I'm slowly forgetting your face

Время летит, точно перелётная птица в небе, возвращающаяся в родные края. Не успеешь моргнуть, как событие, которое, кажется, произошло только вчера, остаётся где-то в прошлом — за старыми стенами дома, за прежним кругом общения и за тем прежним собой. Прошло два злосчастных года с тех пор, как Джисон потерял зрение. Мир перестал существовать для него в ярких красках и живописных пейзажах. Прошло два года с того злосчастного дня, как он в последний раз видел улыбку Минхо — сожалеющую, но до боли искреннюю. Ему жаль, что последним воспоминанием о любимом человеке стали лишь горькие слёзы. Иногда Джисон отчаянно хочет вернуться в прошлое: не садиться в ту машину, прислушаться к тихому «Не уходи» из уст Минхо и не попасть в аварию, отнявшую у него возможность жить как прежде. Джисон часто спрашивает Минхо, не жалеет ли тот, что остался рядом. Что выбрал жизнь с инвалидом и обрёк себя на постоянную заботу о нём. Но Минхо непреклонен. Он говорит, что это его выбор, и никто не вправе его осуждать. Правильный он или нет — решать только ему. Минхо всегда был рядом, словно луч света в кромешной тьме. Иногда Джисон думает, кем был в прошлой жизни, если в этой заслужил человека с такой чистой и прекрасной душой. Пусть он больше не видит окружающий мир, но всё равно чувствует это. Его сердце хранит каждое мгновение искренности, которой Минхо одаривал его все эти годы. Первый букет тюльпанов, подаренный ещё в школьные времена. Джисон уже не помнит их цвет, но помнит радость, которая до сих пор согревает его изнутри. Первый поцелуй, лёгкое покалывание на губах и сердце, бьющееся до невозможности быстро. Он помнит, как они бежали, держась за руки, через весеннее поле, а мягкий ветер бил в лицо, заставляя жмуриться и смеяться, как Минхо обнимал его холодными зимними вечерами, пытаясь согреть, а потом они пили горячий чай на кухне и звонко смеялись. Помнит как тот засыпал у него на плече, тихо и размеренно сопя, а он лишь украдкой любовался им. Любовался. Он любил смотреть на Минхо. Каждую секунду. Каждую минуту. Всегда. Иногда Джисон пытается восстановить в памяти черты лица Минхо. Он бы отдал всё, лишь бы увидеть его снова. Хотя бы один раз. Даже слух — единственное, что у него осталось: мягкий, почти мурчащий голос Минхо. Джисон не хочет забывать звучание шепчущего «Я люблю тебя». — Минхо, я не могу найти свою чашку. — произносит Джисон спустя полчаса после того, как захотел налить себе чай. — Помоги мне, пожалуйста. И Минхо тут же бросается к нему. Неважно, занят ли он чем-то важным — просьбы Джисона всегда остаются для него приоритетом. — Держи, солнце. Я переставил твою чашку на верхнюю полку. Прости, что не предупредил. — тихо говорит Минхо, опуская взгляд вниз. Будто Джисон способен увидеть сожаление в его глазах. Будто сам Джисон не чувствует себя виноватым. — Спасибо. Джисон выучил каждый квадратный метр их небольшой квартиры наизусть. Он двигается медленно и осторожно. Знает, что впереди нет острых углов, о которые можно удариться, но что-то глубоко внутри всё равно не позволяет идти уверенно напролом. В тот день дорога была пустой, словно летнее небо. Прямая и почти безжизненная. Внезапно вылетевший грузовик оказался судьбоносным — как молния, дважды ударившая в одно и то же место. Джисон рад хотя бы тому, что выжил, пусть эта хрупкая мысль порой и тонет среди других, куда более тёмных, намертво засевших в голове. К кромешной темноте можно привыкнуть и даже научиться в ней жить, но смириться с ней — нет. Воспоминания, увядающие, словно гортензии без воды, давят сильнее всего. Они заставляют грудь болезненно сжиматься, а из глаз, хрупких, как хрусталь, течь сиротливым слёзам. Минхо часто забывается. Он наряжается, а перед выходом всё равно спрашивает у Джисона, хорошо ли выглядит. Джисон грустно улыбается и отвечает, что тот всегда