7 метров до поверхности.

Квартира Тэхёна, обычно казавшаяся ему тихой гаванью и идеальным местом для уединенного творчества, за последнюю неделю превратилась в настоящую камеру одиночного заключения, где стены, казалось, медленно сжимались, лишая его возможности дышать. На рабочем столе в хаотичном беспорядке громоздились пустые кружки с засохшими ободками от крепкого кофе, тюбики с масляной краской и исписанные мелким почерком листы бумаги, среди которых блеклым огоньком светился экран раскрытого ноутбука. Тэхён сидел на кровати, поджав колени к груди и уткнувшись подбородком в застиранный воротник огромной толстовки, пока его взгляд был намертво прикован к поисковой строке Гугла, где безжалостно горело словосочетание «кризис ориентации». Этот термин, случайно подсмотренный им на каком-то психологическом форуме в три часа ночи, теперь крутился в его сознании безостановочной, сводящей с ума каруселью, ломая все привычные представления о собственной жизни. Он чувствовал себя слепцом, который всю жизнь шел по знакомой, ровной дороге, но внезапно споткнулся и полетел в бездонную, пугающую пропасть, где старые ориентиры больше не работали, а новые еще не успели сформироваться. Этот внезапный кризис пугал его до чертиков своей необратимостью, заставляя Тэхёна часами копаться в собственном прошлом, тщетно пытаясь отыскать там хоть какие-то намеки, скрытые знаки или подавленные желания, которые могли бы логически объяснить случившееся. Он ведь всегда считал себя абсолютно предсказуемым, нормальным парнем, чьи симпатии развивались по давно проплетенному обществом сценарию: школьные влюбленности, свидания с девушками, долгие и сложные отношения. Мысль о том, что весь этот фундамент, на котором он строил свою идентичность целых двадцать пять года, мог оказаться иллюзией или просто удобной привычкой, вызывала у него подлинный экзистенциальный ужас. Общественное мнение, внутренние табу и страх стать чужим среди своих давили на него тяжелой свинцовой плитой, заставляя стыдиться собственных мыслей. Ему казалось, что если он признает этот кризис, то навсегда потеряет прежнего себя, превратившись в кого-то совершенно незнакомого, чужого и непонятного для окружающего мира. Самым странным и пугающим в этом ментальном хаосе было то, что Тэхён физически не мог перенести эти новые, зарождающиеся крупицы влечения на кого-то другого, кроме одного-единственного человека. Он пытался мысленно представить себе других парней — красивых актеров из дорам, безупречных натурщиков с параллельного курса академии искусств, мимолетных прохожих на улицах Пусана — но его сознание оставалось абсолютно холодным и равнодушным, напрочь отказываясь выдавать хоть какую-то искру интереса. Вся эта новообретенная, пугающая буря эмоций была намертво замкнута на одной конкретной фигуре, словно Чонгук обладал каким-то исключительным, монопольным правом на доступ к его скрытым чувствам. В его голове никак не укладывалось, как можно за пару недель полностью переписать внутренний код человека, который всю жизнь смотрел совсем в другую сторону. Именно эта избирательность и сводила его с ума: Тэхён не чувствовал себя частью какого-то глобального сообщества, он не понимал, как работает эта новая реальность, он просто знал, что его личная вселенная теперь вращается вокруг парня с причала. Закрывая глаза, Тэхён против своей воли с пугающей, почти осязаемой точностью воспроизводил в памяти каждую секунду той роковой ночи на пляже: безумные изгибы татуированной змеи, уходящей под воротник черного свитера, невероятную крепость чужих рук, державших его за запястья, и то мимолетное, но крышесносное ощущение жестких, мускулистых коленей, на которых он на долю секунды оказался. Его губы до сих пор помнили ту пугающую, контрастную мягкость чонгуковского рта, соленый вкус пусанского прибоя и, что греха таить, то самое отчетливое, бескомпромиссное давление чужого возбужденного органа, которое и послужило детонатором для его панического бегства. Тэхён судорожно выдыхал, зарываясь лицом в ладони, и едва ли не вслух умолял себя остановиться: «Нет, боже, о чем я вообще думаю, это же парень, обычный парень, соберись!» Он пытался следовать совету Чимина, который уверял, что время — лучший лекарь и нужно просто подождать, пока улягутся первые бурные эмоции, но хваленое время почему-то работало в строго обратном направлении, лишь сильнее раздувая пламя этого внутреннего пожара. Вместо долгожданного успокоения всю эту бесконечную, серую неделю Тэхёна заживо выжигало изнутри тяжелое, липкое чувство вины перед Чонгуком, который оседало на душе удушливым смогом. Младший, вопреки своей обычной гордой и независимой натуре, писал ему каждый божий день, и эти сообщения, всплывающие на экране телефона, были похожи на маленькие осколки бьющегося стекла. Первые дни Чонгук присылал короткие, явно написанные на эмоциях фразы: • Чон Чонгук. Дайвер • — Тэхён, ты где? Какого черта ты убежал? — Ты забыл свой скетчбук. Я не трогал его, он у меня. —Отзовись.. Затем, ближе к середине недели, тон его писем изменился, став непривычно мягким, просящим, что совершенно не вязалось с его суровым образом портового волка: • Чон Чонгук. Дайвер • — Хён, ладно, прости меня. —Я перегнул палку, признаю. Давай просто поговорим, я не буду лезть с этим дерьмом больше. — Мне хреново без твоего ворчания под ухом, художник.. — Я не хочу тебя терять, ответь хоть что-нибудь или просто поставь точку, если я тебе противен. От этой нехарактерной для сильного дайвера уязвимости сердце Тэхёна сжималось в крошечный, болезненный комок, ведь он понимал, каким трусом выглядит в чужих глазах, оставив человека один на один с его мыслях у затухающего костра. Пытаясь хоть как-то сублимировать этот ментальный хаос и найти ответы на вопросы, которые он боялся задать самому себе, Тэхён всю неделю безостановочно рисовал, изводя пачки дорогой текстурированной бумаги. Но вместо привычных натюрмортов или пусанских пейзажей из-под его угольного карандаша один за другим выходили исключительно портреты Чонгука: Чонгук, смотрящий на море, Чонгук, прищурившийся от дыма костра, Чонгук с той самой шальной, мальчишеской ухмылкой. Разглядывая эти эскизы, Тэхён шаг за шагом, сквозь слезы и внутреннее сопротивление, продирался к страшной и одновременно прекрасной истине, которая раньше казалась ему невозможной. В один из таких моментов, когда ночной дождь с силой барабанил по стеклу, он замер, вглядываясь в глубокие нарисованные глаза на листе, и в его сознании наконец выстроилась четкая, сокрушительная вертикаль мыслей. Он понял, что ему нравятся мужчины. Нет, ему нравится мужчина. Нет... Ему нравится он, Чон Чонгук. И эта простая, но монументальная фраза мгновенно расставила всё по своим местам, обрушив последние искусственные барьеры его затянувшегося кризиса. Эта пугающая определенность накрыла Тэхёна с головой, заставив его осознать, что ни одна девушка, включая его бывшую Юми, по которой он так долго и красиво страдал, никогда не давала ему такой сумасшедшей, сокрушительной бури эмоций. Ни с кем и никогда он не был так поразительно, пугающе открыт с самого первого дня знакомства, как с этим парнем, в чьем доме он рыдал навзрыд, кутаясь в его сухую, пахнущую солью одежду после шторма. Чонгук умудрился за пару недель сорвать с него все маски, обнажив самую суть его ранимой художественной души, и теперь Тэхёну было до смерти непривычно, странно и чертовски непонятно, как жить дальше с этим знанием. Он сидел посреди своей захламленной комнаты, глядя на нарисованные угольные глаза Чонгука, которые, казалось, смотрели на него с бумажного листа со всей своей живой, выжидающей серьезностью, и понимал, что бесконечно бегать по кругу собственного страха у него больше просто нет сил.

