7 метров до поверхности.

Вечерний Пусан окутывал побережье липким, солоноватым туманом, который пробирался под одежду, заставляя кожу покрываться колкими мурашками. Тэхён сидел на самом краю берега, там, где суша безнадёжно проигрывала вечной экспансии моря, и позволял ледяным языкам прибоя слизывать тепло с его ступней. Тёмная ткань его брюк уже давно пропиталась тяжёлой, пахнущей солью водой, а полы тонкой белой рубашки жалко прилипли к бёдрам, напоминая сорванные крылья бабочки, попавшей в шторм. Он приехал сюда сразу после университета, не заезжая домой, ведомый лишь отчаянным, почти болезненным желанием выплеснуть на холст то невыносимое марево, что скопилось в груди. Но мольберт, установленный на шатком песке, оставался девственно чистым, пугая своей мертвенной белизной, словно немой упрёк в бессилии творца. Вдохновение, которое раньше послушно прилетало на каждое движение его тонких пальцев, теперь казалось призраком, покинувшим этот мир вместе с последним «прощай», сорвавшимся с губ Ха Юми. Она была его личным солнцем, его живой палитрой, воплощением той витальности, которую он так жаждал запечатлеть в вечности масляных красок. Их двухлетняя история, казавшаяся Тэхёну незыблемым фундаментом его будущего, рассыпалась в прах всего за одну неделю, оставив после себя лишь гулкую пустоту и разъедающее чувство вины. Он раз за разом прокручивал в голове их последние встречи, пытаясь отыскать тот роковой момент, когда всё пошло под откос, когда он стал для неё «недостаточным», но ответы тонули в шуме прибоя. Взгляд парня, затуманенный непролитыми слезами, бессмысленно блуждал по линии горизонта, где тяжёлое свинцовое небо сливалось с такой же безрадостной гладью воды. Тишина пляжа, нарушаемая лишь мерным рокотом волн, казалась Тэхёну идеальным саваном для его разбитых надежд. Он закрыл глаза, и горячая влага всё же проложила дорожки по его щекам, обжигая холодящую кожу. Уткнувшись лицом в согнутые колени и обхватив их дрожащими руками, он позволил себе эту минутную слабость — раствориться в собственной боли, стать частью этого серого, равнодушного пейзажа. Холод морской воды уже не казался внешним фактором; он просочился внутрь, превращаясь в ледяной затор где-то в районе солнечного сплетения. Тэхён вздрагивал всем телом, и этот мелкий озноб был единственным признаком жизни в его застывшей, словно изваяние, фигуре, пока реальность не прорезал чужой, совершенно неожиданный здесь голос. — Ты плачешь? — Вопрос прозвучал не столько сочувственно, сколько с какой-то отстранённой прямотой, заставив Тэхёна вздрогнуть и судорожно вдохнуть влажный воздух. Он медленно, словно через силу, поднял голову, смахивая остатки слёз рукавом рубашки, и его взгляд наткнулся на мужчину, стоявшего всего в нескольких шагах. Незнакомец казался выходцем из другого мира: облачённый в плотный чёрный гидрокостюм, облегающий его крепкое тело словно вторая кожа, он стоял по голень в воде, совершенно не замечая холода. В одной руке он небрежно держал баллон, а в другой — маску для дайвинга, контуры которой тускло поблескивали в угасающем свете дня. Его волосы, чёрные как вороново крыло и совершенно мокрые, облепили лоб и виски, а с кончика прямого носа срывались тяжёлые капли, разбиваясь о поверхность воды. — Нет, я... просто смотрю на море, — выдавил из себя Тэхён, чей голос сорвался на предательский всхлип в самом конце фразы. Он понимал, насколько нелепо выглядит в своих промокших насквозь вещах рядом с пустым холстом, но под пристальным, изучающим взглядом незнакомца слова застревали в горле. Мужчина не отводил глаз, и в этой его серьёзности было нечто магнетическое, заставляющее Тэхёна забыть о собственных терзаниях на долю секунды. Его лицо, словно высеченное из тёмного мрамора, не выражало ни насмешки, ни жалости — лишь глубокое, почти пугающее спокойствие человека, привыкшего к глубине и тишине. Глаза незнакомца, тёмные и проницательные, казалось, видели Тэхёна насквозь, читая всю ту драму, что разыгрывалась в душе юного художника. — А глаза красные из-за бриза, значит? — Мужчина едва заметно изогнул бровь, и в его низком голосе проскользнула тень иронии. — Зачем ты здесь сидишь в такой одежде? Ты же промёрз до костей, парень. Рисовать в шторм — затея романтичная, но бессмысленная, если руки дрожат так, что кисть не удержишь. — Это не шторм, это просто ветер... — Тэхён попытался придать своему тону твёрдости, но зубы непроизвольно выбили мелкую дробь. Он снова опустил взгляд на свои руки, красные от холода, и почувствовал, как к горлу подкатывает новый ком. — Вдохновение не выбирает погоду. Оно просто либо есть, либо его нет. — Вдохновение — это отговорка для тех, кто боится смотреть правде в глаза, — отрезал мужчина, делая шаг к берегу, отчего вода с шумом расступилась перед ним. — Ты выглядишь так, будто твоё «вдохновение» только что собрало чемоданы и ушло, хлопнув дверью. Я прав? Тэхён резко поднял голову, поражённый этой бесцеремонной точностью. Ему захотелось закричать, прогнать этого странного ныряльщика, который так бесцеремонно вломился в его личную скорбь, но вместо этого он лишь слабо покачал головой, пытаясь спрятаться за маской безразличия. Однако мужчина лишь хмыкнул, перехватывая