прекрасен. В такие моменты Джисон сожалеет, что не смотрел на Минхо каждую секунду, пока ещё мог видеть его. — Давай полежим вместе. Мы давно не обнимались, — предлагает Минхо, когда Джисон входит в комнату, нащупывая стену и опираясь на неё. — Извини… Это моя вина, — в очередной раз произносит Джисон. — Я просто задерживаюсь на работе. Не вини себя, — Минхо поднимается и берёт его за руку, аккуратно провожая к кровати. — Если бы я не был инвалидом, тебе не пришлось бы так много работать. Минхо замолкает, хотя ответ уже готов сорваться с губ. Он хотел бы возразить, сказать, что это неправда. Но не может: в какой-то степени Джисон прав. Жить было бы легче, если бы он мог работать. Только Минхо всё равно не винит его. Он любит Джисона. И пусть ему приходится тянуть их двоих, он сам сделал этот выбор. Осознанно и без сожалений. Джисон ложится на мягкие простыни и прячет лицо в шее Минхо. До одури вдыхает родной аромат и прижимается ближе. Хочет раствориться в нём. Хочет, чтобы Минхо всегда оставался рядом. Минхо улыбается, проводит рукой по его волосам и накручивает кудрявую прядь на палец. — Я так люблю твои кудряшки, — нежно шепчет он. — Разве у меня кудрявые волосы? — Джисон удивлённо замирает. Искренне. Слеза сиротливо скатывается по щеке Минхо, но он тут же смахивает её, будто Джисон всё ещё способен увидеть его слабость. Джисон терпеливо ждёт ответа. Минхо сглатывает вставший в горле ком и тихо продолжает: — Да, солнце. У тебя очень милые завитушки. — лёгкую дрожь в голосе скрыть так и не удалось. Он опускает руку ниже, осторожно поглаживая большим пальцем щёку Джисона. — Тебе нравится? — почти по-детски спрашивает Джисон. — Очень. — Значит, они и правда красивые. Я доверяю тебе больше, чем кому-либо в этом мире. Джисон слегка приподнимает голову и тянется вперёд, осторожно вытягивая губы в поисках чужих, таких желанных. Двигается медленно и робко, будто боится спугнуть Минхо. Но Минхо не боится. Самое страшное в его жизни уже произошло. Поэтому теперь страх кажется ему чем-то бессмысленным. Сердце отбивает бешеный ритм. Джисон всегда целует его так, словно чувствует губы Минхо в последний раз. Иногда жизнь всё же учит ценить даже самые мелкие моменты. Он опускается ниже, оставляя влажные поцелуи на шее и срывая с губ Минхо тихие стоны, а затем вновь поднимается выше, принимаясь медленно целовать каждый сантиметр его лица, уделяя особое внимание прохладному кончику носа. Минхо жмурится и продолжает глупо улыбаться, пока Джисон не отстает от его носа. — Кажется, ты одержим моей родинкой на носу. Одна фраза. Семь слов. И вся комфортная атмосфера между ними была разбита на мелкие осколки. Такие, что их не склеить скотчем. Джисон отстраняется, и выражение его лица вновь становится привычно грустным — таким, с которым он ходит почти постоянно. А потом будто что-то щёлкает внутри, и слёзы начинают течь без остановки. Минхо жаль. Безумно жаль. Он устал жить с этим постоянным чувством вины, устал каждый день сожалеть о случившемся, устал молиться богу и просить вернуть Джисону зрение. — Что случилось, Джисон? — обеспокоенно спрашивает Минхо, заранее зная ответ. — Почему ты плачешь? Джисон тихо хнычет, трёт глаза тыльной стороной ладони и рвано дышит. — Я не помню, как ты выглядишь. И Минхо даже представить не может, насколько Джисону тяжело. Каково это — жить рядом с любимым человеком и с каждым днём всё сильнее забывать черты его лица. Пока однажды вместо воспоминаний не останется лишь размытая, болезненная пелена. — Совсем не помню. Прости меня… если сможешь. — Джисон дрожит, словно осиновый лист. Быть сильным — не значит постоянно прятать чувства внутри. Иногда сила как раз в том, чтобы позволить себе быть слабым. Позволить себе побыть собой. — Мы справимся. Всегда справлялись. Потому что любим друг друга. Минхо тоже плачет. Только Джисон этого уже не видит.