***

В пятницу вечером, когда за окном снова зашумел мелкий, занудный пусанский дождь, Тэхён долго смотрел на очередной входящий звонок от Чонгука, чувствуя, как внутри него что-то окончательно ломается, уступая место звенящей, отчаянной решимости. Телефон на столе завибрировал, и на экране появилось последнее, самое короткое сообщение за неделю: • Чон Чонгук. Дайвер • — Я на нашем причале. Жду до полуночи. — Пожалуйста, Ким Тэхён. Это «пожалуйста», написанное человеком, который никогда ни у кого ничего не просил, выбило из-под Тэхёна последнюю опору его страха. Он медленно провел пальцем по экрану, принимая вызов, и прижал трубку к уху, затаив дыхание и слушая тяжелое, прерывистый шорох на том конце провода, который мгновенно перенес его обратно к тому далекому берегу. — Алло, Тэхён? Господи, ты наконец-то взял трубку, — голос Чонгука в динамике прозвучал непривычно хрипло, сорвано, словно он не спал все эти дни, и Тэхён отчетливо услышал, как на заднем плане шумит то самое вечное, штормящее море. — Хён, пожалуйста, не бросай трубки, просто выслушай меня. Мне плевать на тот поцелуй, если он тебя так напугал, забудь про него, как про страшный сон, я больше никогда не позволю себе ничего лишнего. Просто вернись, давай посидим нормально, я твой блокнот сохранил, он у меня на столе лежит… Только не молчи, умоляю. Тэхён слушал этот быстрый, сбивчивый поток чужих извинений, чувствуя, как по его собственной щеке медленно катится горячая, одинокая слеза, смывая остатки той дурацкой, надуманной вины и стыда, которые терзали его всю неделю. Он сделал глубокий вдох, расправляя плечи, и впервые за долгое время улыбнулся — искренне, открыто, понимая, что его кризис ориентации только что разрешился самым логичным и единственно возможным способом. — Чонгук, замолчи на секунду, пожалуйста, — тихо, но удивительно твердо перебил его Тэхён, вытирая слезу рукавом толстовки и вставая с кровати, чтобы подойти к окну. — Перестань извиняться, ты ни в чем не виноват, слышишь меня? Это я… я повел себя как последний трус и дурак, сбежал, оставив вещи, и заставил тебя волноваться. Мне просто нужно было время, чтобы навести порядок в собственной дурной голове и понять одну очень важную вещь. — И что же ты понял, художник? — голос Чонгука на том конце провода мгновенно затих, став пугающе внимательным, и Тэхён буквально физически почувствовал, как младший замер. — Я понял, что ты был прав во всем, Чонгук, — Тэхён прижался лбом к прохладному стеклу, за которым расплывались огни ночного города, и его сердце забилось ровно и уверенно. — Я понял, что мне никто больше не нужен. Жди меня на причале через пол часа, и приготовь мой блокнот — у меня скопилось слишком много новых эскизов, которые тебе точно нужно увидеть. Тэхён торопливо отошел от окна, чувствуя, как внутри него после долгого, изнуряющего оцепенения наконец-то забурлила живая, горячая кровь, смывая остатки липкого страха. Он подошел к зеркалу, критически осмотрел свое бледное лицо с легкими тенями под глазами от бессонных ночей и быстро умылся ледяной водой, возвращая коже здоровый румянец. Разобравшись с хаосом в мыслях, он решил одеться максимально комфортно и тепло, ведь пусанская погода в мае умела преподносить колючие сюрпризы, особенно у воды. Тэхён натянул объемное мягкое худи, плотные серые джинсы, идеально садящиеся по фигуре, и плотную непромокаемую куртку, которая должна была защитить его от начавшегося на улице ливня. Нажав пару кнопок в приложении на телефоне, он вызвал такси и уже через тридцать минут, показавшихся ему целой вечностью, захлопнул за собой дверцу машины, оказавшись у знакомой песчаной насыпи. Несмотря на хлещущие тяжелые струи дождя, которые мгновенно начали заливать лицо и пропитывать куртку, Тэхён не пошел, а буквально побежал к старому деревянному причалу, ведомый непреодолимой силой. Поднявшись на настил, он сразу увидел одинокую фигуру, которая стояла у самого края перил под большим черным куполом зонта, стойко игнорируя бушующую вокруг непогоду. Чонгук в этот вечер был одет в ту самую тяжелую, потертую кожаную куртку, в которой Тэхён увидел его в их самый первый день знакомства — эту деталь художник подметил мгновенно, и внутри него сладко защемило от нахлынувших воспоминаний. Услышав поспешные, хлюпающие шаги за спиной, Чонгук медленно обернулся, и колеблющийся свет далекого портового фонаря выхватил из темноты его серьезное, напряженное лицо, которое тут же едва заметно расслабилось при виде бегущего к нему парня. Они остановились друг напротив друга на расстоянии вытянутой руки, и тяжелые капли дождя с громким стуком барабанили по ткани зонта, создавая между ними своеобразную стену звука. Чонгук несколько секунд молча всматривался в промокшее лицо Тэхёна, подмечая и его растрепанные влажные кудри, и то, как лихорадочно блестели его покрасневшие глаза. Младший ничего не сказал, не стал задавать лишних вопросов, а просто медленно вытянул руку вперед и протянул Тэхёну его старый, слегка потрепанный скетчбук, который бережно хранил всю эту бесконечную неделю. На его губах, тронутых соленой влагой, вдруг появилась та самая знакомая, едва заметная ухмылка, в которой сейчас не было и капли прежней злости, только бесконечная, затаенная нежность. — Ну и чего ты опять сырость разводишь, художник? — Чонгук тихо, хрипло усмехнулся, переводя взгляд на мокрые дорожки на щеках Тэхёна, которые трудно было списать на один лишь ливень. — Ты прямо как в день нашего знакомства, хён. Снова стоишь передо мной весь растрепанный, несчастный и с полными глазами слез. Неужели морской воздух на тебя так паршиво действует, или ты просто соскучился по моим дурацким шуткам? — Я вовсе не плачу, Чонгук, сколько можно тебе повторять, — Тэхён шмыгнул носом, выдавая слабую, но удивительно счастливую улыбку, и даже не подумал протянуть руку, чтобы забрать свой блокнот. — Я просто… просто долго смотрел на море из окна такси, пока ехал сюда, а на улице сейчас сильный шторм. — Пф, ну конечно, море у него виновато, — Чонгук снова низко, бархатисто рассмеялся, качая головой, отчего пара темных прядей упала ему на лоб. — Врунишка ты, Ким Тэхён. Такой же неисправимый врунишка, который пытается спрятать свои чувства за академическими терминами и рассказами о погоде. Думаешь, я не вижу, как тебя трясет? Тэхён больше не стал ничего говорить, да и слова в этот момент казались ему абсолютно лишними, ненужными декорациями, которые лишь мешали настоящему моменту. Слезы уже вовсю катились по его лицу, смешиваясь с дождевыми каплями, но это были не слезы боли или стыда, а чистая, облегчающая влага долгожданной свободы от собственного страха. Вместо того чтобы забрать скетчбук, Тэхён сделал решительный шаг вперед, полностью стирая то ничтожное расстояние, что разделяло их, и резко, с силой обнял Чонгука за шею, утыкаясь носом в жесткую, холодную кожу его куртки, пахнущую бензином и морем. Не дав младшему опомниться, он мягко, но уверенно перехватил его лицо ладонью, упираясь большим пальцем в четкую, мужественную скулу, вынудил Чонгука чуть-чуть наклониться и собственнически, глубоко припал к его губам. Чонгук от такой бешеной, несвойственной художнику инициативы на долю секунды буквально впал в ступор; его тело окаменело, а пальцы рефлекторно разжались, отчего дорогой черный зонт и старый скетчбук с глухим стуком полетели прямо на мокрые, гнилые доски причала, подставляя их под безжалостные струи ливня. Но этот шок длился всего мгновение — уже в следующий миг Чонгук с глухим, утробным рыком ответил на поцелуй, обхватывая Тэхёна своими мощными, крепкими руками за талию и буквально вжимая его в себя. Его губы, горячие и жадные, начали сминать рот Тэхёна с той первобытной, накопившейся за неделю тоской, которая выжигала его изнутри все эти серые дни одиночества. Дождь хлестал их по лицам, ледяная вода заливалась за шиворот, но им обоим было абсолютно наплевать на весь мир — на этом заброшенном пусанском пирсе под шквальным ветром они наконец-то нашли свою тихую, идеальную гавань. Не разрывая этого сумасшедшего, мокрого поцелуя, который уже давно превратился в один сплошной, лихорадочный вдох на двоих, они начали медленно, вслепую пятиться прочь с обдуваемого штормом причала в сторону темнеющего на берегу дома. Ноги путались в скользких досках настила, а затем вязли в холодном, пропитанном ливнем песке, но ни Тэхён, ни Чонгук не решались ослабить хватку ни на секунду, словно боялись, что безумная пусанская ночь мгновенно сотрет их иллюзию, стоит им только разомкнуть объятия. Кое-как добравшись до крыльца, Чонгук, не глядя, наощупь пошарил дрожащей рукой по карманам куртки, с трудом нашел звенящую связку и с третьей попытки, чертыхаясь прямо в податливые, искусанные губы Тэхёна, провернул ключ в старой замочной скважине. Дверь с грохотом распахнулась, впуская их внутрь душного, темного помещения, и они буквально ввалились в прихожую, мгновенно отрезая