Звук, который возвращает

Фея зарычала раньше, чем дрогнул первый компас. В этом не было ничего громкого: ни отчаянного лая, ни броска вперёд, ни того возбуждённого нетерпения, с каким собака обычно брала след и тянула Цзинь Лина за собой так уверенно, будто все заклинатели вокруг существовали только для того, чтобы не отставать от её носа. Она просто остановилась посреди мокрой лесной дороги, низко опустила голову, вдавила лапы в рыхлую землю, подняла шерсть на загривке — и зарычала так тихо, что этот звук скорее почувствовали, чем услышали. Цзинь Лин поднял руку. Позади него сразу стихли шаги. Не совсем одновременно: кто-то из младших учеников остановился слишком резко, кто-то, наоборот, сделал ещё полшага и едва не наступил на чужой подол, кто-то неловко задел рукоять меча так, что металл коротко звякнул в ночной сырости. Цзинь Лин не обернулся, но угол его рта дрогнул от раздражения. — Назад, — сказал он. Голос прозвучал ровнее, чем он ожидал от себя. В последние годы это стало привычкой: говорить так, чтобы никто не услышал, как много внутри лишнего, — ни злости, ни страха, ни того глухого напряжения, с которым он каждый раз выходил на охоту не просто как Цзинь Лин, а как глава ордена Цзинь, наследник чужих ошибок, чужих ожиданий и слишком многих мёртвых имён. Один из младших учеников тихо спросил: — Глава ордена?.. — Назад, — повторил Цзинь Лин, уже жёстче. — И мечи не хватать раньше времени. Если ещё раз кто-нибудь вытащит клинок на каждый скрип ветки, отправлю всех охотиться на кур в Ланьлине. Там вам, может быть, будет достаточно страшно. Кто-то за его спиной подавился смешком, но тут же замолчал. Фея снова зарычала. Дорога перед ними уходила к старому охотничьему двору, заброшенному уже много лет. Когда-то здесь, говорили, останавливались люди, уходившие в лес за зверем, но теперь от двора остались только низкая каменная стена, провалившаяся крыша сторожки, высохший колодец и репутация места, куда в последние три ночи уходили живые — и откуда не возвращалось даже эхо их шагов. Дождь закончился ещё до заката, но лес всё равно оставался мокрым. Вода собиралась на листьях и падала вниз редкими тяжёлыми каплями; трава у обочины темнела, как промокшая ткань; из земли поднимался запах сырости, гнили и чего-то ещё, слишком тонкого, чтобы назвать это смрадом, но достаточно чужого, чтобы Фея не сводила глаз с дороги. Цзинь Лин положил ладонь на рукоять Суйхуа. Колокольчик Юньмэн Цзян у него на поясе тихо тронулся от движения — один короткий серебряный звук, чистый и тонкий, почти неуместный в этой мокрой тишине. Из темноты сбоку лениво донеслось: — Ого. Молодой господин Цзинь уже угрожает ученикам домашней птицей. Строгие времена настали. Цзинь Лин обернулся так резко, что колокольчик звякнул ещё раз. Вэй Усянь сидел на нижней ветке старой сосны, словно это было самое естественное место для человека, который, по слухам, должен был то ли наслаждаться семейным счастьем в Гусу, то ли снова где-то переворачивать мир вверх ногами ради собственного развлечения. Чёрные одежды почти сливались с тенью между стволами, красная лента в волосах темнела от влажного воздуха, а в пальцах он вертел несколько сосновых игл с таким видом, будто именно они и были причиной его появления. Фея подняла морду. Вэй Усянь посмотрел вниз. Фея посмотрела вверх. Улыбка у Вэй Усяня стала