Партитура кроя

2 мая. Улица Алексея Толстого, д. 15. 21:34. Дом Биркина. Домой Рафаил Самуилович вернулся непривычно рано. Софья встретила его на кухне. Это было место, которое в их доме всегда казалось самым уютным и одновременно самым холодным. Последовал дежурный, почти механический поцелуй в щеку и неизменный вопрос: «Что у нас на ужин?». В квартире витал слабый аромат куриного бульона и запеченных овощей. Биркин ел мало и редко, берег желудок и старался не отяжелять мысли вечерней трапезой. Куда привычнее ему были ресторанные обеды в компании шумных коллег, где за звоном приборов и смехом можно было спрятать собственное одиночество. В хрустальных фужерах на низких ножках краснело терпкое сухое вино. Рафаил лениво возил ложкой по тарелке, пока, наконец, не поднял взгляд на жену. Софья была безупречна. Темно-каштановые короткие волосы уложены аккуратно, но одна прядь выбилась из идеального изгиба челки, упав на румяное лицо. На ней было пестрое цветочное платье из его прошлогодней летней коллекции. Софья Биркина олицетворяла собой ту «правильную» советскую красоту, и лишь крой наряда, выбранный ею специально для этого вечера, выдавал едва уловимую, дерзкую нотку западного шика. Софья, почувствовав его внимание, подняла глаза. В них Рафаил увидел бесконечную усталость и какой-то потухший, пепельный блеск. — Может, сходим куда-нибудь? — вдруг предложил он, накрывая ладонью руку жены. Движение вышло машинальным, лишенным прежнего тепла. Софья вздрогнула, но руку не убрала. Воспоминания о его предательстве всё еще были слишком свежи, слишком осязаемы. Она твердила, что простила, что поверила в его очередную искусную ложь, но память оказалась упрямой вещью. Случайно застав мужа с другим мужчиной, она долго не могла осознать, что эта сцена происходит в реальности, а не в дурном сне. Рафаил тогда клялся, что для творца поиск новых граней чувственности нормально, и Софья заставила себя поверить. Просто потому, что всё еще любила того молодого, амбициозного красавца с золотистыми волосами, в которого когда-то влюбилась без памяти. Затаенная обида и ложь проросли между ними невидимыми, но крепкими корнями, въелись под кожу. Теперь их вечера заполняли не нежные признания, а тягостное молчание или внезапные, колючие ссоры. Рафаил больше не впускал её в мир своего творчества, боясь ненароком задеть еще не затянувшиеся раны и попросту портить себе и жене настроение. — Ты что же… на свидание меня зовешь? — недоверчиво переспросила она, не поднимая глаз от опустевшей тарелки. Ее пугала и одновременно интриговала эта внезапная перемена в поведении мужа. Уголки губ Софьи едва заметно дрогнули то ли в горькой усмешке, то ли в попытке скрыть робкую радость. Она осторожно высвободила руку и принялась убирать со стола посуду, лишь бы не встречаться с ним взглядом. Мысли в ее голове кружились навязчивым, жалящим роем. Она гадала: был ли это порыв после оглушительного успеха премьеры или же Рафаил вновь нашел себе музу, чье присутствие в его жизни требовало очередного акта искупления перед женой? — Я просто подумал, — продолжил он, и в его обычно безупречном голосе проскользнула редкая неуверенность. — Почему бы нам не провести вечер вдвоем? Как когда-то… Биркин медленно извлек из кармана пиджака два билета в Большой театр. Софья обернулась, и ее глаза широко распахнулись. Он не лукавил. На мгновение ей до боли, до слез захотелось прижаться к нему, обнять и забыть всё, что отравляло их жизнь последние годы. — Достать их было почти невозможно, но я задействовал все свои каналы, — добавил он с легкой, почти мальчишеской гордостью. — Весь Союз замер в ожидании их возвращения. Мне и самому любопытно взглянуть, ради чего был поднят такой шум. 6 мая. Театральная площадь. 