баллон поудобнее, и его взгляд на мгновение смягчился, хотя общая суровость образа никуда не исчезла. — Врунишка, — коротко бросил он, и это слово, произнесённое без злобы, ударило Тэхёна сильнее, чем любой упрёк. — Сиди здесь дальше, если хочешь превратиться в ледяную статую. Но море не возвращает то, что забрало, оно лишь забирает ещё больше у тех, кто слишком долго стоит на берегу. Не дожидаясь ответа, незнакомец развернулся и направился прочь, в сторону старого деревянного причала, чьи сваи уходили далеко в темнеющую пучину. Тэхён смотрел ему в спину, заворожённый уверенной походкой этого человека, который двигался так, будто владел всем этим побережьем, всей этой стихией. Чёрный костюм делал его фигуру почти неразличимой в наступающих сумерках, и вскоре лишь тихий всплеск воды у свай причала возвестил о том, что мужчина исчез из виду. Тэхён остался один, наедине с пустым холстом, мокрой одеждой и осознанием того, что его ложь была слишком прозрачной даже для случайного прохожего. Он снова уткнулся лицом в колени, слушая, как ветер усиливается, а море продолжает свой бесконечный, равнодушный монолог, разбиваясь о берег Пусана. Время на побережье тянулось вязко, словно остывающая смола, и Тэхёну казалось, что он окончательно сросся с этим холодным песком, превращаясь в прибрежный валун, лишенный воли и движения. Соленый ветер продолжал безжалостно трепать его влажную рубашку, которая теперь ощущалась на теле как ледяной панцирь, высасывающий последние остатки тепла. Он не знал, сколько минут или часов прошло с момента их короткого, колючего разговора, но внезапный звук шагов, отчетливо шуршащий по сухому песку чуть поодаль, заставил его вздрогнуть. Звук был тяжелым и ритмичным, лишенным сомнений, и Тэхён нехотя поднял голову, щурясь от резкого порыва ветра, который бросил ему в лицо горсть мелких песчинок. Перед ним снова стоял тот самый мужчина, но теперь его образ разительно изменился, хотя исходящая от него аура спокойной силы осталась прежней. Гидрокостюм сменился на простые черные джинсы и темную майку, поверх которой была наброшена тяжелая кожаная куртка с поднятым воротником. Его волосы больше не висели мокрыми прядями; теперь они были высушены и небрежно зачесаны назад, открывая высокий лоб и делая черты лица еще более резкими, почти скульптурными в сгущающихся сумерках Пусана. В руках он держал аккуратную стопку сухих вещей, от которых, как показалось Тэхёну даже на расстоянии, исходил едва уловимый аромат чистоты и домашнего уюта. — Вставай, — голос незнакомца прозвучал не как просьба, а как короткая команда, не терпящая возражений. — Хватит изображать из себя мученика на фоне прибоя. В таком холоде ты не вдохновение найдешь, а пневмонию, и тогда твои кисти точно покроются пылью на ближайший месяц. Мужчина сделал шаг вперед и протянул Тэхёну одежду, буравя его взглядом, в котором читалась странная смесь безразличия и какой-то необъяснимой, почти грубой заботы. Тэхён, опешив от такого напора, медленно поднялся, чувствуя, как затекшие мышцы отзываются ноющей болью, а промокшие штаны неприятно тяжелеют. Он судорожно вцепился в подрамник своего пустого холста, словно в единственный щит, отделяющий его от этого странного человека, и попытался выдавить из себя вежливый отказ. — Спасибо, но мне не нужно... Я сейчас просто соберусь и поеду домой, — пробормотал Тэхён, стараясь не смотреть мужчине в глаза, потому что в них было слишком много жизни по сравнению с его собственным внутренним оцепенением. — Это лишнее, правда. Я сам справлюсь. Однако незнакомец даже не дослушал его сбивчивую речь; он просто шагнул вплотную и буквально впихнул стопку мягкой ткани Тэхёну в руки, вынуждая того перехватить вещи, чтобы они не упали на грязный песок. Тепло, исходившее от одежды, мгновенно обожгло ладони художника, контрастируя с его ледяной кожей, и этот тактильный контакт заставил его сердце пропустить удар. — Не то чтобы я сильно волновался о твоем здоровье, — мужчина чуть прищурился, окидывая Тэхёна долгим взглядом, в котором промелькнуло нечто, похожее на эстетическое одобрение. — Просто было бы чертовски жаль, если бы такое красивое лицо посинело от лихорадки в какой-нибудь дешевой больничной палате. Мой дом прямо там, у причала. Отказы не принимаются, парень. Иди, переоденься, выпей чего-нибудь горячего, а потом делай что хочешь — хоть топись, хоть рисуй свои невидимые шедевры. С этими словами он развернулся и уверенно зашагал прочь, даже не оглядываясь, чтобы проверить, следует ли за ним его случайный протеже. В его походке сквозила такая абсолютная уверенность в своей правоте, что Тэхён застыл на месте, растерянно прижимая к груди чужую одежду и свой девственно чистый холст. Он смотрел на удаляющуюся широкую спину в кожаной куртке и чувствовал, как внутри него борются остатки гордости и элементарный инстинкт самосохранения, требующий тепла. "Он что, серьезно думает, что я вот так просто пойду за ним в логово к незнакомцу?" — пронеслось в голове Тэхёна, но уже через секунду он обнаружил, что его ноги сами собой делают первый шаг вслед за удаляющейся фигурой. Путь до причала казался сюрреалистичным: песок под ногами сменился скрипучими досками настила, а шум открытого