Абсент

Бар «Опиум» тонул в вязком мареве из чужих тел и неоновых всполохов стробоскопов. Воздух здесь был тяжелым, пропитанным запахом табака, парфюма и той специфической горечи, которую источает крепкий алкоголь. Музыка била по перепонкам низким, вибрирующим басом, заставляя бутылки, стоящие на полках, едва заметно дрожать. Илья сидел у барной стойки, широко расставив ноги и занимая собой гораздо больше пространства, чем требовалось. В его позе не было ни капли скромности — только расслабленная, почти хищная уверенность. Сезон был официально закрыт. Последний прокат, последние аплодисменты, последние протоколы — всё это осталось там, за дверьми этого полумрака, в другом, стерильном мире льда и дисциплины. Сейчас он был свободен. И эта свобода пьянила, заставляя отключить мозг. Перед ним стояла конусообразная рюмка с абсентом. Ядовито-зеленая жидкость мерцала в свете неона, как расплавленный изумруд. Илья лениво крутил бокал в пальцах, наблюдая, как «зеленая фея» оставляет маслянистые разводы на стекле. Он уже выпил достаточно, чтобы мир вокруг начал терять четкие контуры, приобретая приятную, текучую мягкость, но недостаточно, чтобы утратить контроль. Его осветленные волосы — почти платиновые в этом свете — были небрежно взлохмачены. Несколько прядей упали на лоб, оттеняя его голубые глаза, которые сейчас казались темными, почти штормовыми. Илья знал, что он чертовски хорош. Он чувствовал на себе взгляды — завистливые, вожделеющие, любопытные. И это внимание подпитывало его самолюбие лучше любого допинга. Тонкая черная рубашка из шелка, расстегнутая на пару лишних пуговиц, облегала широкие плечи и рельефные мышцы груди — результат нескольких сотен часов изнурительных тренировок. Он выглядел как совершенство. Как самое красивое орудие для убийств. Илья поднес рюмку к губам, вдыхая резкий анисовый аромат. Хитрый, почти лисий прищур на мгновение отразился в зеркале за барной стойкой. Он любовался собой. Своей молодостью, своей силой, своим правом быть здесь и делать то, что хочется. Ему было 22, и весь мир лежал у его ног. Он был «богом четверных», и сегодня он решил, что богам позволено опуститься в самый низ, чтобы почувствовать вкус настоящей и грязной жизни. — Еще один, — бросил он бармену. Его голос, обычно звонкий, сейчас звучал низко и почти предупреждающе. Он сделал глоток, чувствуя, как ледяной огонь абсента обжигает горло, расходясь по телу приятной волной. В голове шумело, но это был правильный шум. Он чувствовал себя неуязвимым. Ему казалось, что он может сотворить любое безумие — и ему это сойдет с рук. И именно в этот момент он почувствовал чужой взгляд. Не такой, как у всех остальных. Не подобострастный и не просто любопытный. Это был тяжелый, изучающий взгляд человека, который видит его насквозь. Илья медленно, с той самой своей фирменной усмешкой, которая сводила с ума многих, повернул голову в сторону входа. Малинин еще не знал, что этот вечер перестанет быть просто очередной пьяной вечеринкой. Что его свобода скоро столкнется с чем-то железным и непробиваемым.  Но сейчас он просто наслаждался моментом. Он был готов к игре. И он был уверен, что в этой игре правила устанавливает только он.  Илья проглотил ещё одну порцию «зелёной феи», и теперь абсент начал действовать по-настоящему. Мир вокруг окончательно потерял свою резкость, превратившись в подвижную, кашеобразную массу. Илья почувствовал, как внутри него расходится горячая волна, разгоняя остатки былой скованности. Он спрыгнул со стула с той же лёгкостью, с какой мог бы выполнить четверной аксель. Его крепкое, складное тело, освобождённое от вечных ограничений, казалось, само тянулось к движению. В зале заиграла новая песня – что-то из того, от чего мгновенно начинали вибрировать стены, а танцпол заполнялся под завязку. Илья шагнул в этот поток пьяных и разгоряченных тел, не раздумывая. Малинин, казалось, танцевал как в последний раз. Он не просто двигался – он жил этой музыкой, отдаваясь ей полностью, без остатка. Это была та же мощь, та же экспрессия, что и на льду, но здесь, в этом хаосе, она приобретала совершенно другое, почти животное очарование. Илья выгибался, вращался, его руки то взлетали вверх, то резко опускались, словно он боролся с невидимым противником или, наоборот, призывал его. Его взгляд, сейчас ещё более хитрый и дерзкий из-за алкоголя, скользил по лицам вокруг, ловя на себе восхищённые, возбуждённые взгляды. Он видел, как к нему тянутся. Парни, забыв о своих спутницах, оборачивались, их глаза задерживались на его теле, на каждом резком движении бёдер, на том, как ткань тонкой рубашки обтягивает его пресс. Девушки, видя эту самовлюблённую, но чертовски притягательную ауру, сами неслись к нему, сломя голову. — Да это же сам Илья Малинин!— прошептала одна, прижимаясь к его боку. — Он супер горяч! — вторила ей другая, пытаясь вклиниться между ними. Илья позволял им. Он позволял им касаться себя, обнимать, прижиматься. Он был центром этой вселенной, её пульсирующим сердцем. Он чувствовал их желания, их восхищение, и это подпитывало его, делая ещё более раскрепощённым, ещё более жаждущим жизни. Он наслаждался этим вниманием, этим ощущением собственной неотразимости, которое сейчас было усилено в разы. Его хитрый взгляд голубых глаз играл с ними, обещая, но ничего не давая взамен. Это было его время, его ночь, и он брал от неё всё.

