может, не заметил. А может, просто не хотел ничего менять.       Так они и сидели – на краю гаража, плечо к плечу, в двух шагах от зацветающей сирени и в одном мгновении от всего, о чём они всё ещё молчали.