моря стал более гулким и объемным, отражаясь от свай. Тэхён шел в паре метров позади, глядя, как уверенно незнакомец лавирует между какими-то рыболовными снастями и старыми лодками, вытащенными на берег для ремонта. Вечерний свет окончательно угас, уступая место глубокому синему полумраку, в котором лишь редкие фонари на причале выхватывали клочья тумана. Тэхён чувствовал себя нелепо — промокший, с разбитым сердцем и чужими вещами в охапку, — но в то же время этот странный порыв незнакомца вырвал его из круга бесконечных мыслей о Юми, заставляя сосредоточиться на реальности. Дом оказался небольшим, но крепким строением, буквально вросшим в скалистый выступ у самого основания причала; его окна светились теплым янтарным светом, который казался самым желанным маяком в мире. Мужчина дошел до двери, нажал на ручку и, приоткрыв её, наконец обернулся, глядя на запыхавшегося и окончательно замерзшего Тэхёна. На его губах заиграла едва заметная, почти торжествующая ухмылка, которая, впрочем, не выглядела злой — скорее это была улыбка человека, который привык получать то, что хочет. — Ну чего застыл? — спросил он, отступая в сторону и освобождая проход. — Заходи уже, пока я не передумал и не заставил тебя греться у костра из твоего же подрамника. Ванная прямо по коридору, сушилка там же. Сначала скидывай это мокрое тряпье, а потом поговорим. И холст свой в угол поставь, здесь его никто не украдёт. Тэхён перешагнул порог, и его мгновенно окутало сухое тепло, пахнущее деревом, кофе и чем-то неуловимо мужским, терпким. Он чувствовал себя незваным гостем в чужом, слишком упорядоченном мире, но дрожь в теле начала постепенно утихать, сменяясь приятным покалыванием в пальцах. Незнакомец закрыл дверь, отсекая шум прибоя и холод ночи, и в этой внезапно наступившей тишине Тэхён отчетливо услышал стук собственного сердца, которое, кажется, начало биться чуть быстрее вовсе не от холода. — Как тебя зовут-то, художник? — спросил мужчина, снимая куртку и бросая её на спинку тяжелого кресла, при этом его майка натянулась на широких плечах, подчеркивая атлетичное сложение. — Тэхён, — тихо ответил парень, стараясь не слишком явно разглядывать интерьер и хозяина дома. — Ким Тэхён. — Чон Чонгук, — кивнул тот, указывая рукой вглубь коридора. — Давай, Тэхён, марш в ванную. А то вид у тебя такой, будто ты собрался прямо здесь превратиться в соляной столп. У нас в Пусане весна обманчивая, она слабых не любит. Тэхён кивнул, не в силах больше сопротивляться этой напористой заботе, и направился в указанном направлении, чувствуя на своей спине внимательный взгляд Чонгука. В этом доме, пропахшем морем и мужской силой, его горе по Юми на мгновение показалось чем-то далеким и почти призрачным, уступая место странному, пугающему и одновременно манящему предчувствию чего-то нового. Ванная комната встретила Тэхёна густым паром и ароматом каких-то хвойных масел, которые моментально забили соль в носу. Скинув с себя обледеневшие, хрустящие от морской соли вещи, он с каким-то почти первобытным наслаждением ощутил на коже прикосновение сухой ткани. Белый лонгслив, предложенный Чонгуком, оказался мягким, словно облако, и удивительно теплым; он сел на Тэхёна почти идеально, разве что в плечах был чуть широковат, а рукава приходилось немного подворачивать. Черные спортивные штаны на мягкой резинке удобно обхватили бедра, и парень наконец-то перестал чувствовать себя выброшенной на берег рыбой, медленно превращаясь обратно в человека. Отражение в зеркале всё ещё пугало: покрасневшие глаза, растрепанные кудри, которые после морской воды стали виться еще сильнее, и какая-то болезненная бледность губ. Поправив одежду, он глубоко вздохнул, пытаясь собрать остатки самообладания, и вышел в гостиную. Дом Чонгука изнутри оказался куда уютнее и «живее», чем можно было ожидать от человека с таким стальным взглядом. Если на берегу он казался ожившим памятником суровости и морской соли, то здесь, в мягком свете ламп, его аура немного потеплела, хотя грозная тень всё равно читалась в каждом движении. На столе уже дымились две массивные кружки, наполненные крепким, ароматным чаем, запах которого — смесь бергамота и чего-то пряного — мгновенно заполнил пространство. Хозяин дома возился у плиты, и Тэхён невольно замер на пороге, застигнутый врасплох переменой в его облике. Чонгук снял майку, видимо, решив сменить её после того, как возился с мокрым снаряжением, и теперь его обнаженный торс, подсвеченный янтарным сиянием кухонных светильников, представлял собой карту из мышц и чернил. Взгляд Тэхёна, как у истинного художника, жадного до красивых линий, мгновенно приклеился к татуировке, украшавшей плечо и уходящей на грудь мужчины. Это была змея — детально прорисованная, с чешуей, которая казалась объемной под кожей; она извивалась, словно живая, обвивая рельефные мышцы и замирая головой где-то в районе ключицы. В этом рисунке не было агрессии, лишь скрытая грация и опасная мудрость, что идеально сочеталось с характером самого Чонгука. Заметив пристальное внимание гостя, Чонгук обернулся, ничуть не смущенный своей наготой, и на его лице промелькнула та самая короткая, но уже не такая колючая ухмылка. — Нравится? — спросил он, кивком