***

А где-то в другом конце зала, притулившись к залитой какими-то пятнами стойке, сидел Пётр. Он был отделён от шумного танцпола не только расстоянием, но и целым миром. На его столе стоял коктейль, цвет которого был не вызывающим, а скорее приглушённо-зелёным, совсем как вода в мутной реке. Он не пил абсент. Он потягивал что-то сложное, многослойное, что требовало вдумчивости, а не моментального эффекта опьянения. Его пригласил Влад Дикиджи, тот самый друг, который постоянно пытался втянуть Петю в свои тусовочные авантюры. Тот самый Дикиджи, который сейчас где-то потерялся в толпе, оставив Гуменника наедине с этим весьма захватывающим зрелищем. Пётр не был здесь для того, чтобы напиться или найти игрушку на одну ночь. Он пришёл, как всегда, в качестве наблюдателя.  Малинин привлёк его внимание ещё раньше, за барной стойкой. А теперь… теперь этот нахальный парень начал своё безумное, пьяное шоу на танцполе. Петя не двигался. Он просто смотрел. Его взгляд был спокоен, но в глубине все равно таилась какая-то особая, не поддающаяся объяснению острота. Он видел Илью – пьяного юнца, который наконец-то дорвался до свободы. Гуменник видел его безрассудство, его жажду внимания, его юношескую самоуверенность, подпитываемую алкоголем. Он видел, как к нему липнут, как его хотят, и в этом не было ничего удивительного. Илья был красив, чертовски красив, и его энергия сейчас была почти осязаемой. Но Пётр видел и другое. Он видел ту тонкую грань, за которой эта энергия может обернуться саморазрушением. Он видел, как тело Ильи, привыкшее к дисциплине, сейчас движется на грани полного истощения. И в этом было что-то… интересное? Что-то, что заставляло его оставаться здесь, пока Влад развлекается. Гуменник просто наблюдал, как Малинин разбивается на осколки под тяжестью собственной свободы. И в этом наблюдении было нечто большее, чем просто любопытство. Было предвкушение. Предвкушение того, как этот ангел, потеряв свои крылья, будет искать опору. И куда он потянется, когда алкогольный туман рассеется.  Гуменник не сдвинулся с места. Он был хищником, выжидающим свою добычу. Его острая красота, подчёркнутая черной кожаной курткой, которая идеально облегала его широкие плечи, и такой же черной футболкой, казалась инородной в этом хаотичном, разноцветном мире. Глаза — два изумрудных камня, в которых отражались мириады огней, — были прикованы к танцполу. Он был действительно похож на хищника, который уже выбрал свою жертву, но пока лишь изучал её повадки, выжидая идеального момента для броска. Его волосы, собранные в хвост, лишь слегка растрепались, несколько непокорных прядей, выбившихся из прически, обрамляли его острые скулы. На его лице не читалось ни одной лишней эмоции — лишь холодный, чисто спортивный интерес.  Музыка вдруг сменилась. Разрывная, пульсирующая мелодия уступила место более медленному, тягучему ритму. Илья, который только что был центром этой вакханалии из тел, замедлился. Петя видел, как он, пошатываясь, отстраняется от толпы. Малинин двинулся к выходу с танцпола, его тело уже не было таким пружинистым, как минуту назад. Он шёл, пошатываясь, и Гуменник почувствовал, как в нём что-то сжалось. Илья исчез в толпе, и Петя сделал вид, что не заметил этого. Он отвернулся, сосредоточившись на своем коктейле, пытаясь убедить себя, что это не его дело. Что Илья — взрослый человек, и сам отвечает за свои поступки. Что его хитрый и обжигающий взгляд, который он так часто ловил на себе, не имеет к нему никакого отношения. В этот момент к его столику наконец-то подошел Влад. Он был весь взмыленный, с растрепанными волосами и блестящими глазами. — Петь, ты чего тут киснешь? Я думал, ты уже с кем-нибудь..кхм..развлекся, — Влад плюхнулся на стул напротив, его голос был слишком громким для этого уголка бара. — Как тебе тусовка? Жарко, да? Гуменник лишь слегка приподнял бровь. — Достаточно жарко, — ответил он, его голос был ровным, без тени эмоций. — Ты куда пропал вообще? — Да там, на танцполе, такое творилось! — Влад махнул рукой в сторону толпы. — Илья там был, Малинин. Ты видел, как он отжигал? Звезда, что тут скажешь. К нему все без разбора липли. Петя лишь кивнул, не комментируя. Он слушал Дикиджи вполуха, его мысли были заняты другим. Прошло уже минут пятнадцать, как Илья ушел с танцпола.  