Что в имени тебе моем

«Если бы бог существовал, я бы спросил его, почему мне нельзя любить».

***

Я закрыл книгу, вложив записку как закладку, чтобы ты уж точно заметил торчащий кончик белой бумаги. Ну что ж, если я решил открыться, то игра в правду так игра в правду. И ради правды я готов на очень многое. — Александр Сергеевич Пушкин. Я привык прислушиваться к тебе, но мне кажется, я достаточно взрослый, чтобы сказать сам.

Что, в имени тебе моём?

Губы распахнулись, в выдохе неожиданно громкой строки.

Оно умрёт, как шум печальный

Волны, плеснувшей в берег дальний,

Как звук ночной в лесу глухом.

И я чувствую твой взгляд на себе, такой пристальный, и кажется, слышу, как разрезает воздух ручка, которую ты взволнованно вертишь в пальцах.

Оно на памятном листке

Оставит мёртвый след, подобный

Узору надписи надгробной

На непонятном языке.

Для тебя молчание — хоть и проблема, но место, где ты ищешь правду через подсказки.

Что в нём? Забытое давно

В волненьях томных и мятежных

Твоей души не даст оно

Воспоминаний чистых, нежных...

И я знаю, что ты ненавидишь вот так гадать и называешь своё чутьё проклятьем.

Но в день печали, в тишине,

Произнеси его, тоскуя;

Скажи: есть память обо мне,

Есть в мире сердце, где живу я?