указывая на стол и предлагая Тэхёну сесть. — Забил её, когда мне девятнадцать исполнилось. Своеобразный знак взросления. Тогда казалось, что это лучший способ заявить миру, что я больше не принадлежу никому, кроме самого себя. Тэхён осторожно опустился на стул, обхватив горячую кружку пальцами, и почувствовал, как тепло начинает медленно растекаться по венам, разгоняя остатки озноба. Он кивнул, признавая мастерство исполнения татуировки, но в голове зацепилась совсем другая деталь. Девятнадцать? Цифры начали складываться в странную картину, которая никак не вязалась с тем образом «старшего брата», который Чонгук так уверенно на себя примерил. — Понятно, — протянул Тэхён, делая глоток чая и чувствуя, как приятная горечь оседает на языке. — И сколько же тебе сейчас, если не секрет? Выглядишь ты так, будто уже прожил три жизни и познал все тайны океана. — Двадцать два, — просто ответил Чонгук, усаживаясь напротив и совершенно не заботясь о том, чтобы прикрыться. — А что, выгляжу старым? Море старит быстро, если не умеешь с ним договариваться. Тэхён чуть не поперхнулся чаем, и его глаза округлились от искреннего возмущения, перемешанного с удивлением. Двадцать два года. Этот человек, который командовал им на пляже, который с такой снисходительностью читал ему нотации о жизни и простуде, был младше его на два года! Ему самому было двадцать пять, он заканчивал университет, считал себя взрослым мужчиной со своей личной драмой, а тут какой-то дерзкий мальчишка в куртке-косухе ведет себя так, будто он — наставник, а Тэхён — заблудившийся ребенок. — Послушай, — Тэхён выпрямил спину, пытаясь вернуть себе хотя бы тень авторитета старшего, — мне вообще-то двадцать пять. И я бы попросил тебя не вести себя так, будто ты мой хён. Ты младше меня, Чонгук, а разговариваешь так, словно я вчера школу окончил. Чонгук сначала замер, а потом коротко, по-мужски фыркнул, и в его темных глазах заплясали чертики искреннего веселья. Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, отчего татуированная змея на его плече угрожающе напряглась. В его взгляде не было почтения к возрасту, лишь какая-то небрежная, почти животная уверенность в своем превосходстве в данной конкретной ситуации. — Двадцать пять, значит? — Чонгук насмешливо прищурился, оглядывая Тэхёна с головы до ног, будто оценивая товар на рынке. — Ну, знаешь, возраст — это просто цифры в паспорте, которые ничего не стоят, когда ты сидишь на песке в промокших штанах, сжавшись в комок, и ревешь в три ручья над пустым куском ткани. В тот момент ты выглядел максимум на двенадцать, мелкий. Весь такой несчастный, дрожащий, с этими своими кудряшками... Я уж грешным делом подумал, что тебя мама дома наказала. — Я не плакал! — вскинулся Тэхён, чувствуя, как к щекам приливает жар, и это был уже не жар от горячего чая, а настоящая, живая ярость вперемешку со стыдом. — Я просто... у меня глаза заслезились от ветра! И вообще, художникам свойственно проявлять эмоции, это часть творческого процесса. Ты ничего не понимаешь в искусстве, если думаешь, что слёзы — это признак слабости. Чонгук лишь цокнул языком, качнув головой, и в этом звуке было столько неприкрытого скепсиса, что Тэхёну захотелось запустить в него кружкой. Он чувствовал, как его тщательно выстроенная броня из меланхолии и скорби по Юми дает трещину под напором этой грубой, прямолинейной реальности, которую олицетворял Чонгук. — Опять врешь, — спокойно констатировал Чонгук, делая глоток своего напитка. — Врунишка. У тебя нос был красный, и всхлипывал ты так, что чайки пугались. Не строй из себя скалу, Тэхён, тебе это не идет. Лучше пей чай и признай, что ты просто размазня, которая не знает, что делать со своей жизнью, когда муза дала под зад. В двадцать пять пора бы уже научиться держать удар, а не сопли на кулак наматывать перед незнакомцами. — Ты невыносим, — процедил Тэхён, отворачиваясь к окну, за которым Пусан окончательно погрузился во тьму, расцвеченную лишь далекими огнями кораблей. — И твои выводы стоят не больше, чем этот пустой холст в углу. Ты меня совсем не знаешь. — А мне и не надо тебя знать, чтобы видеть очевидное, — голос Чонгука стал тише, но в нем появилась какая-то странная, глубокая вибрация. — Люди на берег приходят либо любоваться, либо прощаться. Ты на туриста не похож. Значит, прощался. А раз прощался и ныл — значит, еще не отпустил. Пей чай, «хён», пока он не остыл, как твоя решимость уйти. Тэхён промолчал, чувствуя, как слова Чонгука, при всей их грубости, попадают в самую цель, сдирая кожу с еще не зажившей раны. Он смотрел на отражение этого татуированного парня в оконном стекле и не понимал, как за один вечер его жизнь превратилась из трагедии об утраченной любви в какой-то странный диалог с дерзким дайвером, который видел его насквозь. Сопротивляться этому человеку было всё равно что пытаться остановить прилив — бессмысленно и изматывающе. Тэхён снова приложился к кружке, пряча лицо в поднимающемся паре, и осознал, что, несмотря на всю злость, здесь, в этом теплом доме, ему впервые за неделю не хотелось закричать от пустоты. В этой звенящей тишине дома, отрезанного от всего мира стеной пусанского тумана, каждый вздох казался слишком громким, слишком