Куда он мог пойти? В бар за новой порцией? В туалет? Пётр пытался отогнать навязчивые мысли. Но не получалось. Он чувствовал, как внутри него нарастает беспокойство, острое, как лезвие. — Слушай, — Гуменник прервал чужую болтовню. — Я, пожалуй, схожу подышу свежим воздухом. — Да ладно тебе, Петь, ты только пришел! — Влад попытался его удержать, но тот уже встал. Его движения были плавными, но решительными. Он не ответил Владу. Гуменник прошел сквозь толпу, не задерживаясь, один его вид заставлял людей расступаться. Он сначала заглянул в курилку, потом в коридор, ведущий к выходу. Нигде. Илья не мог просто так исчезнуть. Наконец, Гуменник направился к туалетам.  Он толкнул дверь мужского туалета, и она со скрипом распахнулась, впуская его в царство холодного кафеля, резкого запаха дезинфектора и чего-то кислого. Гуменник вошёл, его фигура казалась нелепой в этом утилитарном пространстве. Взгляд скользнул по ряду кабинок и замер. Илья сидел на полу, прислонившись к холодной стене, между двумя кабинками. Голова его была запрокинута, открывая беззащитную линию горла, а волосы разметались по плитке. Он тяжело дышал, его грудь вздымалась и опускалась в рваном ритме. От него исходил густой, удушающий аромат абсента, смешанный с цитрусовыми нотами парфюма. Илья был в стельку. Абсолютно. Безнадёжно пьяный. Петя смотрел на это зрелище. На это обмякшее, потерявшее всякую грацию тело, которое ещё каких-то полчаса назад было центром всеобщего притяжения. На его лице, обычно таком самодовольном и нахальное, сейчас читалась лишь беспомощность. На мгновение в глазах Гуменника мелькнуло отвращение. Он уже развернулся, чтобы уйти, чтобы оставить этого мальчишку наедине с его похмельем и стыдом, чтобы не пачкать себя. Но тут Илья медленно поднял взгляд. Его светло-голубые глаза были затуманены, зрачки расширены, но в них не было ни тени паники, ни осознания своего положения. Он просто смотрел на Петра, и на его губах, припухших от алкоголя и постоянных покусываний, расцветала медленная и пьяная улыбка. Это была улыбка беззаботного ребенка, который видит что-то очень приятное. — Эй… — пробормотал Илья, его голос был хриплым. Он поманил Петра пальцем, слабым и неуверенным жестом. — Иди сюда… Гуменник замер. Его тело напряглось. Он не хотел подходить, не хотел участвовать в этом цирке, который, вероятно, сейчас устроит Илья. Но что-то в этом пьяном, невинном призыве, в этой потерянной улыбке заставило его передумать. Петя медленно, с той же грацией хищника, что и всегда, подошёл к Илье. Он опустился на одно колено, сохраняя дистанцию, но позволяя тому видеть себя. Илья снова улыбнулся, его взгляд скользнул по лицу Петра, задержался на его густых темных волосах, на строгих линиях его лица. — Ты такой… красивый, — прошептал он, и в его голосе, несмотря на опьянение, прозвучала искренняя, почти детская интонация. — Я тебя раньше не видел.Ты новенький? Петя лишь слегка прищурился. Он не отвечал. Он ждал. — У тебя глаза… как изумруды, — Илья попытался поднять руку, чтобы коснуться лица Петра, но она лишь беспомощно повисла в воздухе. — Я люблю изумруды. Они такие… холодные. Но красивые. Илья попытался сфокусировать взгляд, его глаза метались по лицу Петра, словно пытаясь разглядеть в нём что-то большее. Пётр молчал, его изумрудные глаза не отрывались от Ильи. Он чувствовал, как от Ильи исходит волна аромата,который сейчас был приторно-сладким, смешанным с резким запахом абсента. — Ты знаешь, — Илья вдруг стал говорить тише, его голос стал почти интимным. — Я бы хотел, чтобы ты меня… научил. Чему-нибудь. Ты выглядишь так, будто знаешь много всего. Ты мог бы меня… научить. Чему ты меня можешь научить? Он снова попытался потянуться, его пальцы едва коснулись кожаной куртки Петра. — Или… — Илья прищурился, и в его взгляде, несмотря на пьяный туман, промелькнула та самая искра, которая делала его самым желанным. — Или ты мог бы меня просто… взять. Прямо здесь. Я не против. Я… я очень послушный, когда захочу. Гуменник почувствовал, как его сердце сделало странный, болезненный кульбит. Этот мальчишка, пьяный в стельку, только что предложил ему всё. Свою покорность, свою страсть, свою жизнь. И в этот момент Петя понял, что выйти и оставить Илью здесь он уже не сможет. Этот инстинкт, который он так долго сдерживал, теперь требовал своего. Он наклонился ближе, его древесный парфюм окутал Илью. — Послушный, значит? — прошептал Пётр, и