себя от яростного гула океана. Тяжелая мокрая куртка Тэхёна с глухим стуком полетела на линолеум, за ней с металлическим звонком заклепок последовала чонгуковская кожанка, а пропитанные водой худи и свитер сдирались через голову с такой неистовой спешкой, будто это были не тряпки, а мешающая дышать лишняя кожа. Они продвигались вглубь дома, оставляя за собой дорожку из сырых следов и разбросанных вещей, пока коленями не уперлись в невысокий край довольно большой односпальной кровати Чонгука, стоявшей у самого окна. В комнате царил густой, сизый полумрак, разбавляемый лишь синими сполохами далекого портового маяка, который методично, как бьющееся сердце, разрезал темноту через залитые каплями стекла. Оказавшись на смятых простынях, они наконец-то, с трудом и тяжелым, рваным придыханием, отлипли друг от друга, тяжело опираясь ладонями о матрас и пытаясь восстановить сбитый к чертям ритм легких. Они сидели почти голые, и Тэхён, чья кожа мгновенно покрылась мелкой дрожью от контраста холодного воздуха комнаты и обжигающего внутреннего жара, невольно засмотрелся на раскинувшуюся перед ним мощную грудь Чонгука. В этом полумраке рельефные мышцы младшего, покрытые сеткой замысловатых татуировок и крупными каплями дождевой воды, казались высеченными из благородного темного мрамора, и этот вид заставлял сознание художника плавиться, как дешевый воск. Чонгук внимательно вглядывался в затуманенное, раскрасневшееся лицо Тэхёна, ловя его прерывистый взгляд, и в его темных глазах, лишенных прежней наглости, вдруг промелькнула глубокая, осознанная тревога человека, который боится сломать что-то хрупкое. Он медленно протянул руку, осторожно касаясь пальцами влажных кудрей на затылке художника, и его низкий голос прозвучал удивительно тихо, почти умоляюще, нарушая интимную тишину спальни. — Тэхён… хён, посмотри на меня, — Чонгук сглотнул, и его кадык резко дернулся под кожей. — Ты уверен в этом? Ты уверен, что хочешь зайти так далеко прямо сейчас? Я не хочу, чтобы ты чувствовал, будто я пользуюсь моментом или давлю на тебя. Это ведь… это всё слишком быстро, черт возьми. Ты только недавно, всего пару дней назад понял, что тебе вообще могут нравиться парни. Ты совершенно не обязан прыгать со мной в омут с головой только потому, что приехал на этот причал. Если тебе нужно остановиться — просто скажи, я пойму. Тэхён упрямо мотнул головой, и его взгляд, сфокусировавшийся на лице Чонгука, стал непривычно твердым, лишенным и капли прежней студенческой робости или сомнений, которые терзали его всю последнюю неделю. Он подался вперед, сокращая расстояние между их телами до минимума, так что их горячие колени соприкоснулись, и шумно, с какой-то отчаянной, хриплой честностью выдохнул чужие опасения прямо в полумрак. — Я не убегу, Чонгук, даже не думай, с меня хватит этих дурацких побегов, — Тэхён сглотнул, чувствуя, как внутри него всё сильнее разгорается дикое, первобытное пламя, полностью выжигающее остатки здравого смысла. — Хватит сомневаться во мне. Я… я уже пиздец как возбужден просто из-за того, что сижу здесь и смотрю на твою грудь в этой темноте, так что я точно никуда не смогу уйти, даже если бы очень захотел. Моя голова идет кругом, но тело врать не умеет. Так что... Не останавливайся. Чонгук на секунду буквально опешил, его глаза округлились от удивления, а затем лицо младшего расплылось в такой искренней, широкой и переполненной чистой влюбленностью улыбке, какую Тэхён никогда раньше у него не видел. Этот суровый портовый дайвер сейчас смотрел на своего художника так, словно перед ним находилось величайшее чудо света, стоящее всех штормов океана. — Господи, Ким Тэхён… ты просто невероятен, — тихо, с придыханием выдохнул Чонгук, и в его голосе проскользнула абсолютно мальчишеская, восторженная слабость. — Я сейчас, кажется, влюбился в тебя во второй раз, прямо здесь и сейчас. Ты сводишь меня с ума своей этой дурацкой, внезапной смелостью. Не давая Тэхёну времени на ответ, Чонгук снова накрыл его губы глубоким, властным поцелуем, увлекая на мягкие простыни и нависая сверху всей своей массивной, тяжелой фигурой, которая теперь казалась Тэхёну самым надежным укрытием в мире. Младший действовал с поразительной, контрастной нежностью: его широкая ладонь легла на грудь Тэхёна, начиная медленно, тягуче массировать восприимчивую кожу, заставляя художника судорожно выгибать спину от непривычных, бьющих по нервам ощущений. Вторая рука Чонгука тем временем медленно скользнула вниз, очерчивая изгиб ребер, задерживаясь на тонкой талии и плавно переходя на подтянутые бедра Тэхёна, дюйм за дюймом продвигаясь к самому центру его разгорающегося пожара. Пальцы младшего двигались неторопливо, уверенно, пробираясь под резинку белья и заставляя Тэхёна рефлекторно, испуганно сжимать колени, пытаясь защититься от этой лавины новых чувств. У Тэхёна никогда в жизни не было подобного опыта, всё происходящее казалось ему выходом в открытый космос без скафандра, где каждый шаг был абсолютно неизведанным и пугающим в своей остроте. Под этими тяжелыми, уверенными мужскими прикосновениями его тело выдавало такие реакции, о существовании которых он даже не догадывался, общаясь раньше исключительно с девушками. Из его горла против воли начали вырываться тихие, рваные и непривычно высокие стоны, которые он тщетно пытался заглушить, утыкаясь лбом в плечо Чонгука и чувствуя, как кожа младшего пахнет соленым дождем, дымом и чистой мужской силой. Каждый изгиб чужого тела, каждое движение пальцев Чонгука, ласкающих его так, словно Тэхён был самым ценным и хрупким холстом в его жизни, заставляли его окончательно признать свое полное, безоговорочное поражение перед этой любовью. Тэхён буквально сходил с ума, теряя последние крупицы хваленого самообладания; его сознание плавилось, превращаясь в густую, податливую магму под этими тяжелыми, до невозможности горячими руками. Никто и никогда в его жизни не прикасался к нему с такой первобытной, сокрушительной уверенностью, которая одновременно лишала воли и заставляла каждую клетку тела вибрировать от запредельного напряжения. Внутренний хаос достиг своего апогея, порождая дикое противоречие между тем, что пытался диктовать испуганный разум, и тем, чего требовало истосковавшееся по ласке тело. Тэхён то и дело судорожно ловил ртом воздух, шепча в полумраке комнаты сбивчивые, невнятные просьбы о том, чтобы Чонгук остановился, прекратил эту сладкую пытку, но в то же самое время он намертво, до побеления костяшек, вжимался пальцами в широкую, бугристую спину младшего, притягивая его к себе еще ближе, ломая всякую возможность для отстранения. Он зажмуривал глаза так сильно, что под веками вспыхивали неоновые искры, а из уголков глаз сами собой катились горячие слезы, смывая остатки соленой влаги, пока из пересохшего горла один за другим вырывались рваные, непривычно громкие стоны. В конце концов, когда пальцы Чонгука сделали последнее, сжимающее движение, Тэхён резко выгнулся дугой на мокрых простынях и кончил — быстро, безжалостно, сокрушительно, содрогаясь всем телом от оглушительной вспышки, которая на несколько секунд полностью выключила его из реальности. Он лежал, тяжело и прерывисто дыша, уставившись расфокусированным взглядом в темный потолок, над которым всё так же монотонно и приглушенно барабанил майский ливень, отрезая их маленький мир от остальной вселенной. Ощущения были ужасно непривычными, пугающими своей новизной и в то же время какими-то запредельно, почти запретно хорошими, ломающими все прежние представления Тэхёна о собственном теле. Чонгук не стал торопить события, проявляя ту самую чуткость, которую Тэхён подсознательно так сильно в нем ценил; он аккуратно опустился рядом, ласково и размеренно массируя своей широкой, теплой ладонью его подрагивающий живот, помогая успокоить взвинченные до предела нервы. Прошло несколько долгих, наполненных тихим сопением минут, прежде чем Чонгук приподнялся на локте, заставляя Тэхёна снова сфокусировать на себе взгляд, и его низкий, вибрирующий голос нарушил тишину спальни, заставляя сердце художника пропустить очередной удар. — Ну как ты, хён? Пришел в себя немного? — Чонгук внимательно вглядывался в его лицо, и в его темных глазах, подсвеченных синими отблесками далекого маяка, плясали искры затаенного, но терпеливого желания. — Скажи мне честно, мы заходим дальше, или на сегодня с тебя хватит потрясений для твоей академической головы? Я не буду торопиться, если ты не готов. Тэхён сглотнул скопившуюся слюну, чувствуя, как внутри него, вопреки логике и недавней разрядке, снова начинает закручиваться тугой, горячий узел, лишающий возможности мыслить здраво. Он медленно перевел взгляд ниже, на рельефный живот Чонгука и на его собственное, внушительное и бескомпромиссное возбуждение, которое отчетливо заявляло о себе в этом сизом полумраке, требуя своего законного выхода. Тэхён снова посмотрел вверх, на эту мощную, тяжело