откровенным. Чонгук слегка подался вперёд, отчего татуированная змея на его плече словно качнулась в неровном свете лампы, и нарушил молчание вопросом, который Тэхён так отчаянно пытался отодвинуть на задворки своего сознания. — Ладно, художник, давай начистоту, — Чонгук сузил глаза, и в его низком голосе послышались вкрадчивые, почти гипнотические нотки. — Нахрена ты там ревел на самом деле? Только не надо мне опять задвигать телеги про улетевшее вдохновение, муки творчества и прочий бред для первокурсников. Муза не заставляет парней гробить здоровье в ледяном прибое. Там было что-то ещё, верно? Тэхён почувствовал, как внутри него мгновенно выросла глухая, защитная стена, воздвигнутая неделей сплошного одиночества и грызущей изнутри тоски. Он судорожно сжал кружку пальцами, ощущая, как горячая керамика почти обжигает кожу, и постарался придать своему голосу максимальное, на какое только был способен, холодное безразличие, смешанное с остатками университетской вежливости. — Я ценю твоё гостеприимство, Чонгук, и благодарен, правда, — Тэхён выделил его имя голосом, напоминая о субординации, которую этот дерзкий парень так легко перешагнул. — Но это моя личная жизнь, и я не думаю, что обязан делиться своими проблемами с первым встречным. Давай просто допьём чай, и я поеду к себе. Это не та тема, которую стоит обсуждать. Чонгук тихо, едва слышно хмыкнул, но в его глазах не было и капли обиды или намерения отступить; напротив, этот отказ только раззадорил его, пробудив какой-то азарт охотника, набредшего на интересную добычу. Он откинулся на спинку стула, закинув одну руку за голову, отчего рельефные мышцы его торса натянулись, представляя собой идеальное анатомическое пособие для любого художника. — Не надо строить из себя неприступную крепость и быть таким скрытным, Тэхён, — Чонгук выдержал паузу, и его взгляд стал пугающе пристальным, медленно опустившись к губам парня, а затем снова поднявшись к его глазам. — Ты сидишь в моём доме, пьёшь мой чай, укутался в мою личную одежду и при этом уже минут десять своим уставшим, обречённым взглядом буквально сверлишь мою грудь. Знаешь, с одной стороны, это выглядит чертовски сексуально, и у меня даже мысль промелькнула, что ты так со мной заигрываешь. Но с другой — если ты не расскажешь мне, что за дрянь с тобой случилась, я просто не смогу закрыть на это глаза и выставить тебя за дверь, гадая, не утопишься ли ты на соседнем пляже. Так что выкладывай. Слова Чонгука ударили Тэхёна под дых, заставив его дыхание перехватить, а сердце — испуганно забиться где-то в самом горле. Намёк на «сексуальность» и то, как Чонгук расценил его чисто профессиональный, художественный интерес к красивому телу и татуировке, заставил кровь мгновенно хлынуть к щекам, окрашивая их в густой, предательский румянец. Тэхён резко, будто его поймали на чём-то постыдном, отвёл взгляд в сторону, уставившись на тёмную поверхность недопитого чая, в которой дрожало отражение лампы. В голове лихорадочно завертелись мысли, он пытался судорожно придумать какую-нибудь глупую отмазку про семейные неурядицы или проваленный экзамен, но манипуляция Чонгука сработала безотказно — оставаться под подозрением в суицидальных наклонностях или, хуже того, в нелепом флирте, не хотелось сильнее всего. — Это из-за девушки, — глухо, едва слышно произнёс Тэхён, сдаваясь под этим невыносимым давлением и чувствуя, как с этим признанием из него будто со свистом выходит весь воздух. — Моя девушка... Бывшая девушка. Она бросила меня неделю назад. Просто ушла, сказав, что больше ничего не чувствует, что между нами всё перегорело. Мы были вместе почти два года, понимаешь? Два года я дышал ей, она была моим смыслом, моей музой, я все свои лучшие эскизы с неё рисовал. А теперь её нет, и я целую неделю просыпаюсь с ощущением, будто у меня из груди вырвали кусок мяса. Я приехал к морю, чтобы заглушить эту пустоту, чтобы перевести эту боль в краску, но холст пустой, потому что внутри меня тоже ничего не осталось, кроме этой серой воды. Он замолчал, чувствуя, как к горлу снова подступает знакомый, удушливый ком, и судорожно сглотнул, боясь, что этот невыносимый парень снова назовёт его плаксой. Тэхён ждал чего угодно — банальных слов сочувствия, хлопка по плечу или даже циничной шутки о том, что баб вокруг полно, но реакция Чонгука заставила его растерянно захлопать ресницами. — Ну, во-первых, очень жаль, что ты натурал, — Чонгук произнёс это абсолютно ровным, будничным тоном, словно комментировал прогноз погоды на завтра, и сделал глоток чая. Тэхён даже завис на секунду, его заплаканные глаза уставились на Чонгука, а в голове со скрипом начали поворачиваться шестерёнки, пытающиеся обработать услышанное. "Что он, чёрт возьми, имеет в виду под этим 'жаль'?" — пронеслось в мыслях художника, но Чонгук, не дав ему опомниться и вставить хотя бы слово, продолжил свою мысль, которая оказалась ещё более колючей. — А во-вторых, у меня в голове не укладывается, как такую девку вообще земля носит, — Чонгук качнул головой, и его лицо снова приняло то самое серьёзное, почти грозное выражение, которое Тэхён видел на пляже. — Мне вот искренне интересно: как такого красивого парня, как ты, вообще можно было взять и