осторожнее. — Ай, — сказал он, не двигаясь с ветки. — Какая внимательная охрана. Очень достойная. Очень… внушительная. — Фея! — Цзинь Лин схватил собаку за ошейник. — Сидеть. Фея не села, но и не бросилась, что уже можно было считать уступкой. — Что ты здесь делаешь? — прошипел Цзинь Лин, забыв на мгновение и про учеников, и про дорогу, и про то, что главам орденов не полагалось шипеть на старших родственников посреди ночной охоты. — Любуюсь тем, как глава ордена Цзинь командует подчинёнными, — Вэй Усянь склонил голову, будто и правда оценивал зрелище. — Весьма убедительно. Особенно часть про кур. — Это моя охота. — Я заметил. Поэтому пока и сижу на дереве. — Слезь оттуда. — Если я слезу, твоя собака… — Она не «моя собака» для тебя, она Фея. — Вот именно. Имя нежное, зубы убедительные. Прежде чем Цзинь Лин успел ответить, с другого края дороги послышался сухой голос: — Если ты закончил позориться перед младшими, спускайся. Тишина после этих слов стала совсем другой. Цзян Чэн вышел из темноты между деревьями без всякого шороха, но так, что все сразу почувствовали его присутствие; за ним держались двое учеников Юньмэн Цзян, мокрые по колено, собранные и очень старательно не смотрящие ни на Вэй Усяня, ни на Цзинь Лина дольше, чем дозволяла осторожность. Цзыдянь на руке главы ордена Цзян едва заметно отливал фиолетовым, как молния, спрятанная под кожей облака. Цзинь Лин замер. — Дядя? — Что? — Цзян Чэн бросил на него взгляд, в котором беспокойство было спрятано так глубоко под раздражением, что неопытный человек, возможно, и не заметил бы его вовсе. — Я теперь должен спрашивать у тебя разрешение ходить по окрестностям? — Это земли Ланьлина. — Тогда научи земли Ланьлина не пахнуть мертвечиной за три ли. Вэй Усянь легко спрыгнул с ветки. Фея тут же поднялась на лапы, и он, не прекращая улыбаться, сделал полшага в сторону. Фея сделала полшага вперёд. Цзинь Лин удержал её за ошейник и почувствовал, как под пальцами напряжены мышцы. Цзян Чэн покосился на Вэй Усяня. — Серьёзно? — Что? — Ничего. — Ты сказал это таким тоном, будто сказал очень много. — Значит, у тебя наконец-то появился слух. — У меня всегда был слух. — Тогда мог бы услышать, как тебе десять лет подряд велели не лезть куда попало. — Кто велел? — Все. — Неправда. Лань Чжань велел только быть осторожнее. — Это на его языке одно и то же. Цзинь Лин сжал пальцы на рукояти меча так крепко, что костяшки побелели. — Вы оба можете не устраивать это сейчас? Они замолчали. Не сразу, не мягко и не потому, что послушались его как главу ордена, — скорее так, как замолкают люди, которые услышали в чужом голосе то, что сами уже почти пропустили. Фея всё ещё смотрела на дорогу, и в следующее мгновение снова тихо зарычала. Вэй Усянь перестал улыбаться. — Сколько пропавших? Цзинь Лин хотел было сказать, что это не его дело, но сырой ночной воздух вдруг показался плотнее, а серые тени в траве — ближе. Он выдохнул сквозь нос. — Пятеро за три ночи. Двое охотников, один торговец, двое учеников малого клана. Следы ведут к старому двору, потом обрываются. — Тела? — Нет. — Кровь? — Нет. — Фея берёт след? — До двора. Потом теряет. Вэй Усянь присел на корточки у края дороги и провёл пальцами над землёй, не касаясь её. Влажная грязь была чёрной, но местами под травой проступали тонкие серые прожилки, похожие на высохшие корешки. Если не