вздымающуюся от страсти и чистой похоти грудь, украшенную причудливыми изгибами темной татуировки, которая в колеблющемся свете казалась живым, пульсирующим существом. И в этот момент, ловя себя на том, что его собственный орган вопреки всему начинает стремительно твердеть, наливаясь новой, тяжелой кровью, Тэхён с тихим ужасом осознал, что у него, кажется, развился какой-то дикий, непреодолимый фетиш на эту чертову чонгуковскую грудь. — Да… — едва слышно, но удивительно твердо выдохнул Тэхён, заставляя себя посмотреть прямо в глаза младшему и окончательно сжигая за собой все ментальные мосты. — Да, Чонгук. Заходи дальше. Я не хочу останавливаться, и я… я хочу тебя целиком. Чонгук тихо, удовлетворенно рассмеялся — этот низкий, бархатный звук заставил Тэхёна покрыться новой волной мурашек от макушки до самых пят. Младший потянулся к тумбочке, доставая оттуда небольшой тюбик, который Тэхён раньше никогда не видел в своей жизни, и снова навис над ним, блокируя своей массивной фигурой любые пути к отступлению. — Ну раз так, тогда слушай меня внимательно, художник, — Чонгук лукаво прищурился, и его ухмылка стала еще более явной, почти хищной. — Тебя нужно как следует подготовить, если ты понимаешь, о чем я говорю. Ну… там, сзади. Чтобы тебе не было больно, и чтобы ты получил от этого такое же удовольствие, как и я. Расслабься, хён, и просто доверься моим рукам, они тебя не обидят. Тэхён мгновенно вспыхнул до самых корней волос, чувствуя, как к лицу приливает густая, обжигающая краска смущения; ему было дико, невыносимо стыдно, непривычно и неловко от этой интимной прямоты, с которой портовый парень раскладывал перед ним анатомию их будущей близости. Он попытался отвернуться, пряча лицо в изгиб собственного локтя, чтобы скрыть этот позорный румянец, но Чонгук лишь мягко перехватил его бедра, разводя их в стороны и проникая одним обильно смазанным, прохладным пальцем внутрь его сжавшегося от страха кольца мышц. Тэхён судорожно вздохнул, его пальцы мертвой хваткой вцепились в простыни, пока младший медленно, с поразительным терпением растягивал его, совершая аккуратные, круговые движения. Но всё его смущение и страх разлетелись в прах, когда Чонгук, добавив второй палец, чуть согнул их и целенаправленно, с легким нажимом надавил на какую-то совершенно определенную, скрытую глубоко внутри точку. — Блять… Чонгук-а! — Тэхён буквально вскрикнул, и этот звук, полный дикого, животного наслаждения, эхом разнесся по темной комнате, заглушая шум дождя за окном. Это было какое-то безумие, чистый, концентрированный электрический разряд, который ударил прямо в его мозг, полностью лишая способности контролировать собственное тело. От этого точечного, глубокого давления на простату Тэхён моментально, без всякого предупреждения и без единого прикосновения к собственному члену, снова кончил, брызгая белыми каплями прямо на свой живот и на сильные пальцы Чонгука. Его тело забилось в мелкой, лихорадочной дрожи, сознание на долю секунды полностью покинуло его, оставив лишь звенящую пустоту и дикий, первобытный восторг от осознания того, что произошло. Что это, блять, вообще сейчас было? Он чуть рассудок не потерял от этой секундной вспышки, которая вывернула его наизнанку, заставляя окончательно признать, что Чон Чонгук — это самый опасный и самый прекрасный шторм, в который он когда-либо попадал. — Ну вот, видишь, а ты боялся, врунишка, — Чонгук ласково наклонился к его уху, тяжело дыша и слизывая соленую каплю пота с тэхёновского виска, пока его пальцы продолжали медленно двигаться внутри, закрепляя результат. — Твое тело создано для этого, хён. Создано для меня. А теперь держись крепче, потому что шутки кончились, и сейчас я собираюсь войти в тебя по-настоящему. Чонгук, казалось, был не менее, а то и в сто крат сильнее взвинчен этой затянувшейся прелюдией, которая испытывала на прочность всю его хваленую выдержку портового парня. Тэхён сквозь пелену собственных слез и тяжелое, прерывистое дыхание отчетливо заметил, как младший едва сдерживает себя, как ходуном ходят его крепкие челюсти, а в потемневших, почти черных глазах полыхает самый настоящий, первобытный огонь чистой похоти и обожания. Вся его привычная наглость и уверенность сейчас сгорели в этом пламени, оставив лишь дикое, голодное желание обладать этим художником здесь и сейчас, на этих измятых, пахнущих дождем простынях. Чонгук шумно, с каким-то утробным рыком выдохнул Тэхёну прямо в губы, его татуированные руки, упершиеся по обе стороны от тэхёновой головы, заметно подрагивали, а рельефные мышцы груди вздымались так тяжело, словно он только что вынырнул из штормовой пучины. Он медленно, с невероятным, почти физически осязаемым трудом наставил свое тяжелое, сочащееся смазкой возбуждение к податливому, подготовленному входу Тэхёна, мысленно заклиная себя держаться из последних сил. В его голове, как набат, стучала одна единственная, сумасшедшая мысль: «Это его первый раз, это его первый чертов раз с парнем, всё должно быть просто ахуенно для него, я не должен его сломать». Когда Чонгук сделал первое, мягкое, но неотвратимое движение вперед, медленно раздвигая своим телом напряженные мышцы Тэхёна, мир для художника окончательно перестал существовать, рассыпавшись на миллионы звенящих осколков. Тэхён полностью потерял способность мыслить здраво, его академический, привыкший к логике разум просто отключился, уступая место чистым, концентрированным ощущениям, которые лавиной обрушились на его нервную систему. Это было остро, глубоко и до боли непривычно — ощущение того, как чужая, огромная мужская плоть бесцеремонно заполняет его изнутри, заставляло Тэхёна судорожно ловить ртом воздух, словно он тонул в этом пусанском прибое. Он больно, хрипло простонал, запрокидывая голову назад, и его пальцы с новой, отчаянной силой впились в широкую спину Чонгука, оставляя на бледной коже глубокие красные полосы. От этого переизбытка чувств и внезапного давления Тэхён рефлекторно зажмурился и со всей силы искусал свои и без того припухшие, искусанные губы, пытаясь сдержать рвущийся наружу крик. Заметив это, Чонгук мгновенно среагировал, не позволяя своему художнику причинить себе вред в порыве этой безумной страсти; он резко подался вперед и накрыл рот Тэхёна глубоким, собственническим поцелуем, заставляя его разомкнуть зубы и принимая весь этот надрывный, болезненный стон прямо в себя. Одновременно с этим Чонгук зашел недоконца, продвинувшись внутрь лишь наполовину, и намертво застыл, тяжело нависая над Тэхёном и сдерживая собственные разрушительные импульсы, которые требовали немедленного, глубокого толчка. Он тяжело дышал прямо в губы старшего, его тело мелко дрожало от дикого перенапряжения, а капли пота с его лба падали на горящую грудь Тэхёна, смешиваясь с дождевой водой. Младший ждал, давая Тэхёну драгоценное время на то, чтобы привыкнуть к этой новой, разделенной на двоих анатомии, и этот жест уязвимости и заботы растрогал художника сильнее любых слов. В скором времени Тэхён действительно почувствовал себя гораздо лучше: первоначальная резкая вспышка уступила место тягучему, распирающему изнутри жару, который больше не пугал, а скорее манил своей неизведанной глубиной. Он медленно открыл глаза, влажные от слез, и посмотрел прямо на Чонгука, чье лицо сейчас находилось в считанных сантиметрах от его собственного, выражая крайнюю степень мучительного самообладания. Тэхён с удивлением осознал, что это… это на самом деле вполне неплохо, даже более чем; его тело постепенно расслаблялось, подстраиваясь под чужие объемы, и внутри него снова зашевелилось то самое, непреодолимое желание. Он понял, что может делать это, что он хочет продолжения, хочет чувствовать Чонгука еще глубже, сильнее, без остатка. Чонгук, поймав этот изменившийся, более осмысленный и затуманенный похотью взгляд художника, больше не мог и не хотел притворяться благородным рыцарем. Его внутренние барьеры окончательно рухнули, уступая место той самой портовой, маскулинной прямоте, которая когда-то так сильно напугала и одновременно привязала к нему Тэхёна. Он низко, хрипло выдохнул, и его слова прозвучали в тишине комнаты без всяких церемоний, ударяя по натянутым нервам старшего сильнее любого физического прикосновения: — Тэхён… хён, скажи мне. Мне трахнуть тебя? Трахнуть прямо сейчас, так, как я хотел всю эту чертову неделю? Тэхён от такой бесстыдной, грязной прямоты мгновенно покраснел до самых ушей, чувствуя, как к щекам снова приливает обжигающая кровь, но прятаться больше не стало смысла — маски были сброшены раз и навсегда. На его искусанных губах появилась слабая, но удивительно нежная, зовущая улыбка, и он уверенно, без тени сомнения кивнул головой, притягивая Чонгука за шею к себе еще ближе. — Да… — выдохнул Тэхён, и его голос сорвался на хрип. — Да, Чонгук, трахни меня. Чонгук после этого разрешения едва сдержал дикий, торжествующий стор; его глаза вспыхнули таким