бросить? У неё что, вместо глаз ракушки? Или ты и с ней был таким же жалким, как сегодня на берегу? Постоянно ныл, страдал по пустякам и плакал из-за каждой разбитой чашки или неудачного мазка? Если ты перед ней круглосуточно разыгрывал эту драму умирающего лебедя, то я её, в принципе, понимаю — от вечного траура в доме любой сбежать захочет. — Да как ты смеешь?! — Тэхён буквально взвился со своего места, и его кружка с глухим стуком ударилась о деревянную поверхность стола, расплескав несколько коричневых капель на светлую скатерть. — Нет! Я никогда не был с ней жалким! Ты ничего не знаешь о наших отношениях, чтобы делать такие отвратительные выводы! Я любил её, я заботился о ней, я носил её на руках! Как у тебя вообще язык поворачивается говорить мне такое, когда мне и так паршиво?! Его грудь тяжело вздымалась под просторным белым лонгсливом, а кулаки были сжаты так сильно, что костяшки побелели. Вся его меланхолия в одночасье испарилась, сгорев в очищающем пламени искреннего возмущения; этот невыносимый, наглый двадцатидвухлетний дайвер умудрился за несколько минут расковырять его рану до самого основания, но вместе с болью пришла и злость, которая заставила Тэхёна снова почувствовать себя живым. Чонгук же остался сидеть на месте, даже не шелохнувшись от этого всплеска чужого гнева, и лишь уголки его губ снова едва заметно дрогнули в сытой, понимающей ухмылке. Эта холодная, почти ленивая усмешка, скользнувшая по губам Чонгука, стала той самой последней каплей, которая переполнила чашу терпения Тэхёна и окончательно сорвала все стопоры. Внутри него будто прорвало плотину, удерживающую тонны ядовитой, гнилостной тоски, и вся недельная горечь, вся та удушающая пустота, в которой он тонул с момента ухода Юми, лавиной обрушилась наружу. Он больше не контролировал себя, не думал о том, как нелепо выглядит в чужом доме и в чужой одежде, размахивая руками перед едва знакомым парнем. Слова срывались с его губ хаотичным, безумным потоком, цепляясь друг за друга, путаясь в сложных метафорах и разбиваясь о глухую тишину кухни, словно те самые пусанские волны о прибрежные скалы. — Да что ты вообще можешь знать о том, каково это — просыпаться в пустой постели и чувствовать, как тебя заживо сжирает изнутри?! — Тэхён почти кричал, его голос дрожал, срываясь на опасные, болезненные высокие ноты, а пальцы судорожно впились в край стола. — Я отдал ей всего себя, до последней капли, я дышал ради неё, я строил планы, в которых мы состаримся вместе! Она была моим воздухом, моей личной палитрой, а теперь весь мой мир стал серым, как этот дурацкий туман за твоим окном! Ты судишь меня, сидишь тут такой правильный, сильный, весь из себя непотопляемый, а я... я просто не понимаю, где я оступился, какую ошибку совершил, что стал ей не нужен! Я скучаю по ней так, что дышать больно, понимаешь ты это своим каменным сердцем или нет?! Под конец этой тирады Тэхён окончательно задохнулся собственной беспомощностью, и горячие, крупные слёзы, которые он так упрямо сдерживал всю неделю, брызнули из его глаз, мгновенно прокладывая влажные дорожки по пылающим щекам. Он судорожно закрыл лицо ладонями, плечи его мелко задрожали, и весь тот праведный гнев, что питал его секунду назад, бесследно испарился, оставив после себя лишь жалкие, прерывистые всхлипы. Это было полное, безоговорочное капитулирование перед собственной слабостью; он ненавидел себя за эти слёзы, ненавидеть Чонгука за то, что тот стал их свидетелем, но остановиться уже физически не мог, захлебываясь в волнах застарелой, невыплаканной обиды. Чонгук глубоко, тяжело вздохнул, и этот звук заставил Тэхёна на секунду замерить, сквозь пелену слёз ожидая нового удара или язвительного замечания, способного добить его окончательно. Но дайвер лишь медленно откинул голову назад, глядя в потолок, будто решая какую-то сложную внутреннюю задачу, а затем перевёл взгляд на содрогающуюся фигуру художника. Он понял, что все его прежние подначки больше не работают, что этому парню нужно было не просто получить щелчок по носу, а буквально проснуться, вынырнуть из того омута самобичевания, в который он сам себя загнал с головой. — Эй, художник, послушай меня сюда, — Чонгук заговорил совершенно другим тоном — тихим, весомым, лишенным прежней насмешливости, отчего его голос показался Тэхёну странно заземляющим, похожим на гул далекого маяка. — Эта твоя девушка, может, и любила тебя когда-то, я не спорю. Но раз она взяла и ушла вот так, без объяснений, перечеркнув два года твоей жизни за один вечер и оставив тебя разгребать эти ментальные завалы в одиночку, то она просто безответственная трусиха. И она абсолютно, слышишь меня, абсолютно не стоит ни одной твоей гребаной слезы. Ты выстроил вокруг неё алтарь, а она оказалась обычным человеком, который просто сбежал, когда стало скучно или сложно. Хватит копаться в себе и искать вину там, где её нет. Мужчина медленно поднялся со своего стула, и его высокая, рельефная фигура на мгновение заслонила собой свет лампы, отбрасывая длинную тень на стену кухни. Он сделал несколько шагов, обходя стол, и остановился в паре футов от Тэхёна, засунув руки в карманы черных джинсов. — Я не умею сопли утирать и говорить все эти правильные, приторные