знать, куда смотреть, их можно было принять за обычную часть леса. Цзян Чэн подошёл ближе. — Что это? Вэй Усянь не ответил сразу. Он поднёс пальцы к лицу, будто мог уловить запах того, к чему даже не прикасался, и едва заметно поморщился. — Не корни. — Я вижу, что не корни. — Тогда зачем спрашиваешь? Цзыдянь коротко треснул искрой. Цзинь Лин резко сказал: — Сейчас не время. Вэй Усянь поднял на него глаза. В этот момент Цзинь Лин шагнул ближе, и колокольчик на его поясе снова тихо дрогнул. Серебро мелькнуло в складках одежды, между золотисто-белой тканью Ланьлина и фиолетовым шнуром Юньмэн Цзян, и взгляд Вэй Усяня задержался на нём чуть дольше, чем на всём остальном. Цзинь Лин нахмурился. — Что? — Ничего. — Не смотри так. — Как? — Как будто увидел призрака. Улыбка Вэй Усяня вернулась на место, но не полностью. — В нашей работе это не самое редкое выражение лица. Цзян Чэн вдруг повернул голову к старому двору. — Тихо. На этот раз услышали все: впереди, за деревьями, что-то медленно скрипнуло, словно давно заросшие мхом ворота открывались изнутри. Скрип был негромкий, но в нём было что-то неправильное — слишком длинное, слишком влажное, будто дерево не просто двигалось, а вспоминало, как когда-то было живым. Фея залаяла один раз и сорвалась с места. — Фея! — крикнул Цзинь Лин. Ошейник выскользнул из пальцев, и собака исчезла в тёмной траве раньше, чем кто-либо успел перехватить её. Цзинь Лин бросился следом. — Стой! — одновременно рявкнули Цзян Чэн и Вэй Усянь. Он, конечно, не остановился. Старый охотничий двор возник между стволами неожиданно, как провал в привычном лесном пространстве: низкая каменная стена, покосившиеся ворота, заросший внутренний круг и высохший колодец в центре, над которым болтались обрывки старых охотничьих амулетов. Когда-то они, должно быть, были алыми или жёлтыми, но теперь выцвели, размокли и стали цвета старой кожи. Фея стояла у самого колодца и лаяла вниз. Цзинь Лин уже почти добежал до неё, когда Вэй Усянь крикнул: — Назад! Он обернулся всего на мгновение. Этого хватило. Серые прожилки в траве вспыхнули не светом, а темнотой: поднялись из земли тонкими мокрыми нитями, сомкнулись вокруг внутреннего круга, пробежали по каменной стене, по старым амулетам, по краю колодца. Воздух сразу стал густым, как перед грозой, но без запаха дождя; за стеной одновременно звякнули ученические компасы, сбились, завертелись, и один из младших не удержал испуганного вскрика. Из колодца поднялась рука. Не человеческая — слишком длинная, чёрная, словно собранная из мокрой золы, корней и того, что остаётся от кости, когда из неё вытягивают память о теле. За ней появилась вторая, потом над краем медленно поднялась голова без лица: только провал там, где должен был быть рот, и тёмные полосы, стекающие вниз, как вода по стенке колодца. Цзинь Лин вытащил Суйхуа. Колокольчик на его поясе звякнул. Существо повернулось на звук. Вэй Усянь вскинул руку. — Не бей в центр! Цзян Чэн уже ударил. Не в центр. Цзыдянь вспорол воздух слева от колодца, ударив по серым нитям в траве. Они вспыхнули, зашипели, сжались, и существо дёрнулось так, будто его потянули за невидимый позвоночник. Вэй Усянь на бегу бросил три талисмана, но не в тварь, а по краю круга — один за другим, закрывая выходы к ученикам. Цзинь Лин ударил по руке, потянувшейся к Фее. Суйхуа рассёк тёмную массу, но