торжеством, словно он только что завоевал весь этот чертов океан со всеми его сокровищами. Тем не менее, помня о том, что для Тэхёна это всё еще первый, хрупкий опыт, он проявил остатки своей нечеловеческой выдержки и всё же начал с легких, плавных движений. Он медленно подался назад, почти полностью выходя, а затем так же неторопливо, тягуче скользнул обратно внутрь, заставляя Тэхёна сладостно зажмуриться и выдать новый, чистый стон, который ознаменовал начало их настоящей, общей ночи. Этот майский шторм, бушевавший за тонкими стеклами пусанского дома, казалось, полностью переместился внутрь тесной спальни, превращая их близость в бесконечный, изнуряющий и добела раскаленный поединок двух изголодавшихся душ. Чонгук больше не сдерживал своей дикой, маскулинной природы, однако каждое его движение, каждый мощный и глубокий толчок оставались пронизаны пугающей, собственнической нежностью, от которой у Тэхёна окончательно заходила кругом голова. Они двигались в едином, рваном ритме, то и дело сплетаясь пальцами так сильно, что хрустели суставы, и безостановочно целовались, смазывая губами соленый пот и горячие дождевые капли, всё еще сохнущие на их телах. Тэхён, чья чувственность после долгого затишья взорвалась сверхновой звездой, буквально плавился под этим напором, то и дело выгибая спину дугой и заходясь в глухих, неконтролируемых стонах. На исходе первого получаса этой сладкой пытки, когда Чонгук резко приподнял его бедра, меняя угол и толкаясь сильнее, Тэхён судорожно всхлипнул, зажмурился до белых вспышек в глазах и кончил еще один, уже третий по счету раз, пачкая их животы густой, горячей влагой. Его тело забилось в мелкой лихорадке, а из пересохшего горла вырвался надрывный, умоляющий звук, который заставил Чонгука лишь сильнее, почти до синяков, сжать его талию своими огромными ладонями. Пространство вокруг них окончательно потеряло четкие границы, превратившись в сплошной, осязаемый кокон из тяжелого дыхания, скрипа старой кровати и глухих, влажных шлепков тел, сливающихся с шумом непрекращающегося ливня. Чонгук, ведомый каким-то первобытным упрямством, держался до последнего, упрямо растягивая это удовольствие на целую бесконечность и буквально истязая своего художника этой невыносимой, запредельной сладостью. Он то и дело замедлял темп, заставляя Тэхёна капризно, рвано выдыхать от нехватки чужого веса, а затем снова обрушивался на него всей своей мощью, выбивая из старшего хриплые, отчаянные звуки. Младший иногда наклонялся к самому уху Тэхёна, опаляя чувствительную кожу своим горячим, сорванным дыханием, и безжалостно, нагло бросал грязные, будоражащие кровь фразы, от которых художник вспыхивал новой волной густого румянца. Временами Чонгук, теряя контроль от вида растрепанных кудрей Тэхёна и его затуманенных похотью глаз, с глухим хлопком шлепал его по внутренней стороне бедра, оставляя на нежной коже яркие, горящие следы своих пальцев. — Ну и кто здесь теперь мелкий, хён? — Чонгук низко, хрипло ухмыльнулся, сделав очередной глубокий, тягучий толчок, от которого Тэхён судорожно вцепился ногтями в его плечи. — Посмотри на себя, ты же весь дрожишь под моими руками, как осиновый лист. Скажи мне прямо в лицо, тебе ведь нравится, когда я беру тебя так глубоко? Нравится, что ты больше не можешь от меня сбежать в свою безопасную академию? — Замолчи… боже, Чонгук, просто замолчи и делай это, — Тэхён отчаянно замотал годовой по подушке, не в силах выносить эту неприкрытую, наглую правду, которая заставляла его сердце стучать где-то в районе горла. — Мне… мне пиздец как хорошо, слышишь ты, портовая рожа? Хватит издеваться надо мной, я сейчас снова… я из-за тебя вообще рассудок потеряю! — А ты и не должен сейчас думать, художник, для этого у тебя слишком умная голова, — Чонгук бархатисто рассмеялся, и этот смех завибрировал прямо в груди Тэхёна, когда младший снова припал к его губам, не давая больше произнести ни слова. — Просто чувствуй меня. Чувствуй, как сильно ты мне нужен, и кончай столько, сколько захочешь, я никуда не уйду. И Тэхён действительно послушался, полностью растворяясь в этой властной, непреклонной воле портового парня, которая больше не казалась ему пугающей — она была его спасением, его персональным якорем в этом штормящем океане новой ориентации. Спустя еще несколько минут безумного, непрерывного трения, когда Чонгук начал толкаться совсем быстро и жестко, ловя лицом каждый рваный выдох старшего, Тэхён почувствовал, как к нему неодолимой волной подкатывает очередная, уже четвертая за эту ночь разрядка. Его бедра рефлекторно задвигались навстречу чужим пассам, внутри всё сжалось до предела, и Тэхён, сорвав голос на высокую, звенящую ноту, кончил прямо между их сжатых животов, полностью обмякая на простынях и невидящим взглядом упрямо цепляясь за рельефные, покрытые татуировками грудь Чонгука. Младший, почувствовав этот финальный, судорожный спазм тэхёновых мышц, окончательно потерял остатки своего титанического контроля; его лицо исказилось от сладкой, невыносимой гримасы, а из груди вырвался тяжелый, утробный рык. Помня о безопасности и не желая портить этот идеальный момент, Чонгук одним резким, сильным движением полностью вышел из податливого тела старшего, перехватил свой пульсирующий, до предела напряженный член широкой ладонью и с коротким, хриплым стоном кончил в руку, брызгая белыми каплями на их переплетенные ноги и смятую ткань постели. Они еще долго лежали в полной, звенящей тишине, нарушаемой лишь их прерывистым, постепенно выравнивающимся дыханием и далеким, успокаивающимся гулом пусанского прибоя за окном. Чонгук тяжело повалился боком на кровать, сразу же притягивая Тэхёна к себе и укладывая его растрепанную, влажную голову на свою широкую татуированную грудь, которая всё еще ходила ходуном от пережитой страсти. Художник устало, с блаженной полуулыбкой прикрыл глаза, чувствуя кожей размеренный, сильный стук чужого сердца, и его рука сама собой легла на эти безумные изгибы змеи на чонгуковском теле, которые он еще пару часов назад так испуганно рассматривал на экране ноутбука. Весь этот дурацкий, выдуманный кризис ориентации, все эти страхи перед неизвестным будущим и общественным осуждением сейчас казались Тэхёну мелкой, незначительной пылью, которую ливень навсегда смыл с поверхности его жизни. — Хён… — Чонгук нарушил тишину первым, его голос в полумраке комнаты прозвучал непривычно тихо, мягко, лишившись и капли прежней наглости, пока его пальцы бережно перебирали влажные кудри на тэхёновом затылке. — Ты как там? Не жалеешь, что приехал ко мне на причал? Живой вообще после всего, что я с тобой устроил? — Если бы я жалел, Чонгук, я бы сейчас не лежал на тебе, как довольный кот, — Тэхён тихонько, сонно усмехнулся, теснее прижимаясь к чужому теплому боку и вдыхая этот неповторимый, родной запах соли и мужского тела. — Я просто… я чувствую себя так, словно меня переехал кран, но при этом мне никогда в жизни не было так спокойно и правильно. Знаешь, все эти дурацкие статьи в интернете — полная чушь по сравнению с тем, что я чувствую, когда ты просто держишь меня за руку. — Рад это слышать, художник, потому что я больше тебя никуда от себя не отпущу, даже не надейся, — Чонгук ласково поцеловал его в макушку, крепче смыкая свои мощные объятия вокруг тэхёновой талии, словно защищая его от всего остального мира. — Я ведь… я ведь действительно испугался тогда, на пляже, когда ты убежал. Думал, что сломал тебя, что перегнул палку и навсегда потерял самого красивого натурщика. Я люблю тебя, Ким Тэхён. Люблю так сильно, что мне плевать на всё остальное, лишь бы ты вот так улыбался мне. Тэхён на секунду замер, чувствуя, как от этих простых, но таких долгожданных слов внутри него разливается чистая, концентрированная нежность, смывающая последние крошечные остатки его девичьих воспоминаний и былых сомнений. Он приподнял голову, заглядывая в эти темные, искренние глаза Чонгука, в которых сейчас отражалась вся вселенная этого портового города, и его улыбка стала еще шире, освещая весь этот сизый полумрак спальни. — Я тоже люблю тебя, Чонгук, — тихо, но со всей возможной твердостью выдохнул Тэхён, невесомо касаясь своими губами чужого шрама на щеке. — Люблю твою дурацкую куртку, твои татуировки и то, как ты заставляешь меня забывать обо всем на свете. Больше никаких побегов, обещаю. А теперь давай спать, у меня завтра пары в академии, а я чувствую, что не смогу пройти и десяти шагов без твоей помощи. Чонгук тихо, счастливо рассмеялся, утыкаясь носом в тэхёнову шею, и они, наконец-то полностью расслабившись, укрылись до самого подбородка старым шерстяным одеялом, спасающим от прохлады уходящего шторма. За окном постепенно бледнело пусанское небо, предвещая скорый, ясный рассвет, а в темной комнате на окраине пирса, тесно переплетясь руками и ногами, крепко спали два человека, чей личный шторм наконец-то сменился идеальным, абсолютным штилем.

