Душа моя

«Иногда душа находит свою половинку не в свете, а в той самой глубокой тьме, где, казалось бы, не осталось ничего живого. И это самое большое чудо». (С)

Гермиона вылетела из книжного, как выбитое стекло — резко, осколочно, не глядя. Связка с купленными томиками стихов Теннисона (она покупала их, чтобы хоть что-то чувствовать, хоть что-то, кроме пустоты) выскользнула из рук, когда она врезалась в чью-то грудь. Запах дыма, дешёвого табака и чего-то горького, как полынь. Кто-то сильный, живой, горячий. Она подняла голову. Серые глаза. Рассеченная бровь. Рваная чёлка. Оскал подростка, который дрался за каждый день своей жизни и привык, что мир — это помойка. Драко Малфой. Известный задира интерната, сирота, хулиган, человек без рода и племени. Тот, чьё имя старшеклассники произносят шёпотом, потому что он однажды разбил лицо троим сразу. Она оцепенела. Сердце — этот глупый, предательский орган — пропустило удар. А потом горло сжалось, и она уже приготовилась падать в панику — ту самую, липкую, чёрную, что накатывала каждый раз, когда кто-то оказывался слишком близко. Но он просто сказал: — Эй, осторожно. — Голос низкий, хриплый, беззлобный. Усталый. Она не ответила — развернулась и побежала. Угол. Дыхание рваное. Сердце — бешеный зверь в клетке рёбер. Домой. Скорее домой. Тату проступило через час. Она мыла руки, смотрела на своё бледное лицо в зеркале — тёмные круги, сухие губы, пустые глаза — и вдруг запястье зажгло. Так, будто кто-то приложил к коже раскалённое клеймо. Она отдёрнула рукав. «Д.Л.М.» Драко Люциус Малфой. Это невозможно. Это какая-то ошибка. Жестокая, дикая насмешка вселенной. Гермиона закрыла глаза. Два года назад мир кончился. В переулке. В темноте. Чужие руки, чужой запах, слова, которые она никогда не повторит даже в мыслях. После этого она перестала верить в хорошие концы. В сказки — тем более. В судьбу, которая заботится о тебе. А теперь судьба смеялась ей в лицо. Привязывая к парню, чьи кулаки виднее, чем лицо. Она села на пол ванной, прижала колени к груди и не заплакала. Слёзы кончились ещё год назад. Они встретились снова через три дня. Она возвращалась из школы — поздно, сумерки, пустые улицы — и наткнулась на него у заброшенного дома на окраине. Драко сидел на подоконнике выбитого окна, курил и смотрел куда-то в никуда. Она хотела пройти мимо. Но ноги не слушались. Он — её метка. Пара. Тату на запястье гудело, как открытая рана. — Стоять, — сказал он, не оборачиваясь. — Не бойся.  Она замерла. — Ты Грейнджер? Ты новенькая из параллельного класса? — он обернулся. В полумраке лицо было бледным, уставшим, но в глазах — ни жестокости, ни злобы. Только усталость. И ещё что-то, похожее на злость — но не на неё. На всё вокруг. Она кивнула. — Тату, — он криво усмехнулся и закатал рукав своей потрёпанной куртки. На его предплечье теми же буквами горело: «Г.Д.Г.». Гермиона Джин Грейнджер. Он выпустил дым в потолок. — Мир — дерьмо, ты знаешь? — сказал будто сам себе. — Я восемнадцать лет живу в интернате. Мать умерла, когда я не умел говорить. Отца не знаю вообще. И всё это время я смотрел, как другим падают блага с неба, пока я выбиваю себе место зубами. А теперь эта дурацкая система… — он коснулся запястья, — привязывает меня к девочке, которая боится собственной тени. Судьба решила пошутить? Гермиона не ответила. Взяла свой блокнот — вечный спутник — и написала дрожащей рукой: «Я не разговариваю. Извините. Это не личное. Я просто не могу». Он прочитал. Долго смотрел на строчки. А потом, не говоря ни слова, скинул с подоконника картонку, кивнул на лестницу: — Там наверху крыша. Место нормальное. Если хочешь. Она не хотела. Она хотела исчезнуть, стать невидимой, раствориться. Но ноги понесли вверх. Потому что внутри, где-то глубоко под слоями страха и пепла, что-то дёрнулось. Живое. Ещё не мёртвое. Крыша стала их местом. Не сразу. Сначала она сидела на максимальном расстоянии — на другом конце, у вентиляционной шахты, сжимая блокнот. Он курил, молчал, смотрел на звёзды. Иногда вслух размышлял о несправедливости мира. — Ты знаешь, что в этом городе самый высокий процент детей-сирот? — как-то сказал он, стряхивая пепел вниз. — Я смотрел статистику. Почему одним — родители, дом, ужин на столе, а мне — вечно голодная общага и драки за учебники? Она молчала. — Почему некоторым — боль, а другим — и горя мало? — он повернулся к ней. — Почему ты не говоришь, Грейнджер? Что с тобой сделали? Она сжалась. Замотала головой. Написала одно слово: «Не сейчас». Он кивнул и отвернулся. Не лез. Не давил. Просто курил дальше. Она не знала, почему возвращалась каждый день. Может, от того, что рядом с ним можно было молчать. Её молчание не бесило, не пугало, не вызывало жалости. Он просто принимал его — как часть неё. Как тату. Он начал провожать её до дома. Сначала — случайно. Она задержалась в библиотеке до девяти, шла одна, тени пугали, и вдруг из темноты: «Не шарахайся. Это я». Он шёл сзади в трёх метрах. Молча. Иногда насвистывал что-то грустное. Ни одного вопроса, ни одного требования поторопиться. Через неделю она сама стала ждать его у выхода. Не словами — взглядом. Он кивал, и они шли. Ритм шагов — её короткие, его длинные — постепенно срастался. Через месяц случилась первая истерика. Она возвращалась от терапевта. Сессия была тяжёлой — они копали то, что случилось тогда, запахи, голоса, темноту. Выходя из здания, Гермиона увидела мужчину в такой же куртке, как тот… как тот. Всё. Мир схлопнулся в точку. Она упала прямо на тротуар, колени в пыль, грудная клетка не раскрывается. Воздуха нет. Руки — чужие. Она не кричала — звук умер в горле, там, где два года назад застряли её последние слова. Она просто тряслась мелкой дрожью, обхватив голову руками, и вокруг существовала только паника — та, что каждый раз начинается из ниоткуда. — Гермиона. Гермиона, посмотри на меня. Чьи-то руки. Мужские. Нет! Нет, нет, нет — но запах знакомый. Табак и полынь. И голос — низкий, негромкий, без злости. — Я рядом. Слышишь? Это Драко. Никто тебя не тронет. Дыши. Просто дыши. Она вцепилась в него. Пальцы в ткань куртки так, что побелели костяшки. Он не отстранился. Не спросил, что случилось. Просто сел рядом на асфальт, прижал её к себе, одной рукой гладил по спине, другой — держал за затылок, закрывая от всего мира. — Я тебя держу, — шептал он. — Держу. Никуда не уйду. Она задыхалась. Он дышал — медленно, ровно, прося повторять его ритм. Минута. Пять. Десять. Дрожь отступила, дыхание восстановилось. Она подняла голову — заплаканную, красную, с размазанной тушью. В его глазах была такая ярость — но не на неё. На мир. На того, кто её сломал. Он проклинал всех мысленно, не произнося ни слова, и она это чувствовала. — Прости, — написала она дрожащей рукой. Он выдохнул, и тихо ответил: «Не смей извиняться. Ты не виновата». В тот вечер он привёл её на крышу. Не разжимая руки. Сидел рядом, плечо к плечу. Молчали долго. Почти до рассвета. Перед уходом она написала: «Сегодня было страшно. Но ты помог. Спасибо». Он прочитал улыбнулся — впервые за всё время. Криво, уголками губ, светло. — Я никуда не денусь, Грейнджер. Договорились? Она кивнула. Со временем начала позволять ему прикосновения не только во время истерик. Сначала — когда он протягивал ей чай или зажигалку (она не курила, но иногда просто держала её в руках, греясь). Потом — когда он помогал спуститься с крыши, подавая руку. Она брала её — и каждый раз это был маленький подвиг. Каждый раз внутри кричал страх, но она затыкала его. Однажды, когда шёл дождь и они сидели под козырьком, она сама положила голову ему на плечо. Драко замер, боясь дышать. А потом осторожно обнял, придерживая свободной рукой. Она не отстранилась. — Молодец, — прошептал он. Она не слышала — но губы его шевельнулись. Она поцеловала его первый раз в конце второго месяца. Они сидели на крыше, он курил и рассказывал, как в детстве его били старшие мальчишки за то, что он «безродный выродок». Она слушала, а потом неожиданно — резко, как ныряют в холодную воду — подалась вперёд и коснулась его губ. Коротко. Неумело. Словно умирая от страха. Она отпрянула, затряслась, схватилась за горло — словно сам акт поцелуя выжег ей голосовые связки. Но не убежала. Осталась. Сидела, закрыв лицо руками, а он смотрел на неё с болью такой силы, какую не испытывал никогда. Он понял: ей стоило этого поцелуя больше, чем кому-либо в этом мире — ночных кошмаров, прокрутки заново, паники, ощущения грязных рук на своём теле. А она сделала это. Для него. — Гермиона, — выдохнул он. — Не надо… тебе не нужно… Она подняла глаза. И указала в блокнот: «Я хотела. Правда». Второй поцелуй случился через десять дней. У её дома. Она уже убегала, но вдруг развернулась, подошла на шаг, встала на цыпочки и поцеловала сама. Смелее. Чуть дольше. И убежала внутрь, не оборачиваясь. Драко стоял под дождём, прижимая пальцы к губам, и проклинал богов за то, что они дали ему такую пару. Сломленную. Немую. Прекрасную. И за то, что он не знал, как