его голос был низким, опасным. — Это мы проверим. Но не здесь. Гуменник подхватил Илью под мышки, поднимая на ноги. Крепкое тело Ильи было неожиданно тяжёлым, обмякшим, но в то же время податливым, словно мешок с костями или перьями. Илья неустойчиво покачнулся, его голова запрокинулась, и он снова попытался улыбнуться Петру. — Ты такой… — пробормотал он, и его голос был совсем невнятным, Гуменник даже не понял, что тот хотел сказать. Илья прижался к Петру, его волосы щекотали подбородок Гуменника, а его руки, слабые и безвольные, обвились вокруг чужой талии. Пётр почувствовал, как волна отвращения смешивается с чем-то другим — с чем-то, неподдающимся объяснению. Этот мальчишка, этот падший ангел, который ещё какое-то время назад был так недосягаем, теперь буквально висел на нём. От Ильи всё ещё исходил этот удушающий запах абсента и цитрусового парфюма, но Пётр не отстранился. Он крепко держал Илью, его желваки напряглись от усилий, а глаза сузились до крохотных щелей. — Тише, — прошипел Гуменник, его голос был низким и вибрирующим. — Сейчас мы выйдем на воздух, и ты быстро протрезвеешь. Он повел Илью к выходу. Каждый шаг был подобен испытанию. Малинин спотыкался, его ноги заплетались, но Пётр держал его, почти волоча за собой.  Но стоило им выйти в узкий коридор, ведущий обратно в главный зал, как Илья, вместо того чтобы просто опереться на него, начал проявлять ту самую инициативу, на которую был способен только он в состоянии абсолютного беспамятства. Илья не просто шел рядом — он буквально прилип к Пете. Он вжимался всем своим телом в бок Гуменника, его горячая рука бесцеремонно скользнула под чужую распахнутую куртку, сминая тонкую черную футболку. Илья искал тепла, искал опоры, но делал это с такой откровенной, почти пошлой жаждой, что у Петра внутри всё напряглось. Малинин был охвачен пьяным бесстыдством, которое рождается только из смеси абсолютной безнаказанности и запредельной дозы абсента.  В какой-то момент, когда они оказались в самой гуще толпы, под перекрестными вспышками стробоскопов, Илья резко подался в сторону, обвив шею Петра рукой. Он прижался губами к самому уху Гуменника, так близко, что тот почувствовал влажный жар его языка. — Ты… ты даже не представляешь, какой ты красивый, — пробормотал Илья, и его хриплый шепот прорезал даже грохот музыки. — Я смотрю на твою шею… на эти твои скулы… и мне плевать, что здесь люди.  Пётр почувствовал, как Илья обмяк, наваливаясь на него всем весом, и его рука, до этого блуждавшая по его груди, дерзко скользнула вниз, к самому краю ремня. — Я бы прямо сейчас… — Малинин перешел на обжигающий, пошлый шепот, от которого у Гуменника по спине пробежали мурашки. — Прямо здесь, посреди этого гребаного зала… опустился бы перед тобой на колени. Ты такой красивый, что я бы тебе отсосал прямо на виду у всех этих уродов. Пусть смотрят. Пусть видят, каким послушным я могу быть. Гуменник резко дернул Илью на себя, пресекая его движения, и почувствовал, как его скулы свело судорогой от ярости и внезапного возбуждения. Он видел, как стоящий в паре метров парень с коктейлем в руках вытаращил глаза, явно услышав обрывки этой пьяной исповеди.  — Заткнись, — прорычал Пётр, его голос был похож на рокот дикого зверя. — Еще одно слово, Малинин, и ты пожалеешь, что вообще сегодня проснулся. Когда они начали продвигаться к выходу, ситуация стала почти критической. Илья, совершенно не узнавая незнакомца, выводящего его из бара, продолжал свой пьяный штурм на глазах у нескольких десятков людей.  Гуменник чувствовал на себе взгляды. Он видел, как люди оборачиваются, как Влад где-то вдалеке замер с рюмкой, не веря своим глазам. Но Илье было плевать. Он закинул руку Петру на шею, притягивая его голову к себе, и начал что-то шептать, перемежая слова влажными касаниями губ к чужой челюсти. — Поехали… — тянул Илья, его голос срывался на низкий, вибрирующий стон. — Ты же хочешь меня, я вижу. Твои глаза… они такие голодные. Ты как… как волк. А я… я как зайчик.