та не распалась, только разошлась дымом и тут же собралась снова. — Она не плотная! — крикнул он. — Я заметил! — ответил Вэй Усянь. — Отойди от колодца! — Фея там! — Собаку потом! — Она не «собака потом»! Чёрная рука метнулась к Цзинь Лину. Цзян Чэн оказался между ними раньше, чем договорил ругательство; Цзыдянь ударил по руке, но тварь не отпрянула, а впилась в фиолетовую молнию, словно пила её. Воздух вокруг сразу потемнел, и Вэй Усянь выругался так тихо, что слова утонули в треске энергии. — Не корми её! — Говори раньше! — Я говорил не бить в центр! — Я и не бил в центр! — А теперь не бей вообще! — Прекрасный план. Может, ещё попросим её вежливо уйти? Цзинь Лин сжал меч обеими руками. — Вы можете сражаться, а не спорить?! Вэй Усянь бросил на него взгляд. — Можем. Ты — назад. — Нет. — Цзинь Лин. — Там Фея! Фея пыталась подняться. Лапы скользили по грязи, из пасти вырывался глухой скулёж, а серые нити уже оплетали её заднюю лапу, словно болотная трава, которая вдруг научилась хватать живых. Цзинь Лин шагнул к ней. И в тот же миг из-за стены сорвался один из младших учеников. — Глава ордена! Он был совсем юный: испуганный, бледный, с мечом в дрожащей руке, и, должно быть, успел увидеть только то, что его глава стоит слишком близко к твари. Вэй Усянь резко повернулся. — Назад! Поздно. Мальчишка пересёк линию талисманов, серые нити поднялись и обвили его щиколотки, он упал, меч вылетел из руки, а существо у колодца развернулось на новое движение. Цзинь Лин метнулся к нему. — Не смей! — крикнул Цзян Чэн. Цзинь Лин не остановился. Он ударил плечом в ученика, оттолкнул его за линию талисмана и сам оказался на открытом месте. Тварь ударила. Не рукой, не когтями, не дымом. Из её безликой пасти вырвался тёмный сгусток, тонкий, как стрела, и вошёл Цзинь Лину под рёбра так бесшумно, что на миг никто не понял, что произошло. Только колокольчик на поясе звякнул один раз. Цзинь Лин вдохнул. Посмотрел вниз, на ткань у бока, где расползалось чёрное пятно. — Я… Колени подломились. Вэй Усянь поймал его раньше, чем тот ударился о землю. Фея завыла. — Не трогай рану духовной силой! — крикнул Вэй Усянь. Цзян Чэн уже был рядом; ладонь с фиолетовым отблеском почти легла Цзинь Лину на плечо, но замерла в воздухе. — Почему? Вэй Усянь прижал пальцы к запястью Цзинь Лина, потом к локтевому сгибу, потом к шее; движения были быстрыми, точными, почти чужими для того Вэй Усяня, который минуту назад дразнил собаку с дерева. Он разорвал ткань у раны. Крови почти не было. Под кожей расползались чёрные линии, похожие на тушь, которую пролили на мокрую бумагу. — Потому что она ест это. Цзян Чэн побледнел. Вэй Усянь поднял голову. — Держи круг. — Что? — Держи круг, Цзян Чэн! Цзыдянь ударил по земле так, что мокрая трава легла волной. Серые нити отпрянули от Цзинь Лина и Вэй Усяня, но не исчезли, а только поползли вокруг, ища другой путь. Вэй Усянь вытащил из рукава горсть талисманов; два прилипли к пальцам от влаги, один порвался, и он швырнул их вокруг Цзинь Лина почти не глядя, будто считал не глазами, а слухом — по дыханию, по шипению тьмы, по сбившемуся звону колокольчика у чужого пояса. — Фею, — прохрипел Цзинь Лин. — Молчи. — Она… — Я сказал — молчи. Вэй Усянь не смотрел на собаку. Фея скулила где-то сбоку, скребла когтями по грязи, рвалась к хозяину, и этот звук, нелепо живой среди