***

Май незаметно перетек в знойный июнь, принеся с собой не только изнуряющую пусанскую жару, но и долгожданные академические успехи, которые раньше казались Тэхёну чем-то недостижимым. На итоговом просмотре в академии искусств его масштабная работа маслом под сложным концептуальным названием «Анатомия прилива» произвела настоящий фурор среди строгих, видавших виды профессоров. На огромном холсте, в полумраке глубоких сине-зеленых тонов, был изображен Чонгук в момент выхода из воды: тяжелые, соленые капли стекали по его рельефным татуированным плечам, а взгляд темных глаз, устремленный куда-то мимо зрителя, дышал такой первобытной, дикой свободой, что у приемной комиссии не осталось вопросов. Тэхён получил высший балл, и это признание его таланта принесло ему колоссальное, ни с чем не сравнимое счастье, ведь эта картина была не просто учебным заданием, а задокументированным на холсте признанием в любви. Ему казалось, что он наконец-то поймал птицу счастья за хвост, совместив свое призвание с тем сумасшедшим чувством, которое теперь заполняло всю его жизнь до самых краев. Каждый последующий день этой золотой поры был похож на оживший скетчбук, наполненный яркими красками, запахом соленого ветра и бесконечным присутствием Чонгука в его реальности. Младший с каким-то азартным упрямством принялся обучать своего утонченного художника основам дайвинга, заставляя Тэхёна преодолевать страх перед темной, бездонной толщей океана. Тэхён, облаченный в обтягивающий неопреновый гидрокостюм, смешно фыркал и паниковал, когда Чонгук бережно поправлял на его лице тяжелую маску и вставлял в рот загубник дыхательного автомата, но стоило им погрузиться под воду, как все страхи исчезали. В этой безмолвной, залитой изумрудным светом бездне Чонгук крепко держал его за руку, указывая на причудливые кораллы и стайки мелких, неоновых рыб, и Тэхён сквозь стекло маски видел, какими влюбленными и гордыми становились глаза его персонального инструктора. После этих изнуряющих погружений они, голодные и уставшие, заваливались в крошечные прибрежные кафешки, где пахло жареной рыбой и домашним кимчи, и без умолку болтали, деля одну порцию рамена на двоих. Иногда, когда у Чонгука выдавался свободный от основной работы день, они арендовали небольшой старый катер у знакомого портового смотрителя и уходили далеко в открытое море, оставляя шумный Пусан где-то позади, на грани видимости. Там, качаясь на мерных, ленивых волнах, они часами сидели на нагретой солнцем палубе, обнявшись и укрывшись одним мягким пледом, пока огненный диск солнца медленно тонул в жидком золоте горизонта. Эти закаты плавно перетекали в очень горячие, лихорадочные ночи в доме Чонгука, где скрип старой кровати сливался с шелестом прибоя, а прикосновения становились всё более уверенными, жадными и глубокими. Тэхён полностью растворялся в чужой силе, стонал до хрипоты, вжимаясь в татуированную грудь Чонгука, а под утро они, уставшие, но абсолютно пьяные от близости, выходили на крыльцо в одних простынях, чтобы встретить первые розовые лучи восходящего солнца. Это была идеальная, кинематографичная жизнь, о которой Тэхён даже не смел мечтать во время своего недавнего затянувшегося кризиса ориентации. Однако у этой медали была и оборотная, темная,уродливая сторона, которая с каждым днем всё сильнее подтачивала тэхёново счастье, оседая на дне его души тяжелым, липким осадком. Внутри него, несмотря на всю глубину чувств к Чонгуку, продолжал жить глубоко укоренившийся, панический страх перед социальным распятием и полным непониманием со стороны окружающего мира. Мысль о том, что кто-то из однокурсников, строгих профессоров или, не дай бог, старых знакомых узнает, что Ким Тэхён — парень, который всегда встречался с девушками — теперь безумно влюблен в мужчину, вызывала у него подлинный экзистенциальный ужас. Он панически боялся косых взглядов, шепотков за спиной, брезгливых усмешек и того, что его привычный, выстроенный годами мир рухнет под лавиной чужого осуждения. Этот страх заставлял его вести двойную жизнь, тщательно фильтровать свои слова в стенах университета и строить невидимую, но глухую стену между своей личной утопией на причале и общественной реальностью. Самым болезненным в этой ситуации было то, что эта трусливая конспирация неизбежно начала ранить самого Чонгука, который, в отличие от Тэхёна, никогда не прятался от жизни и привык встречать любые штормы с открытым забралом. Младший, искренне гордящийся своим красивым, талантливым парнем, то и дело порывался проявить вполне естественную заботу, предлагая заехать за ним после затянувшихся до вечера лекций. Каждый раз, когда на экране телефона всплывало очередное сообщение с предложением подвезти или просто встретиться у главных ворот академии, Тэхён чувствовал, как его сердце сжимается от вины, но страх неизменно брал верх. Он начинал судорожно придумывать нелепые, шитые белыми нитками отговорки, путался в показаниях и едва ли не умолял Чонгука держаться как можно дальше от его учебного заведения, что выглядело со стороны откровенно оскорбительно. В один из душных июньских четвергов, когда Тэхён засиделся в мастерской допоздна, отмывая кисти от засохшей акриловой краски, телефон на подоконнике требовательно завибрировал, заставив его вздрогнуть. — Хён, привет, ты еще там? — голос Чонгука в динамике прозвучал бодро, на заднем плане слышался привычный рокот его мотоциклетного мотора. — Я тут как раз освободился пораньше, сдал снаряжение на склад. Подумал, что могу долететь до твоего универа минут за пятнадцать, забрать тебя прямо от ворот. Довезу с ветерком, как раз успеем на ночной рынок за теми острыми крабами, которые ты хотел. Что думаешь? Тэхён замер с испачканной в синей краске тряпкой в руках, чувствуя, как внутри него мгновенно подняла голову привычная, липкая паника; он представил, как тяжелый, ревущий байк Чонгука тормозит у центрального входа, привлекал внимание десятков студентов. Он воочию увидел, как Чонгук в своей неизменной кожанке стягивает шлем, как он улыбается ему, и как на них начинают смотреть люди, выстраивая в головах вполне однозначные логические цепочки. — Ой, Чонгук-а, нет, не надо, пожалуйста, не приезжай, — Тэхён заговорил быстро, сбивчиво, едва ли не переходя на панический шепот и трусливо оглядываясь на приоткрытую дверь мастерской. — Понимаешь, тут такое дело… Наш декан, господин Пак, сегодня устроил внеплановое собрание для выпускного курса. Мы тут все сидим, обсуждаем какую-то важную преддипломную практику, и это может затянуться еще часа на два, а то и три. И вообще, нас потом всех вместе на автобусе отвезут в другой корпус на лекцию… В общем, тут такой хаос, тебе точно не стоит здесь торчать и ждать меня на этой жаре. На том конце провода наступила внезапная, тяжелая и пугающе звенящая тишина, сквозь которую Тэхён отчетливо услышал, как Чонгук заглушил двигатель своего мотоцикла. Этот резкий обрыв звука показался художнику предвестником настоящего, разрушительного шторма, и он сглотнул сухую слюну, чувствуя, как его собственная ложь встает комом в горле. — Декан, значит? В девять часов вечера в четверг? — голос Чонгука изменился до неузнаваемости, став тихим, холодным и каким-то пугающе плоским, лишенным всей прежней мальчишеской теплоты. — Знаешь, Тэхён, ты, конечно, великий художник, но актер из тебя просто паршивый, если честно. Это уже четвертая отговорка за эту неделю. То у тебя дополнительные часы по графике, то ты идешь на день рождения к какому-то старому другу, которого я никогда не видел, теперь вот ночные собрания с деканом. — Чонгук, ну правда, я не вру, тут действительно всё очень сложно… — Тэхён попытался вставить хоть слово, чувствуя, как к глазам подступают позорные слезы от собственного бессилия и стыда перед этим человеком. — Да хорош уже пиздеть, хён, мне противно это слушать, — жестко перебил его Чонгук, и в его хриплом голосе отчетливо звякнула глубокая, тщательно скрываемая обида. — Скажи мне прямо, без этих твоих красивых академических сказок: ты просто стыдишься меня, да? Ты стыдишься того, чем мы занимаемся по ночам в моем доме, стыдишься того, что тебе вообще нравится мужчина. Ты боишься, что твои правильные, элитные друзья увидят портового работягу на байке и поймут, с кем спит их гениальный Ким Тэхён? Ответь мне, блять, только честно, хотя бы один раз! Тэхён прижал ладонь к губам, сдерживая рвущийся наружу всхлип, и тяжело опустился на невысокий деревянный табурет посреди пустой, пахнущей растворителем мастерской. Нарисованный Чонгук на холсте у стены продолжал смотреть на него своим чистым, свободным взглядом, а настоящий Чонгук сейчас стоял где-то на темной пусанской улице, раненный его трусостью, и Тэхён совершенно не знал, как залечить