её починить. «Дра». Это случилось в среду, на закате. Она сидела на крыше, прислонившись к его плечу, и вдруг её горло задвигалось — медленно, судорожно, как будто она разучилась пользоваться собственным телом. Драко замер. — Гермиона? Она подняла лицо. Глаза — испуганные, решительные, полные боли и надежды, которую она боялась признать. Губы шевельнулись. — Дра… — это было похоже на шёпот ветра. Хриплый, почти беззвучный, болезненный звук. Будто она выталкивала его сквозь завалы молчания двух лет. И от этого простого, половинчатого имени его сердце разорвало пополам. Одна половина пела — она пытается, она хочет, она делает это для него. Вторая — выла от боли, потому что сколько же ей стоило выдавить это «Дра»? Какую цену она заплатила за этот звук? Он сжал её руку. — Я здесь. Слышу. Спасибо, — голос сорвался. — Гермиона, спасибо. Она улыбнулась — устало, слабо — и больше не пыталась говорить в тот день. Но он знал: барьер треснул. И когда-нибудь рухнет. Это был последний вечер лета. Он пришёл на крышу с рюкзаком — в котором лежали старая колонка, пара банок лимонада (для неё) и огромная надежда, что он не совершает ошибку. Она уже сидела на привычном месте, кутаясь в его толстовку, которую он ей отдал месяц назад. Запах табака и полыни стал для неё безопасностью. Она боялась в этом признаться, но каждая клетка тела тянулась к нему. Драко молча включил музыку. Что-то медленное, блюзовое, с тягучей гитарой. Протянул руку. — Потанцуешь со мной? Она смотрела на его ладонь долго, слишком долго. Страх — всегда страх, этот липкий, чёрный спутник. Но где-то глубоко, под ним, проснулось что-то ещё. Желание. Доверие. Она вложила пальцы в его ладонь. Он повёл её медленно. Непривычно, зажато — она не танцевала никогда. Но он не торопил. Дышал ровно. Вёл. Когда она второй раз наступила ему на ногу, он усмехнулся: — Ты ужасна. Продолжай. Она улыбнулась. По-настоящему. Первый раз за два года. И прижалась сама — смелее, чем когда-либо. Прильнула грудью к его груди, щекой к плечу, закрыла глаза. Драко обнял — осторожно, трепетно, как хрупкую птицу. И замер. Они кружились под эту медленную, грустную песню, а в груди росло что-то огромное, невыносимое — любовь, боль, отчаяние, нежность, такое количество чувств, которое не умещалось в восемнадцатилетнего сироту с разбитыми костяшками. А потом он улыбнулся. Широко, светло, почти счастливо. И начал медленно отступать. Она не поняла сначала. Продолжала держаться за его руки, когда разрыв увеличивался. А он пятился — шаг, второй, третий. К краю крыши. Лицо — спокойное, чуть виноватое. — Прости, — прошептал он. И она прочитала по губам. — Дра? — это вырвалось звуком — уже не шёпотом, а хриплым вопросом. Он встал на парапет. Расставил руки, балансируя. Ветер трепал волосы. Сзади — пустота, пять этажей вниз, асфальт и звёзды. — Прости, — повторил громче. И наклонился назад. В падение. — НЕЕТ!!! Этот крик разорвал тишину. Он был нечеловеческим — сорванным, истеричным, огромным, как вся боль двух лет, вырванная наружу разом. Гермиона кинулась вперёд, упала на колени у края, перегнулась через парапет — и увидела. Он лежал на выступе в полуметре ниже. Живой. Целый. Улыбался ей снизу вверх счастливым, безумным, мальчишеским лицом. — Ты… — она не могла говорить, голос ломался, слёзы лились градом. — Ты.. ты.. — Гермиона задыхалась, — И..и..идиот!  Он вскочил, отряхнулся и ловко залез обратно. Схватил её за плечи, прижал к себе. Она била его кулаками в грудь — слабо, не больно — и рыдала так, как не рыдала никогда. До спазмов, до хрипа, до того, что лёгкие отказывались. — Прости, — шептал он в её волосы. — Прости меня, душа моя. Это была терапия от обратного. Я прочитал статью… нужен был сильный стресс, чтобы вернуть голос. Я должен был. Я больше не мог слышать твоё молчание. Прости, что так. Прости. Она подняла голову. Красные, опухшие, безумные глаза. И губы дрожали. — Не.. , — выдохнула она. Голос — рваный, низкий, но настоящий. — ..смей. Никогда. — Никогда, — поклялся он. Она снова уткнулась ему в грудь. Долго плакала. Он гладил её по голове, баюкал, целовал в макушку. А когда она затихла, взял её лицо в ладони. Заглянул в глаза — мокрые, уставшие, но живые. Живые, чёрт возьми. — Гермиона, — сказал он тихо-тихо. — Душа моя. Не вопрос. Не утверждение. Просто факт. Просто самая важная правда в этом жестоком, несправедливом мире. Она выдохнула. Щекой потёрлась о его ладонь. — Твоя, — прошептала одними губами. И на этот раз он услышал.