мёртвой энергии, резал по нервам так, что пальцы на талисмане становились белыми. Цзян Чэн, не оборачиваясь, бросил одному из своих учеников: — Собаку вытащить. Не через круг. Справа. Юньмэнский ученик рванулся выполнять. Вэй Усянь держал ладонь рядом с раной Цзинь Лина, не касаясь чёрного пятна. Под кожей что-то двигалось глубже, в меридианах, медленно и упрямо, как червь, ищущий путь к сердцу. Цзинь Лин стиснул зубы. — Больно? — спросил Вэй Усянь. — Нет. Цзян Чэн резко наклонился. — Не ври. Цзинь Лин зажмурился. Вэй Усянь вытащил пустой талисман, прикусил палец и вывел знак кровью, но остановился перед последней линией, прислушиваясь к дыханию Цзинь Лина. На миг в его лице мелькнуло что-то слишком старое — не страх даже, а расчёт человека, который уже видел, как тёмная энергия цепляется за живое, как притворяется частью боли, как уходит глубже, если ударить по ней слишком резко. — Что ты делаешь? — спросил Цзян Чэн. — Не даю ей подняться выше. — Вытащи. — Сейчас нельзя. — Вэй Усянь. — Если потянуть сейчас, она рванёт через сердце. Цзян Чэн замолчал. Где-то справа ученик Юньмэн Цзян схватил Фею за ошейник и почти поволок прочь от колодца. Собака сопротивлялась, хрипела, пыталась вернуться. Вэй Усянь не поднимал головы, но плечи у него на мгновение напряглись. — Уведите её дальше, — сказал Цзян Чэн. Цзинь Лин попытался повернуть голову. — Фея… — Жива, — сказал Цзян Чэн. — Лучше о себе беспокойся. — Она… — Жива. В этот раз голос был тише, но от этого не мягче. Вэй Усянь закончил знак и прижал талисман к земле рядом с боком Цзинь Лина. Бумага вспыхнула слабым серым светом, не огнём; тёмные линии под кожей замедлились на один вдох, на второй, потом снова поползли дальше. Вэй Усянь выдохнул сквозь зубы. Цзян Чэн увидел. — Что? — Нужен дом. — Что? — Место с лекарями, горячей водой, чистой тканью и дверью, которую можно закрыть. В лесу я только задержу. — В Ланьлине. — Ближе есть? — Нет. — Тогда в Ланьлине. Цзинь Лин открыл глаза. — Я могу идти. — Не можешь, — сказали оба одновременно. Он попытался возмутиться, но вместо слов закашлялся; кашель вышел мокрым, низким, и Вэй Усянь быстро повернул его на бок. На траву упали несколько тёмных капель — не кровь, скорее густая мутная слизь с запахом гари. Цзян Чэн застыл всего на полмгновения. Потом снял верхний плащ и подложил его Цзинь Лину под плечо. — Поднимать можно? Вэй Усянь проверил пульс ещё раз: запястье, локоть, шея. — Медленно. Не дави на правый бок. Цзян Чэн склонился, чтобы поднять племянника. Вэй Усянь тоже потянулся — и остановился. Цзян Чэн не посмотрел на него. — Если знаешь, куда эта дрянь пойдёт дальше, иди рядом и говори. Вэй Усянь кивнул. — Сначала зафиксируй плечо. Его будет дёргать. — Я знаю, как держать Цзинь Лина. Цзинь Лин прохрипел: — Я не вещь. — Тогда не падай как вещь, — ответил Цзян Чэн. Вэй Усянь быстро отвёл взгляд. Тварь у колодца снова зашевелилась, и Вэй Усянь, не оборачиваясь, поднял руку и коротко свистнул. Три талисмана на краю круга вспыхнули, закрывая колодец плотной серой сеткой; внутри неё что-то ударилось, зашипело, и старые амулеты над колодцем закачались без ветра. — Долго не удержит, — сказал он. — Сколько? — Достаточно, если перестать задавать вопросы. Цзян Чэн подхватил Цзинь Лина на руки. Тот дёрнулся. — Дядя, поставь… — Ещё слово — и я расскажу всем твоим ученикам, как ты в