***

Но, видимо, только моей готовности всё же не хватило. Нас не отпустили, несмотря на то что в Болдино было принято ездить осенью. Накануне итогового сочинения — ничего, кроме учёбы. А Джон молчал. И я молчал и ждал. Ведь мне так и не дали ответа. Мы попрощались с Пушкиным без осени и сказочно вдохновляющей атмосферы. Конечно, грустили: ведь многое сейчас останется в памяти на всю жизнь. Останется и отсутствие чего-то тихого и при этом достаточно важного. Прощания с детством? Мы учим Пушкина с начальной школы и всю школьную программу. Он классика. А её некоторые не любят из-за навязчивости. Ведь ничто так не доканывает, как классика, которую преподносят как идеал в своём жанре и роде. Я знаю, Джон, говорил, что классику, когда авторы её писали, они не задумывали, а лишь выражали собственные мысли, отражающие эпоху. Они историчны и ценны этим. И я согласен с тобой в том, что любая литература и любой идеал — на вкус и цвет каждого. Но чудо всё-таки вышло потом. В честь хорошо сданного экзамена нас отпустили всех, оба класса одним скопом. Той самой нелюбимой мной экскурсией, когда всё сводится к долгой тяжёлой поездке в автобусе, а после — стоянию в душном помещении и попыткам вслушаться в едва различимую бубнёжку. И я не выдержал этого долго. Так что компанию мне составила одинокая уточка, чье присутствие было куда приятней. Она, кажется, совсем не замечающая меня, болтающего свесившимися с мостика ногами, плавала и ныряла, несмотря на вгрызающиеся в воду зубья льда у берегов. Декабрьский утренний воздух, обжигающий щёки, не давал надышаться. За спиной скрипит мостик, и кто-то останавливается в паре метров. – Скучно? – Ага. Джон тоже здесь. Хоть и ходит тихо, но старые деревянные доски его клянут и выдают каждый шаг. Зачем пришёл? – Смотри, не потеряли бы тебя. – Кому я нужен. Тебе-то точно нет. – Сам-то чего сбежал? – спрашиваю и ловлю мысль за хвост. Нельзя так думать. – Наверное, осенью у этого парка особая атмосфера, хотя мне этого не понять. Джон похлопал себя по карманам и опустился рядом, несмотря на снег. Поджёг зажатую между пальцами последнюю перевёрнутую сигарету, но затягиваться не стал. Как обычно, блин. – Под нос мне пришёл вонять? Знаешь же, что мама из-за этих твоих странностей уже не верит ни одной моей отговорке. – Могу позволить себе иногда такую шалость. – Усмехается. – Это же лучше, чем курить по-настоящему, убивать клетки драгоценного мозга. – Умных слов нахватался, а про пассивное курение типа не знаешь. – На свежем воздухе концентрация меньше — это раз. Два: мне этой пачки на два месяца хватает вот так развлекаться. А что, что-то не устраивает? Если бы не устраивало, меня бы тут уже не было. И мне кажется, что ты всё понимаешь. Поэтому отвечать нет смысла. Но я ведь тоже тебя замечаю. Как из-под апельсиновой куртки, незастёгнутой доверху, торчит воротник белой рубашки, и бледная шея, хоть и не краснеет, от мороза наверняка просто ледяная. И вижу, как ты сглатываешь, отводя взгляд от тлеющего кончика на пруд и утку. Потом вправо и выше. Оглядываешься на церковь. – Было бы классно просто сейчас пойти и обвенчаться с кем-нибудь. Чувствую, как непроизвольно взлетают на лоб брови. – Ты же не верующий. – Да, но ведь ритуал интересен с точки зрения традиционности и истории теологии. С другой стороны, не навсегда же венчаться, да и с кем? Впрочем, вообще без разницы. А ты что, не хотел бы? – Крест целовать? Нет уж, прости, там же столько микробов, бр, страшно представить. Если бы мне только дали право… – И потом ты, Ло, будешь говорить, что не копируешь меня. – Это же очевидно! Смеёшься, и сигарета чуть не выпадает из твоих пальцев, так что я выхватываю, случайно касаясь холодной ладони. – Вот ты говоришь «а с кем», а ведь это реально сложный вопрос, даже если бы не навсегда. – С Сайрисой можно, мне кажется. Ну или тебе с Кэт, если всё же соберёшься. – Ухмыляется. – Так всё, Джон, стоп. Знай меру. Ладно меня, но ещё их приплетаешь без согласия. Как же я ненавижу это всё сводничество. Особенно от него. Наверное, мне стоит просто смириться. Напоследок подношу к губам почти дотлевшую до фильтра сигарету и кратко затягиваюсь. Не кашляю, но неприятное ощущение резкого тепла режет горло. – Ещё мне предъявы какие-то кидает, а сам-то. – Теперь она умерла не зря. А то развёл вокруг себя неупокоенных их душ столько, что даже я их вижу. Отвожу взгляд и кратко киваю дотлевающему огоньку и разжимаю пальцы. Надеюсь, уточка на меня не обидится. – Джон. Тот, прикрывший глаза, будто дремлет, оперевшись на деревянные перила лбом. И кудри рассыпались по голове, и ушам, и щекам — и хочется их поправить, но касаться не осмеливаюсь. Лишь думать. Хотя и это прекращать пора. – М? – Давай просыпайся, замёрзнешь. – Я не сплю. – Тогда вставай. Вмиг тишина прерывается целым гулом, и на крыльцо высыпают все. Ну вот и всё. – Вон они. Кто-то кричит, пока я в попытке отряхнуть джинсы верчусь из стороны в сторону. – Мы с Тома́рой ходим парой. Не задерживайтесь, одних вас никто ждать не будет. – Нам кивает преподаватель, и ты машешь рукой: принял к сведению. Ненавижу, когда учителя говорят подобные вещи, но всех это веселит. Даже тебя. Как ты быстро встаёшь и оказываешься за спиной, я не знаю, но чувствую под вязаной тканью свитера твои холодные пальцы на талии, меж джинсой и кожей. Чувствую, как просовываешь какую-то бумажку и резко ускоряешься с места. «Не думаю, что Бог, который типа любовь, был бы против, если тебе это так важно, конечно. Но я точно не против Тебя». Читаю и замираю на мгновение. Вот жешь… Захотелось ему всё красиво обставить. Губы непроизвольно расплываются в эфемерно-счастливую улыбку. Ты ведь всё видишь, я знаю.

***

И если бы Бог существовал, я бы не побоялся спросить у него о том, почему он решил, что мне нельзя любить тебя.