эту рану, не разрушив свой собственный, хрупкий внутренний замок из страхов. Тэхён судорожно, со свистом втянул носом прохладный воздух мастерской, чувствуя, как удушливая волна стыда окончательно затапливает его сознание, и еле слышно всхлипнул прямо в динамик телефона. — Чонгук-а, господи… прости меня, пожалуйста, извини, я… я такой трус, такой чертов трус, — Тэхён судорожно глотал соленые слезы, чувствуя, как сердце в груди бьется раненой птицей о свинцовую клетку его собственных страхов. — Извини меня за то, что я так паршиво, так уродливо отношусь к тому, что между нами происходит. Ты ни в чем не виноват, ты лучший, что вообще случалось со мной в этой жизни, и я правда, слышишь, я безумно, пиздец как сильно люблю тебя! Просто… мне просто до безумия страшно, этот чертов мир такой жестокий, я запутался, я боюсь этих косых взглядов, боюсь сломать то, что мы построили. Но я клянусь тебе, я не хочу, я до смерти не хочу тебя терять из-за своей гребаной слабости. На другом конце провода тяжелое, прерывистое дыхание Чонгука внезапно замерло, сменившись долгой, звенящей паузой, в которой отчетливо ощущалось, как суровый портовый дайвер мгновенно растерял всю свою напускную жесткость и злость, едва услышав эти искренние, полные боли рыдания. Чонгук шумно, виновато выдохнул в трубку, и его голос, когда он заговорил снова, прозвучал непривычно мягко, хрипло и с такой безграничной, щемящей нежностью, что у Тэхёна заложило уши. — Эй, хён, ну ты чего… тише, перестань, пожалуйста, не надо плакать, — Чонгук тихо чертыхнулся про себя, и Тэхён буквально физически почувствовал, как младший сейчас в растерянности ерошит свои темные волосы где-то на пустой портовой улице. — Черт, извини меня тоже, хён, я сам повел себя как последний козел, наговорил тебе кучу грубого дерьма, просто… у меня тоже крышу рвет от этой неопределенности. Я меньше всего на свете хотел бы стать причиной твоих слез, художник. Давай так: если ты настолько сильно боишься, что нас увидят вместе у твоих ворот, может… может, ты просто сам приедешь ко мне, когда освободишься? Сядешь в такси, чтобы никто ничего не заметил, и мы просто побудем вдвоем, без этого гребаного мира вокруг, идет? Тэхён судорожно вздохнул, утирая мокрые щеки рукавом своей огромной толстовки и разглядывая синие разводы на ткани, пока внутри него под влиянием чонгуковского голоса медленно, но верно кристаллизовалась какая-то новая, отчаянная и звенящая решимость. Он вдруг отчетливо понял, как сильно ему надоело прятаться по углам, выдумывать нелепые отговорки и ранить любимого человека ради призрачного одобрения толпы, которая даже не знала его настоящего. — Нет, Чонгук, постой, — Тэхён шмыгнул носом, и его голос, несмотря на остатки рыданий, вдруг обрел ту самую твердость, которая когда-то помогла ему сделать первый шаг на причале. — Извини меня еще раз, но… ты можешь приехать за мной? Прямо сейчас. Приезжай к главному входу академии, я буду ждать тебя там через пятнадцать минут. — Что? Хён, ты серьезно? — Чонгук на том конце провода откровенно опешил, и в его динамике послышался резкий шорох, словно он сорвался с места. — Но ведь… ты же только что говорил про декана, про студентов, про то, что боишься этих чертовых сплетен. Ты уверен, что готов к этому? Я не хочу, чтобы ты потом снова сбежал от меня из-за паники. — Да, Чонгук, я абсолютно уверен, — Тэхён выдавил слабую, но удивительно облегченную улыбку, глядя на то, как последние лучи солнца догорают на его холсте. — Мне уже абсолютно, глубоко плевать на то, что скажут эти люди, кто нас увидит и что они подумают. Я просто пиздец как сильно хочу увидеть тебя, обнять и уехать из этого места. Жду тебя. Чонгук не стал тратить время на лишние расспросы — в динамике раздался короткий, довольный смешок, сменившийся победным ревом мотоциклетного мотора, после чего связь оборвалась. Тэхён медленно опустил телефон, чувствуя, как с его плеч свалилась огромная, многотонная глыба, и глубоко вздохнул, собираясь повернуться к выходу из мастерской, чтобы собрать свои вещи. Однако, стоило ему развернуться к тяжелой деревянной двери, как его сердце мгновенно ушло в пятки, а дыхание перехватило от неожиданности: прямо в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку и скрестив руки на груди, стоял Чимин. Его лучший друг, неизменный спутник всех студенческих будней, смотрел на него с каким-то странным, задумчивым и непривычно серьезным выражением лица, и Тэхён в ужасе понял, что тот, скорее всего, слышал каждую секунду его эмоционального, надрывного телефонного разговора. — Чимин… ты… давно ты здесь стоишь? — Тэхён мгновенно вспыхнул до самых корней волос, чувствуя, как краска стыда затапливает его шею и щеки, и трусливо сделал полшага назад, почти упираясь поясницей в подрамник своей картины. — Достаточно давно, Тэ, чтобы понять, что никакого собрания с деканом Паком у тебя сегодня точно нет, — Чимин вздохнул, медленно проходя вглубь мастерской и останавливаясь посреди комнаты, окруженный запахами растворителя и масляных красок. — Знаешь, я пришел, чтобы позвать тебя перекусить, но, кажется, застал финал какой-то очень тяжелой драмы. Тэ, скажи мне честно… у тебя сейчас есть отношения? Ты с кем-то встречаешься всё это время, пока строишь из себя погруженного в учебу гения? Тэхён судорожно сглотнул, чувствуя, как земля уходит из-под ног, а в голове проносится вихрь из панических мыслей: «Всё, это конец, он всё знает, теперь он отвернется от меня». Но, взглянув в теплые, знакомые глаза своего лучшего друга, в которых не было ни капли брезгливости или злости, художник принял единственно верное решение — перестать врать хотя бы тем, кто ему по-настоящему дорог. Он расправил плечи, сделал глубокий вдох и кивнул, упрямо глядя Чимину прямо в лицо. — Да, Чимин, у меня есть отношения, уже больше месяца, — Тэхён сделал паузу, собираясь с духом, и его голос прозвучал удивительно звонко в пустом пространстве мастерской. — И это… ну, в общем, это парень, Чимин. Его зовут Чон Чонгук. И я люблю его так сильно, как никого никогда не любил в своей жизни. Он потрясающий, понимаешь? Он работает дайвером в порту, он вытащил меня из того ужасного творческого кризиса, он… он, возможно, вообще лучший из всех людей, кто когда-либо был со мной рядом. И мне… мне больше не стыдно за это, что бы ты сейчас обо мне ни подумал. Тэхён зажмурился, подсознательно ожидая резких слов, долгого молчания или шока, но вместо этого до его ушей донесся тихий, мягкий смешок Чимина, который заставил художника удивленно распахнуть глаза. Пак стоял перед ним, и на его круглом, дружелюбном лице цвела самая искренняя, теплая и понимающая улыбка, в которой не было ни капли того осуждения, которого Тэхён так панически боялся все эти недели. Чимин сделал шаг вперед и ободряюще похлопал друга по плечу, качая головой. — Ну и дурак же ты, Ким Тэхён, господи, какой же ты всё-таки дурак, — Чимин покачал головой, и в его глазах заплясали добрые искорки. — Перестань так тяжело дышать, всё в порядке, слышишь меня? Тебе совершенно не нужно стыдиться этого передо мной, и уж точно не нужно было придумывать эти дурацкие сказки про практику и лекции. Мне глубоко плевать, парень это или девушка, Тэ. Мы дружим с тобой уже столько лет, и для меня важно только одно — чтобы ты был по-настоящему счастлив и чтобы твои глаза горели так же, как сейчас, когда ты говоришь о своем дайвере. Мы же друзья, в конце концов, неужели ты думал, что я отвернусь от тебя из-за такой ерунды? — Чимин… ты… ты правда так думаешь? Ты не шутишь? — Тэхён уставился на него во все глаза, чувствуя, как очередная волна слез, но на этот раз — чистой, неразбавленной благодарности и облегчения, подступает к горлу. — Конечно правда, глупая твоя голова, — Чимин шутливо ткнул его кулаком в плечо, а затем его лицо приняло притворно-обиженное выражение, и он забавно надул губы. — Единственное, на что я действительно сильно обижен — это то, что я, твой лучший друг, узнаю обо всём последним, да еще и подслушивая твои истерики у двери! Это просто возмутительно, Ким Тэхён! Так что теперь, в качестве моральной компенсации за мои потрепанные нервы, ты просто обязан познакомить меня со своим Чонгуком. Я должен лично убедиться, что этот достоин нашего гениального художника и не обижает тебя. Ну что, пошли вниз? Твой принц на железном коне, кажется, уже подъезжает, я слышу этот жуткий грохот с улицы. Тэхён искренне, открыто рассмеялся, вытирая последние капли слез и чувствуя себя самым счастливым человеком на земле, чья вселенная наконец-то обрела полную, абсолютную гармонию. Он быстро подхватил свой рюкзак, и они вместе с Чимином направились к выходу из здания академии, навстречу ревущему мотору и новой, честной жизни без страха и лжи.