слова поддержки, которым учат в сопливых дорамах, — Чонгук качнул головой, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на глубокую, скрытую человечность. — Из меня утешитель как из пули говно, если честно. Но если тебе действительно нужно выреветь всё это дерьмо, чтобы оно больше не отравляло тебе жизнь... то ладно. Сиди и плачь. Я не против просто постоять здесь и послушать твои всхлипы, пока у тебя внутри окончательно не кончатся эти соленые запасы. Обещаю даже не обзываться плаксой, пока ты не успокоишься. Тэхён медленно отнял ладони от лица, уставившись на Чонгука сквозь густую, дрожащую пелену слёз, и его губы удивленно приоткрылись, так и не найдя нужных слов. Он отчаянно пытался заблокировать этот внезапный поток, сжать кулаки, заставить себя замолчать, но слова Чонгука, лишенные фальшивого сочувствия, подействовали прямо противоположным образом — они легализовали его боль. Он слишком долго держал всё в себе, строя из себя сильного перед друзьями и родителями, а этот грубый, дерзкий парень просто разрешил ему быть слабым, не осуждая за это. — Я... я пытаюсь... — выдавил Тэхён, но новый, судорожный всхлип перерезал его горло. Но теперь всё ощущалось иначе: под ним был не мокрый песок, а прочный пол теплого дома, на нем была сухая одежда, а рядом стоял человек, который, вопреки всей своей внешней грозности, не собирался его прогонять. Тэхёна разрывало на части, он плакал навзрыд, громко, некрасиво, освобождая каждую клеточку своего тела от присутствия Ха Юми, и этот процесс был сродни болезненной хирургической операции без наркоза. Чонгук действительно сдержал слово — он не произнёс больше ни звука, не пытался обнять или похлопать по спине, понимая, что сейчас любые прикосновения будут лишними. Он просто стоял рядом, как незыблемая скала, принимающая на себя удары бушующего шторма, и его молчаливое присутствие дарило Тэхёну странное, парадоксальное чувство безопасности. В какой-то момент Тэхён поймал себя на мысли, что этот парень вовсе не такой уж отвратительный, ужасный и циничный, каким хотел казаться в их первую встречу в воде. Под этой толстой броней из кожаных курток, дерзких ухмылок и татуированных змей скрывалось что-то удивительно чистое и надежное — черта, присущая тем людям моря, которые привыкли смотреть опасности в лицо и ценить чужую искренность выше светских приличий. Слёзы постепенно начали иссякать, оставляя после себя лишь сиплую тяжесть в груди и звенящую, очищающую пустоту, в которой впервые за долгое время не было боли — лишь бесконечная, убаюкивающая усталость.

***

Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь огромные, от пола до потолка, окна университетской художественной мастерской, золотили кружащиеся в воздухе пылинки и падали на деревянный настил, усыпанный засохшими каплями гуаши и масляных красок. В аудитории царила та особенная, медитативная тишина, которая бывает здесь только во время самостоятельных часов, когда каждый студент уходит в свой собственный мир линий и оттенков. Тэхён сидел на невысоком табурете в самом дальнем углу, согнувшись над рабочим столом, и его грифельный карандаш с едва слышным шуршанием скользил по плотной бумаге скетчбука. Впервые за долгие, мучительные недели он чувствовал, как внутри него оживает то самое, почти забытое покалывание в кончиках пальцев — предвестник настоящего, чистого вдохновения, не отравленного горьким привкусом прошлого. Образ Ха Юми, который раньше преследовал его в каждом изгибе и каждой тени, теперь окончательно поблек, истончился, словно старый холст, оставленный под палящим солнцем, уступая место совершенно иной, дикой и необузданной стихии. Его вдохновением снова стало море, но не то безжизненное, серое марево, в которое он едва не шагнул от отчаяния, а море живое, глубокое, неразрывно связанное с образом человека, чей дом стоял у самого пусанского причала. С того самого памятного вечера, когда Тэхён позволил себе выплакать всю скопившуюся боль на кухне у почти незнакомого парня, его жизнь словно сделала крутой разворот, сорвавшись с мертвой точки. Ложащиеся на бумагу штрихи складывались в панораму бушующей стихии: пенистые гребни волн, разбивающиеся о деревянные сваи, тяжелые, набрякшие влагой облака и полоса темного горизонта, где капризная вода встречалась с небом. Тэхён нарисовал обычный, на первый взгляд, эскиз, но в каждом движении его руки чувствовалась невероятная динамика, будто время в этой заброшенной мастерской замерло, подчиняясь воле художника, создающего свой новый, исцеленный мир. Он нанес последние штрихи, растушевал пальцем глубокую тень у основания скалы и откинулся на спинку стула, критически осматривая плод своего двухчасового труда, однако чувство удовлетворения так и не пришло. Напротив, Тэхёну казалось, что композиция выглядит сиротливо, незавершенно, словно в этой масштабной картине пусанского побережья отчаянно не хватало главного смыслового центра, стержня, удерживающего всё полотно от распада. Ему не хватало простого силуэта в памяти, той самой резкой, уверенной фигуры в мокром гидрокостюме или тяжелой кожаной куртке, которая одним своим присутствием могла укротить любой шторм. Парень долго, не отрываясь, всматривался в