Съешь меня, а? Его движения были тягучими и абсолютно бесконтрольными. Илья прижимался к бедру Петра, двигаясь в такт музыке, которая всё еще грохотала в зале, превращая их путь к выходу в какой-то извращенный танец. Он не стеснялся никого: его рука скользнула ниже, в очередной раз бесстыдно очерчивая линию ремня на брюках Гуменника, заставляя того резко перехватить ладонь Ильи и сжать её до побеления.. Пётр шел вперед. Он игнорировал шепотки и смешки. Внутри него бушевал пожар: гнев на Илью за его безрассудство боролся с диким возбуждением от того, как этот «бог четверных» сейчас униженно и жадно требует его внимания, не зная, к кому именно он ластится. Малинин, почувствовав жесткую хватку Пети на своих пальцах, лишь тихо засмеялся — хрипло и призывно. Он запрокинул голову, и его волосы рассыпались по чужому плечу, открывая вид на раскрасневшееся лицо и припухшие губы. — О-о-о… грубость, — выдохнул Илья. — Мне нравится. Ты… ты самый лучший незнакомец в моей жизни. Давай, увези меня. Я буду… очень послушным, если будешь так же крепко меня прижимать. Гуменник буквально вытолкнул юношу через входную дверь на свежий воздух, чувствуя, как его собственное самообладание трещит по швам. Илья продолжал извиваться в его руках, пытаясь поймать его губы своими, его тело было как натянутая струна, готовая лопнуть в любую секунду. Петя прижал его к стене здания, блокируя все его движения и попытки вывернуться, и впился тяжелым, обжигающим взглядом. — Молчи, — прорычал он прямо в губы Ильи, и его голос был полон такой скрытой угрозы и желания, что Малинин на мгновение замер, пораженный и возбужденный. — Сейчас ты просто будешь делать то, что я скажу. Иначе я не ручаюсь за себя. Илья лишь осоловело и пьяно посмотрел на него снизу вверх, его глаза, казалось, светились обожанием. Он всё еще не знал, кто перед ним, но он уже был готов сдаться этому человеку без боя. Холодный, влажный ночной воздух Москвы ударил в лицо. Илья вздрогнул, он несколько раз моргнул, пытаясь сфокусироваться.  — Стой здесь, — приказал Гуменник, его голос был твёрд. — И не двигайся. Илья послушно кивнул, его голова беспомощно моталась из стороны в сторону. Он выглядел как побитый щенок, вся его наглость испарились вместе с остатками здравого смысла. Пётр быстро метнулся в ближайший магазин. Стоило действовать на опережение.  Через несколько минут он вернулся с бутылкой холодной воды, маленькой упаковкой таблеток от похмелья и пачкой мятной жевательной резинки. Он сел на колени перед Ильей, который скатился по стене и теперь сидел на холодном бетоне, поджав под себя ноги. Ну что за побитый щенок? — Вот, — Гуменник открыл бутылку, закинув туда несколько шипучих таблеток от похмелья, и поднёс её к губам Ильи.  — Открой рот. Илья жадно припал к горлышку, делая несколько больших глотков. Вода была ледяной, она словно прочищала его горло и желудок. Пётр осторожно вытер капли, стекавшие по его подбородку. Он, словно маленький ребёнок, послушно выполнял чужие приказы. Гуменник смотрел, как Илья глотает, как его лицо, обычно такое живое и выразительное, сейчас было лишено всякого выражения, кроме усталости. — Жвачка, — Петя развернул фантик и протянул юноше мятную пластинку. — Жуй. Быстро. Илья послушно принял жевательную резинку. Мятный вкус был резким, он обжигал нёбо, но он усердно жевал, пытаясь заглушить отвратительный привкус абсента. Гуменник сел рядом, наблюдая за ним. Его глаза больше не были холодными. В них читалась сложная смесь чувств — от отцовской заботы до хищного удовлетворения. Этот Илья, послушный и беспомощный, был совершенно другим, нежели тот, который отдавал всего себя на льду и флиртовал в баре. И именно этот Илья пробуждал в нем самые сильные, самые темные инстинкты. Петя провел ладонью по осветленным волосам Ильи, осторожно отводя их от лица. — Ну вот, — прошептал он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на нежность. — Уже лучше, да? Илья кивнул, его глаза были полуприкрыты. Он прижался к руке Гуменника, словно ища тепла и защиты. И Петя позволил ему это.  Тело обмякло, но голова, благодаря холодному воздуху и воде, начала проясняться. Илья чувствовал, как Миша… нет, это был не Миша. Это был этот красивый незнакомец с зелёными глазами, к руке которого он прижимался, словно щенок. Пётр не отстранялся. Его рука, сильная и тёплая, покоилась на плече Ильи, а другой он придерживал его голову. Малинин невольно потянулся к нему, прижимаясь ещё ближе, требуя, как бы, ласки. — Ты такой… мягкий, — пробормотал Илья, его язык всё ещё заплетался. Он поднял взгляд, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на смутную догадку. — У тебя такая… классная куртка. Мягкая. Мне нравится. Гуменник лишь слегка склонил голову, наблюдая за ним с тем же хищническим, острым взглядом. Он ждал. Ждал, чем же закончится это представление. — А ты… ты вообще кто? — Илья попытался отстраниться, чтобы лучше рассмотреть лицо незнакомца, но Пётр лишь мягко придержал его. — Я тебя… где-то видел? Малинин чувствовал себя потерянным. Он был звездой, ангелом, спустившимся в этот грешный мир, но сейчас Илья сидел на улице, пьяный в хлам, и не мог даже вспомнить человека, который его спасает. — Ты… ты мне кого-то напоминаешь, — Илья прищурился, пытаясь сфокусировать взгляд на чужих острых скулах. — Только… не могу вспомнить. Петя не отвечал. Он просто слушал. Он позволял Илье говорить, позволял