шесть лет боялся спать без ночной лампы. — Я не… Кашель оборвал его, и Цзян Чэн удержал племянника крепче, но не прижал к ране. Вэй Усянь уже шёл рядом. Пальцы одной руки держали талисман у бока Цзинь Лина на расстоянии в полцуня от ткани; другой он отсчитывал что-то в воздухе, едва заметно двигая губами. Колокольчик на поясе Цзинь Лина звенел при каждом шаге. Тише, чем обычно. Сбивчиво. У ворот старого двора их встретили ученики. Все бледные, мокрые, напуганные. Младший, которого Цзинь Лин оттолкнул за линию талисмана, стоял на коленях в грязи и смотрел на него так, будто сам уже умер. Цзинь Лин открыл глаза. — Встать, — прохрипел он. Мальчишка вздрогнул. — Глава ордена… — Встать. Цзян Чэн рявкнул: — Он сказал — встать! Мальчишка вскочил так резко, что едва снова не упал. Вэй Усянь не отводил ладони от талисмана. — Кто из вас быстрее всех бегает? Трое учеников шагнули вперёд. — В Ланьлин. Лекарей поднять, комнату подготовить. Горячая вода, чистые ткани, жаропонижающие травы, всё для отравлений. Духовную силу в него не вливать. Слышали? Они посмотрели на Цзян Чэна. Цзян Чэн сказал: — Делать, что он сказал. Ученики побежали. Фея рванулась было за Цзинь Лином, но юньмэнский ученик удержал её за ошейник. Собака скулила, царапала землю, вытягивала морду к хозяину. Цзинь Лин шевельнулся в руках Цзян Чэна. — Фея… — Жива она, — сказал Вэй Усянь, не поднимая глаз. — Злая, громкая, слюнявая и совершенно живая. Цзинь Лин чуть повернул голову на его голос. — Ты боишься. — Я? Ничего подобного. Я просто уважаю её боевые качества. — Врёшь. — У тебя жар. Не спорь со взрослыми. — Самый плохой взрослый… — Вот за это я почти горжусь тобой. Цзян Чэн резко сказал: — Не заставляй его говорить. Вэй Усянь замолчал. Цзинь Лин тоже. Дорога до Ланьлина стала длиннее, чем была. Сначала Цзинь Лин ещё пытался держать голову, потом лоб его опустился к плечу Цзян Чэна, а пальцы, сжавшие рукав дяди, то слабели, то снова вцеплялись в ткань. Когда тёмные линии под кожей начинали ползти выше, Вэй Усянь менял талисман; когда Цзинь Лина начинало трясти, Цзян Чэн останавливался ровно настолько, чтобы не сбить ему дыхание, и шёл дальше. — Правее, — сказал Вэй Усянь. Цзян Чэн уже повернул правее, обходя яму. Вэй Усянь прикусил конец фразы. Через несколько шагов Цзян Чэн сказал: — Там всегда вода после дождя. — Помню. — Тогда не командуй. — Я не тебе. — А кому? Вэй Усянь поправил талисман у бока Цзинь Лина. — Себе. Цзян Чэн ничего не ответил. У первых огней Ланьлина Цзинь Лина снова вывернуло. Цзян Чэн опустился на одно колено, удерживая его так, чтобы он не захлебнулся, а Вэй Усянь быстро собрал волосы Цзинь Лина с лица и откинул назад. — Дыши, — сказал он. — Не глотай. Выплюнь. Вот так. Ещё. Цзян Чэн держал племянника за плечо слишком крепко, потом молча переставил пальцы ниже. Вэй Усянь заметил краем глаза, но не сказал. Когда приступ прошёл, Цзинь Лин обмяк. На губах остался тёмный след, и Вэй Усянь стёр его краем собственного рукава. Цзян Чэн посмотрел на его руку. — Ткань. Вэй Усянь моргнул. Цзян Чэн уже протянул ему чистый платок. — Спасибо. — Не пачкай его своим рукавом. — Конечно. Забота о рукаве — главное. Цзян Чэн посмотрел на него, и Вэй Усянь убрал улыбку. Дворец Цзинь подняли на ноги ещё до их прихода. На ступенях ждали лекари, слуги с фонарями, ученики с тазами горячей воды, и в этом