монохромный эскиз, и перед его внутренним взором с пугающей четкостью возникли проницательные темные глаза Чон Чонгука, его дерзкая, сытая ухмылка и плавные, опасные изгибы татуированной змеи на сильном плече. — Ну надо же, какие люди, и без охраны! Тэхён-и, ты ли это, или мне пора менять линзы? — Этот звонкий, наполненный искренним удивлением голос заставил Тэхёна вздрогнуть и мгновенно захлопнуть скетчбук, пряча рисунок от посторонних глаз. У его плеча стоял Пак Чимин — его лучший друг, староста курса и человек, который знал Тэхёна так хорошо, словно они делили одну душу на двоих еще со средней школы. Чимин, облаченный в объемный свитер крупной вязки, с неизменным стаканчиком холодного американо в руке, смотрел на него сверху вниз, и на его мягком лице отражалась целая гамма эмоций: от крайнего изумления до искренней, светлой радости. Он мягко опустил ладонь на плечо друга, слегка сжав его, будто проверяя, реален ли Ким Тэхён, который наконец-то перестал напоминать тень самого себя. — Да, Чимин-а, это я, — Тэхён неловко улыбнулся, слегка смущенный тем, как порывисто он спрятал блокнот, и засунул карандаш за ухо, пытаясь придать своему виду максимальную непринужденность. — Просто... захотелось порисовать. Непривычно уже как-то, руки отвыкли от грифеля за это время, если честно. — Непривычно? Да ты шутишь! — Чимин поставил кофе на край стола и бесцеремонно придвинул к себе свободный табурет, усаживаясь рядом. — Я уже целую неделю хожу за тобой как тень, боясь, что ты окончательно превратишься в затворника и бросишь учебу. А тут прихожу — и ты мало того что рисуешь, так еще и улыбаешься своему наброску так, будто тебе только что грант в Париж выдали. Ну-ка, покажи, что там у тебя? Опять Юми? Чимин потянулся было к заветной тетради, но Тэхён аккуратно прижал скетчбук ладонью к колену, качнув головой в знак легкого протеста, хотя в его глазах не было злости. Друг прекрасно знал обо всей этой грязной, выматывающей истории с Юми, ведь именно он выслушивал путанные пьяные бредни Тэхёна в первые дни после расставания и силой заставлял его съедать хотя бы ложку риса. Чимин искренне переживал за него, и теперь, видя, как к другу возвращаются краски жизни, он буквально расцветал на глазах, свято веря в терапевтическую силу времени. — Нет, Чимин, это не Юми, — тихо, но твердо ответил Тэхён, чувствуя, как при упоминании имени бывшей девушки в груди больше не колет привычная, острая спица. — С Юми всё кончено. Правда. Она... почти исчезла из моей головы, как туман после рассвета. Это просто пейзаж. Наше пусанское море. — Боже, Тэхён, я так рад это слышать, ты даже не представляешь, — Чимин облегченно выдохнул, и его глаза сузились в теплые, ласковые щелочки. — Я же говорил тебе, помнишь? Я твердил тебе каждый божий день, что время лечит, что со временем всё станет лучше, раны затянутся, и ты снова сможешь дышать. Главное — перетерпеть этот первый, самый паршивый шторм. И вот видишь, я оказался прав! Прошло всего ничего, а ты уже оживаешь. — Да, конечно... со временем всё проходит, ты прав, — Тэхён согласно кивнул, уводя взгляд в сторону окна, где на горизонте угадывалась тонкая синяя полоска океана. Ему было немного совестно перед Чимином, который так искренне верил в силу абстрактных законов вселенной, но Тэхён прекрасно понимал, что дело было вовсе не во времени. Время — это всего лишь пустая протяженность, которая безжалостно разъедала бы его изнутри, если бы в тот роковой вечер на побережье его не вытряхнул из кокона страданий один конкретный, невыносимо дерзкий человек. Это было не время; это был Чон Чонгук, двадцатидвухлетний дайвер с повадками прожженного циника и удивительно надежным плечом, на котором Тэхён оставил свои последние слёзы. За эту неделю они странным, совершенно нелогичным образом умудрились стать кем-то вроде приятелей: они переписывались короткими, порой колкими сообщениями по вечерам. Чонгук скидывал ему смазанные фотографии морских находок или утреннего причала, а Тэхён в ответ отправлял наброски архитектуры университета, сопровождая их глупыми комментариями, на которые младший неизменно отвечал своим фирменным скептическим «пф». — Эй, Ким Тэхён, ты опять где-то витаешь! — Чимин легонько щелкнул пальцами перед его носом, возвращая художника к реальности. — Пойдем в столовую, ладно? Там сегодня давали те черничные кексы, которые ты любишь. Тебе нужно набираться сил, раз уж твоя муза решила вернуться из отпуска. — Пойдем, — Тэхён улыбнулся, на этот раз открыто и легко, убирая скетчбук в свой холщовый рюкзак и бережно застегивая молнию. — От кексов я точно не откажусь. Они поднялись со своих мест и направились к выходу из мастерской, переговариваясь о предстоящих просмотрах и ворчливых профессорах, но Тэхён то и дело ловил себя на мысли, что его телефон в кармане брюк приятно тяжелеет. Ему не терпелось остаться одному, чтобы достать его и написать Чонгуку короткое: «Я сегодня нарисовал море. Но композиция дрянь, потому что на ней нет одной наглой змеи». Тэхён шел по коридору университета, слушая веселую болтовню Чимина, и впервые за долгое время чувствовал, что его холст жизни больше не пуст — на нем начали появляться новые, яркие и абсолютно непредсказуемые мазки.