***

Когда тяжелые стеклянные двери главного корпуса академии искусств с глухим стуком закрылись за их спинами, Тэхён и Чимин оказались на залитом закатным солнцем крыльце, где душный июньский воздух Пусана пах нагретым асфальтом и распускающейся зеленью. Тэхён невольно затаил дыхание, и его взгляд мгновенно, словно по наводке компаса, устремился к кованым воротам университета, у которых, эффектно перекрывая половину тротуара, замер тяжелый матово-черный мотоцикл. Чонгук в этот вечер выглядел просто крышесносно, напоминая сошедшего с ума рок-идола или опасного персонажа из голливудского боевика, полностью приковывая к себе испуганные и восхищенные взгляды выходящих с пар студенток. На нем была обтягивающая черная майка, которая выгодно подчеркивала его невероятно мощные, рельефные плечи и перекатывающиеся под кожей мышцы груди, покрытые хитросплетениями темных татуировок. Плотно облегающие черные кожаные штаны завершали этот дерзкий, порочный образ портового бунтаря, а небрежно зачесанные назад мокрые волосы и тяжелые армейские ботинки добавляли ему какого-то особого, животного шарма. Он стоял, лениво опершись бедром о бак своего стального монстра, и его фигура буквально излучала уверенность и скрытую угрозу для любого, кто осмелится подойти слишком близко. Чимин, шагавший на полшага позади, в порыве своей привычной тактильности и искренней дружеской поддержки, внезапно закинул руку Тэхёну за плечи, собственнически приобняв его и что-то весело зашептав на ухо. Но стоило Чонгуку заметить это чужое, пусть даже трижды платоническое прикосновение, как его расслабленная поза мгновенно сменилась хищной, натянутой до предела струной. Тэхён отчетливо увидел, как потемнели и сузились глаза младшего, в которых на долю секунды вспыхнул самый настоящий, неразбавленный порох ревности, а челюсти дайвера сжались с такой силой, что на скулах заиграли опасные желваки. Поняв, что ситуация пахнет керосином, Тэхён внутренне запаниковал и, поспешно придумав глупую отмазку про невыносимую жару и прилипшую к телу одежду, аккуратно, но решительно убрал теплые руки Чимина со своих плеч, делая шаг вперед. Из-за присутствия постороннего человека они с Чонгуком не стали обниматься, как это происходило обычно на их уединенном причале, а лишь обменялись сдержанными, короткими кивками и негромко поздоровались, хотя воздух между ними буквально вибрировал от невысказанного напряжения. — Чонгук, познакомься, это Пак который знает обо мне абсолютно всё, — Тэхён неловко улыбнулся, переводя взгляд с одного парня на другого и тщетно пытаясь сгладить углы этой внезапной ментальной дуэли. — А, Чимин, это… это Чонгук. Тот самый, о котором я тебе только что рассказывал в мастерской. — О, так вот ты какой, портовый дайвер, — Чимин дружелюбно сделал шаг вперед, протягивая руку для рукопожатия и открыто, без тени страха рассматривая грозного байкера. — Очень приятно наконец-то познакомиться лично. Тэхён про тебя все уши прожужжал, я уже начал думать, что он выдумал себе какого-то мифического принца из пусанских легенд. Рад видеть, что ты вполне реальный и… довольно внушительный парень. — Взаимно, — Чонгук процедил это слово сквозь зубы, неохотно и очень коротко пожав протянутую ладонь Чимина, причем его хватка, судя по слегка округлившимся глазам Пака, была далеко не самой нежной. — Тэхён мне про тебя тоже кое-что рассказывал. Правда, не упоминал, что ты любишь так распускать руки прямо посреди университетского двора. — Эй, Чонгук, перестань, он обычно совсем не такой, честное слово, — Тэхён испуганно вмешался, чувствуя, как его щеки снова начинает заливать густой, предательский румянец от этой неприкрытой враждебности младшего. — Он просто… просто сегодня устал на работе, и вообще, на улице дикая духота, все какие-то взвинченные. Не обращай внимания, Чимин-а. — Да нет, всё нормально, хён, я абсолютно спокоен, — Чонгук нагло ухмыльнулся, скрестив руки на своей татуированной груди и переводя тяжелый, немигающий взгляд прямо на Чимина, в котором отчетливо читалось вежливое, но бескомпромиссное требование проваливать отсюда как можно скорее. — Просто солнце уже почти зашло, а у нас с Тэхёном были очень большие планы на этот вечер. Дорога до причала неблизкая, да и байк у меня, знаешь ли, не любит долго стоять без дела. Так что нам, пожалуй, пора двигаться, если твой декан снова не придумает какое-нибудь ночное собрание. Чимин, будучи парнем далеко не глупым и прекрасно считывающим любые социальные маркеры, понимающе приподнял брови, а затем весело, беззлобно рассмеялся, отступая на пару шагов назад и поднимая ладони в примирительном жесте. — Оу, ладно-ладно, намек понят, портовый волк, не буду портить ваши грандиозные планы, — Чимин подмигнул Тэхёну, заставляя того окончательно сгореть от смущения. — Тэ, удачи тебе, береги свои кисти и… спину. Чонгук, был рад знакомству, не обижай нашего художника, он у нас ранимый. Всем пока! Чимин быстро развернулся и зашагал в сторону метро, а Тэхён, наконец-то облегченно выдохнув, подошел вплотную к мотоциклу, запрыгнул на высокое заднее сиденье и плотно обхватил Чонгука руками за его крепкую, обтянутую тонкой майкой талию. На его губах сама собой расплылась широкая, торжествующая улыбка, и он наклонился к самому уху младшего, чувствуя, как от чужого тела исходит мощная волна жара. — Чон Чонгук, ты что… ты сейчас серьезно ревновал меня к моему лучшему другу? — Тэхён тихо, победно усмехнулся, утыкаясь подбородком в чужое жесткое плечо. — Боже, ты бы видел свое лицо со стороны, ты выглядел так, будто готов был сожрать бедного Чимина прямо вместе с его рюкзаком. И что это вообще были за наглые намеки? Что ты себе позволяешь перед стенами моего университета? — А что я должен был делать, Ким Тэхён? — Чонгук резко завел мотор, и байк отозвался мощным, вибрирующим рыком, который отозвался где-то глубоко внизу живота художника. — Какого черта этот гном обнимает тебя за плечи на глазах у всей академии? Ты мой, художник, только мой, и мне глубоко плевать, друг он тебе или декан. Я всю неделю ждал возможности просто прикоснуться к тебе, а тут этот парень крутится рядом. Да, я ревновал, и я имею на это полное право. Я вообще мил и дружелюбен только с тобой, а со всеми остальными я буду таким, каким захочу. Тэхён от этой собственнической, грубоватой, но такой до безумия искренней тирады почувствовал, как внутри него взрывается настоящий фейерверк из чистой, концентрированной радости и гордости за своего мужчину. Ему было настолько чертовски приятно осознавать свою исключительность для этого дикого дайвера, что все его прежние страхи окончательно растворились без следа в шуме пусанских улиц. — Ладно, ладно, грозный собственник, остынь немного, — Тэхён счастливо рассмеялся, сильнее сжимая свои руки на чонгуковском прессе и прижимаясь всем телом к его надежной спине. — Знаешь что… поехали сегодня не к тебе на причал. Поехали ко мне домой. Вся квартира в нашем полном распоряжении. Что скажешь? Чонгук от такого внезапного и откровенного предложения на секунду замер, его плечи под руками Тэхёна заметно напряглись, а затем он медленно повернул голову, и его глаза в сумерках вспыхнули тем самым, уже знакомым художнику голодным, обещающим пламенем. — Ого… Ким Тэхён приглашает меня в свою святая святых? — Чонгук хищно, предвкушающе ухмыльнулся, резко крутанув ручку газа, отчего мотоцикл буквально сорвался с места, унося их в сгущающуюся ночную тьму. — Ну держись тогда, художник. Кажется, эту ночь твои соседи запомнят надолго, потому что я собираюсь взять с тебя плату за каждую секунду моей сегодняшней ревности. Желаю тебе сил, хён, потому что спать мы точно не будем.