свете, слишком ярком после леса, всё казалось неправильным: золото и белизна стен, чистые рукава лекарей, испуганные лица слуг — и Цзинь Лин, у которого под кожей чёрными тонкими нитями ползла чужая тьма. — Духовную силу не вливать, — сказал Вэй Усянь первому лекарю, который потянулся к пульсу. — Сначала дыхание, потом меридианы, потом яд. Лекарь замер. Цзян Чэн прошёл мимо него, не останавливаясь. — Вы слышали. — Но глава ордена… — Если хотите спорить, спорьте после того, как он выживет. Больше никто не спорил. Цзинь Лина внесли в комнату. Верхнюю одежду разрезали, пояс сняли. Колокольчик вместе с фиолетовым шнуром положили на низкий столик рядом с чашей воды, ножницами, чистой тканью и первыми травами. Он звякнул, коснувшись дерева. Вэй Усянь обернулся на звук. Всего на миг. Потом Цзинь Лин снова закашлялся, и всё вокруг него стало быстрым: руки лекарей, мокрая ткань, лампа ближе к постели, горький запах трав, серый дым от талисмана, который Вэй Усянь прижал к краю раны, не позволяя тьме подняться выше. — Горячую воду сюда. Нет, не кипяток. Тёплую. Ему и так жарко. — Окно не открывать полностью, только щель. — Сухую ткань. — Не держи руку так, он начнёт дёргаться. — Цзян Чэн, плечо. Цзян Чэн уже держал. Цзинь Лин выгнулся на постели, тёмные линии под кожей резко потянулись к ключице, и один из лекарей испуганно отступил. Вэй Усянь выхватил у него иглу. — Свет ближе. Слуга поднёс лампу. Руки у Вэй Усяня были спокойные почти до невозможности. Он быстро проколол точку у запястья, затем у локтевого сгиба, затем снова прижал талисман к краю раны. Тёмная энергия отозвалась тонким шипением, и Цзинь Лин застонал сквозь зубы. Цзян Чэн наклонился к нему. — Терпи. Цзинь Лин попытался открыть глаза. — Дядя… — Здесь. — Фея… — За дверью. — Пустить… — Нет. Цзинь Лин слабо нахмурился. — Злой… — Живой будешь — жалуйся. Вэй Усянь не поднял головы. — Лучше не давать ему говорить. Цзян Чэн посмотрел на него. — Тогда лечи быстрее. — Я бы с удовольствием. Тёмная линия у ключицы дрогнула и остановилась. Вэй Усянь выдохнул. — Так. Пока держит. — Пока? — переспросил Цзян Чэн. Вэй Усянь вытер пот со лба тыльной стороной запястья; на коже остался серый след пепла. — До следующей волны. За дверью послышался скрежет когтей. Фея тихо заскулила. Цзинь Лин беспокойно дёрнулся. Вэй Усянь замер, пальцы на талисмане побелели. Цзян Чэн резко повернул голову к двери. — Уведите её дальше. Слуга за дверью что-то испуганно ответил; скрежет стал тише, потом исчез. Цзинь Лин снова прошептал: — Фея… Цзян Чэн наклонился ближе. — Спи. — Не… — Спи, я сказал. Цзинь Лин не спал, но глаза закрыл. Вэй Усянь потянулся за чашей с водой. Горячей. Цзян Чэн молча подвинул к нему другую — тёплую, обёрнутую тканью. Вэй Усянь посмотрел на чашу. Потом взял. — Эта лучше. — Очевидно. — Ты всегда такой полезный? — Только когда рядом идиоты. Вэй Усянь смочил ткань и осторожно стёр тёмный след с губ Цзинь Лина. Колокольчик на столе лежал неподвижно. Серебро ловило свет лампы, но не звенело. За стенами Ланьлина бегали люди, отдавали приказы, кипятили воду, искали травы, шептались слишком тихо, чтобы это не сочли дурным знаком. В комнате оставались жар, горький запах отвара, дым от сгоревших талисманов и трое у постели. Цзинь Лин дышал неровно. Цзян Чэн держал его за плечо. Вэй Усянь держал талисман у раны. Никто из них не сел.