ему выплескивать всё, что накопилось. — Сезон закончился, — вдруг прошептал Малинин, и его голос стал почти плаксивым. — А я… я не знаю, что дальше. Все ждут… ждут, что я опять буду прыгать. Опять эти четверные. Опять… опять этот лёд. А мне… я так устал. Он прижался к Петру ещё сильнее, его тело под тонкой рубашкой задрожало. — Они не понимают. Они думают, что я машина. А я… я не машина. Я просто хочу… просто хочу спать. И чтобы никто ничего не требовал. Вот вообще. Слова полились из него потоком, прерывистым, сбивчивым, но искренним. Илья говорил о давлении, о том, как тяжело соответствовать образу, когда внутри ты чувствуешь себя обычным, сломленным мальчишкой. Он говорил о страхе не оправдать ожиданий, о боли в коленях, о бессонных ночах перед важными стартами. Он говорил о своей семье, которая живет его успехом, и о том, как это давит. В какой-то момент Илья попытался оторваться от руки Петра, но тот не позволил. Его ладонь легла на чужой затылок, пальцы зарылись в белокурые волосы, притягивая ближе. Петя был единственным, кто слышал эти откровения. Единственным, кто не прервал его, не осудил, не потребовал объяснений. Этот красивый незнакомец, который притягивал одним своим видом. — Почему ты меня слушаешь? — Илья поднял голову, его глаза были полны непролитых слёз. — Почему ты не ушёл? Все уходят, когда я… когда я такой. Он смотрел на Петра, на его строгое лицо, на зелёные глаза, в которых читалось что-то, чего Илья не мог расшифровать. Он только что выложил ему всё — свои страхи, свою усталость, свою отчаянную потребность в понимании. И теперь ждал реакции. Ждал осуждения, насмешки, или, в лучшем случае, равнодушия. — Потому что мы все люди, Илья, — голос Гуменника был низким, спокойным, но в нём прозвучала такая искренность, что у Ильи на мгновение перехватило дыхание. — Я вижу, что тебе плохо. И я не могу пройти мимо. Эти простые слова, сказанные с такой непоколебимой уверенностью, размазали Илью. В прямом смысле. Вся его наглость, вся его самовлюблённость, вся его амбициозность — всё это рухнуло, как карточный домик. Он был готов к чему угодно: к морали, к отповеди, к равнодушию. Но не к такой простой, такой человечной доброте. Это было то, чего ему не хватало больше всего на свете. В этот момент Малинин почувствовал себя самым одиноким и самым любимым человеком на земле. Он вдруг понял, что этот незнакомец был единственным, кто видел его настоящего. Единственным, кто не требовал от него быть «богом четверных». Илья подался вперёд. Резко, инстинктивно. Он вцепился пальцами в густые волосы Гуменника, которые выбились из хвоста, и потянул его на себя. В этом движении было все: отчаяние, жажда и абсолютная, практически животная потребность. Губы у Гуменника были прохладными, немного потрескавшимися. У Ильи же губы были горячими, распухшими от абсента. Он чувствовал вкус мяты, смешанный с горьковатым привкусом алкоголя и чем-то неуловимо металлическим — то ли кровью, то ли ещё чем. Илья целовался глубоко, влажно, словно он хотел передать всё то, что не мог выразить словами. Его руки, вцепившиеся в волосы Петра, тянули его ещё ближе, заставляя его тело прижиматься к своему. Он чувствовал каждую мышцу Гуменника, его широкие плечи, его мощную грудь под кожаной курткой. От Петра пахло силой, спокойствием, и чем-то таким надёжным, что Илья готов был раствориться в этом запахе. Гуменник сначала замер. Его губы были неподвижны, но Илья не отпускал. Он целовал его, пока не почувствовал, как Петя отвечает. Медленно, осторожно, но отвечает.  Рука Гуменника скользнула по его спине, прижимая к себе ещё плотнее. Их поцелуй на холодном ночном воздухе Москвы ощущался как столкновение двух голодных хищников. Илья вжимался в Петра с такой отчаянной, почти болезненной силой, словно пытался прорасти сквозь его кожаную куртку, сквозь плоть и кости прямо к самому сердцу. Губы Малинина, разбитые и припухшие, были для Пети на вкус как ядовитая полынь и теплая, чуть горьковатая кровь. Он стонал прямо в рот Гуменнику— этот звук, низкий, утробный и совершенно лишенный стыда, вибрировал на языке Петра, прошивая тело электрическим разрядом. «Посмотри на него», — судорожно билось в голове у Гуменника. — «Посмотри на этого "бога четверных", на этого сияющего ангела, на которого молится весь мир фигурного катания. Идол миллионов, недосягаемый гений, символ безупречности...» Пётр чувствовал, как тело Ильи в его руках превращается в податливый и мягкий воск. Сейчас Малинин был просто размазанным, уничтоженным алкоголем и одиночеством юношей. Он был жалким в своем желании быть любимым, в своем пьяном бесстыдстве, и это почему-то вызывало у Пети почти пугающее торжество. «Он сейчас — ничто», — он до боли сжал пальцы на затылке Ильи, чувствуя мягкость чужих волос. — «Всего лишь тело, которое требует моих касаний. Всего лишь рот, который жадно стонет. Если я сейчас отпущу его — он упадет. Если я захочу — я раздавлю его репутацию, его гордость, его жизнь одним движением». Гуменник ощущал себя истинным хищником, который не просто поймал добычу, а приручил ее. Малинин лип к нему, терся, шептал между поцелуями какую-то грязную, сладкую чепуху, и это поклонение «бога» обычному человеку льстило самому глубокому, самому потаенному эго Гуменника.  «Он стонет мне в губы, и в этом стоне — вся его натура. Он не знает, кто я. Для него я сейчас просто красивый незнакомец. Но я-то знаю. Я знаю, что завтра он проснется и не сможет смотреть мне в глаза». Но за этим осознанием последовали и сомнения. Пётр, привыкший всё просчитывать на десять ходов вперед, вдруг осознал, что зашел в тупик. Его принципы, его ум, его контроль и выдержка — всё это рассыпалось перед этой пьяной искренностью.  «Что мне делать дальше? Отвезти его к себе и позволить ему исполнить всё, что он обещал в баре? Воспользоваться тем, что он в стельку, и закрепить свою власть над ним навсегда?» Гуменник чувствовал, как его собственное дыхание сбивается. Он ненавидел неопределенность. Илья продолжал извиваться в его руках, его бедра настойчиво терлись о Петины, требуя продолжения, требуя ясности.  «Если я возьму его сейчас, это будет победа хищника над жертвой. Но если я спасу его — это будет уже что-то большее. Он - моя самая большая головная боль». Он хотел Илью. Хотел сорвать с него эту мокрую шелковую рубашку, хотел увидеть его кристально-голубые глаза, когда в них вернется осознанность, и он поймет, кому именно он отдавался на грязной улице.  «Ты — маленькая, глупая сучка, Илья», — Гуменник на мгновение прервал поцелуй, глядя на то, как Илья ловит ртом воздух, его губы блестели от слюны и проступающей крови. — «Ты думаешь, что сейчас свободен, но ты никогда не был так связан, как сейчас. В моих руках ты — просто плоть. И я до дрожи боюсь того, как сильно я хочу эту плоть присвоить». Но вот Илья уже ничего не понимал. Он просто чувствовал. Чувствовал тепло руки Петра на своей щеке, чувствовал его дыхание, чувствовал, что он наконец-то нашёл то, что искал. И он был готов отдать всё, чтобы остаться здесь и сейчас навсегда. Язык Ильи, горячий и настойчивый, проникал в рот Гуменника, исследуя и требуя продолжения. А Пётр целовал так, словно пытался запомнить каждый изгиб его губ, каждый его стон. Его язык уверенно исследовал рот Ильи, вторя его напору, но при этом задавая собственный, более яростный ритм. Илья чувствовал, как его тело начинает отвечать на этот ласковый, но властный напор. Он забыл о холодном бетоне под ногами, о запахе мятной жвачки, о том, что он только что был на грани полного отключения. Остался только этот поцелуй — яростный, требовательный, но при этом удивительно нежный. Он ощущал, как пульсируют артерии на шее Петра, как грудь незнакомца вздымается в унисон с его собственной. Их тела терлись друг о друга, вызывая новые, острые волны возбуждения. Гуменник отстранился лишь на мгновение, чтобы перевести дух, и Илья тут же ухватился за эту паузу, чтобы прижаться к его шее. Илья присосался к нему как пиявка. А потом Петя снова притянул Илью к себе, углубляя поцелуй. Теперь в нём было меньше отчаяния и больше — осознанного желания. Ярость сменилась страстью, боль — наслаждением. Это был поцелуй, который стирал границы, который стирал прошлое и будущее, оставляя лишь это пьянящее сейчас. Малинин полностью отдался ему, чувствуя, как мир вокруг него исчезает, уступая место лишь этому одному, всепоглощающему чувству. Но Гуменник отстранился. Не резко, не грубо, но с решительной и непоколебимой уверенностью. Он мягко, но твёрдо ухватил Илью за плечи, разрывая их поцелуй, который уже грозил перерасти во что-то большее прямо здесь. Изумрудно-зеленые глаза Петра горели, в них читалась борьба, и он постарался взять себя в руки. Илья застонал от разочарования. Его взгляд, затуманенный алкоголем и страстью, смотрели на Гуменника почти с детской обидой. Он попытался снова податься вперёд, его тело дёрнулось навстречу прикосновениям, но Пётр держал его слишком крепко. — Нет,— голос был низким, хриплым. — Не здесь. — Тогда куда? — прошептал Илья, его губы были распухшими, и он снова попытался дотянуться до чужих губ. — Я не хочу… не хочу отпускать тебя. Ты такой… классный…и красивый. Я тебя люблю. Очень. Гуменник лишь покачал головой. Он посмотрел на губу Ильи: она была припухшей, и в уголке тонкой струйкой проступила кровь. Их поцелуй был слишком яростным, слишком жадным. Пётр стёр капельку крови большим пальцем, его прикосновение было неожиданно нежным. В этот момент до сознания Гуменника дошла одна простая мысль: они стоят у черного входа в бар. Кто-то мог здесь ходить. Кто-то мог их видеть. И он вдруг понял, что ему плевать. Совершенно. Плевать на репутацию, плевать на возможные сенсации и скандалы. Весь этот мир, со всеми его правилами и условностями, исчез, уступив место пьяному и изломанному Илье Малинину, который так отчаянно цеплялся за него. — Мне нужен твой адрес, — Гуменник попытался говорить спокойно, но его голос всё равно звучал напряжённо. — Я вызову такси и отвезу тебя домой. — Нет! — Илья резко замотал головой, его разметались на ветру. Он был как дитя, которому не хотят дать любимую игрушку. — Не хочу домой! Дома скучно. Дома эти… эти… стены. Там всё давит. И там никто не целуется со мной. Он снова попытался потянуться к Петру. — Ты же такой красивый, — Илья прищурился, его глаза метались по чужому лицу. — Я хочу к тебе. Или ко мне. Хотя нет, у меня скучно, — Малинин шаловливо улыбнулся. — Поехали к тебе! Пётр застонал. Желваки заиграли на его лице. Он понимал, что спорить сейчас бесполезно. Илья был в том состоянии, когда любая попытка сопротивления вызывала лишь ещё больший протест. Гуменник медленно поднялся, помогая Илье встать. Юноша тут же прижался к нему всем телом, обхватив руками его талию. От него всё ещё исходил этот удушающий запах абсента, но Петя уже не обращал на это внимания. — Поехали к тебе, — повторил Илья, его голос был уже не требовательным, а скорее умоляющим. — Пожалуйста. Я не хочу один. Пётр посмотрел на него. На эту беззащитность, которая скрывалась за маской амбициозного и наглого чемпиона. На эту потребность в тепле и близости, которая была так очевидна. И Петя понял, что выбора у него нет. Он не мог просто так оставить его. И он не мог позволить ему уйти к себе домой, зная, что этот поцелуй уже зажёг в них обоих слишком сильный пожар. Он тяжело выдохнул. — Хорошо, Илюш, — в его голосе слышалась какая-то новая, скрытая решимость. — Поехали ко мне. Гуменник достал телефон, пытаясь вызвать такси. Он держал Илью одной рукой, чувствуя, как тот нежно трется щекой о его кожаную куртку, словно кот, ищущий ласки. Малинин что-то невнятно бормотал, его слова были похожи на мурлыканье. Петя нахмурился. Он пытался сосредоточиться на приложении такси, но Илья не давал ему покоя. Он двигался, его бедра мягко покачивались, прижимаясь к Петиным. Это было пошло, чувственно и совершенно неуместно, но Гуменник не мог отстраниться. Он чувствовал, как его собственное тело начинает реагировать на эту непосредственность, на эту пьяную, беззастенчивую ласку. — Слушай..— пробормотал Илья, его голос сел. — А такси будет жёлтое? Я хочу жёлтое. Как уточка. Если приедет белое, я не сяду. Белый — это цвет льда. А я сегодня объявил льду импичмент. Петя даже не повернул головы, его глаза сосредоточенно следили за картой в телефоне. - Сядешь в любое. Даже если приедет трактор. Илья тихо хмыкнул, и этот звук отозвался чем-то горячим в животе Гуменника. Малинин вдруг поднял голову, его осветлённые волосы рассыпались, открывая вид на затуманенные, но всё ещё чертовски красивые голубые глаза. Он прищурился, глядя на профиль Петра с каким-то комичным, пьяным подозрением. И тут Гуменник не выдержал. Он посмотрел на Илью, на его серьёзное, но пьяное лицо, на эту детскую непосредственность, которая пробивалась сквозь алкогольный туман. И вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, он рассмеялся. Это был низкий, вибрирующий смех, который вырвался из его груди, разорвав тишину ночной улицы. Илья, кажется, был удивлён, но он тут же расплылся в широкой, счастливой улыбке. — Что? Что такого смешного сейчас произошло? - пробормотал он, и его лицо засветилось от удовольствия. — Ничего. Но он продолжал смеяться, его острые скулы подёргивались. Этот смех был для него самого откровением. Он так давно не смеялся так искренне, так беззаботно. Этот мальчишка, этот пьяный, наглый и самовлюблённый гений, сумел пробить его ледяную броню. Наконец, такси подъехало. Гуменник открыл заднюю дверь и помог Илье забраться внутрь. Малинин тут же привалился к Петру, его голова легла ему на плечо, и он снова начал что-то мурлыкать, его пальцы начали нежно перебирать пальцы самого Гуменника. Петя смотрел в окно, на проносящиеся мимо огни ночного города. Он чувствовал тепло тела Ильи, его пьяное дыхание, его абсолютную, безграничную доверчивость. «Что ж, Илья Малинин», - подумал он, и его зелёные глаза сузились в хищническом прищуре. — «Ночь только начинается. Ты думаешь, что едешь к незнакомцу, который просто тебя пожалел. Но ты едешь к тому, кто уже давно ждал тебя»