17:53. Большой театр. Супруги протянули билеты контролерше — женщине с высокой прической и строгим, неумолимым лицом. Пока она изучала билеты, Рафаил, не скрывая своего профессионального любопытства, окинул её быстрым взглядом. Его взор отметил и слишком туго затянутый узел форменного жакета, который искажал линию плеча, и неудачный оттенок казенной ткани, безжалостно подчеркивающий усталость её лица. Контролерша, почувствовав этот придирчивый осмотр, замерла. В её глазах промелькнуло странное, почти благоговейное узнавание, словно она знала, кто стоит перед ней, и под этим взглядом невольно выпрямилась, стараясь скрыть изъяны своего скромного наряда. Выдержав паузу, она резким, сухим движением наддорвала края билетов. — Прошу вас, — она указала рукой на распахнутые двери, ведущие в зал, и голос её прозвучал чуть мягче, чем обычно. — Приятного вечера. Их места располагались в партере, в нескольких рядах от сцены. Неслыханная удача, учитывая тот неистовый ажиотаж, что творился вокруг возвращения труппы. До начала оставалось семь минут. Над залом уже прозвучал первый звонок, растворяясь в гуле голосов. Софья сегодня блистала, ничуть не уступая своему именитому мужу. На ней было вечернее платье в пол, выполненное из тяжелого шелка глубокого темно-синего цвета, который выгодно оттеняло жемчужное ожерелье, мягко мерцавшее на шее. Рафаил, верный своему чувству стиля, выбрал бархатный пиджак того же благородного оттенка, дополнив образ пестрым шелковым платком, небрежно, но выверено повязанным на шее. Они выглядели как единое целое — идеальный фасад безупречной пары. Кресла, обитые потертым, но всё еще величественным алым бархатом, встретили их прохладой. Высоко над головой, в золоченой лепнине потолка, сияла исполинская люстра, чьи хрустальные подвески дрожали, отражая свет тысяч огней. Биркин с профессиональным любопытством принялся изучать зал. Его острый взгляд скользил по рядам. Задерживаясь на ком-то, он едва заметно кивал, одобряя удачный крой или редкую ткань, но стоило ему наткнуться на безвкусицу, как он брезгливо морщился. — Как можно было надеть на себя подобное? — вполголоса произнес он, обращаясь скорее к вечности, чем к жене. — Это же форменное преступление против эстетики. Софья лишь снисходительно улыбнулась и тихо вздохнула. Модельер в нем никогда не засыпал. Рафаил всегда подмечал те крошечные, роковые изъяны, что способны были в одночасье уничтожить даже самый дорогой и претенциозный образ. Прозвучал третий звонок, и в зале воцарилась особенная, звенящая тишина. Рафаил выпрямился, подавшись вперед. Тяжелый бархатный занавес медленно, с едва слышным скрипом, пополз в стороны, открывая взорам декорации старой России. Уютное, подернутое дымкой ностальгии дворянское гнездо. Давали «Евгения Онегина». Начало спектакля казалось размеренным, почти утомительным, но Биркин не сводил глаз со сцены, выискивая в каждом движении, в каждой ноте крупицы вдохновения. Он придирчиво оценивал костюмы. Наряды актеров безупречно передавали дух эпохи, их крой был точен, а посадка по фигуре на редкость удачной. Рафаил отметил это коротким, одобрительным вздохом. Но в глубине души он ждал иного. Он теплил в сердце хрупкую надежду, что среди многоголосья сцены вдруг прозвучит тот самый голос. И вот появилась Татьяна. Ее каштановые волосы — парик, выполненный с поразительным мастерством, — были заплетены в тяжелую косу. Платье, по-девичьи светлое и трогательно скромное, подчеркивало чистоту образа. В тонких пальцах она сжимала томик романа. На щеках играл едва заметный румянец, а изящный изгиб бровей и подведенные ресницы придавали лицу драматическую глубину. Открытая, беззащитно тонкая шея казалась выточенной из слоновой кости. А затем она запела. Это была она! Сомнений не осталось. Тот же тембр, та же пугающая мощь и едва уловимая, надтреснутая вибрация в верхнем регистре, от которой по коже пробегал холод. Рафаил невольно вжался в кресло, его пальцы до белизны в костяшках впились в мягкий подлокотник. — Раф, что-то случилось? — шепотом спросила Софья, встревоженная его внезапным оцепенением. Биркин лишь коротко мотнул головой, выдавив бледное подобие улыбки. Мир вокруг перестал существовать. Декорации, оркестр, другие актеры. Всё это превратилось в размытый фон, а на сцене осталась только она. Сцена письма. Импровизированная спальня, залитая призрачным светом. Она была одна в длинной белой сорочке, которая непринужденно соскользнула, обнажив хрупкое плечо. Волосы, теперь распущенные, темным шелковым потоком стекали по спине. Рафаил, подперев голову кулаком, рассматривал актрису с жадным, почти болезненным вниманием. В его взгляде смешались восторг и профессиональная придирчивость, словно он взвешивал на невидимых весах: стоит ли эта женщина того, чтобы ради неё он позволил своим чувствам окончательно выйти из-под контроля? Когда объявили антракт, Рафаил не шелохнулся, надеялся остаться в этой полутьме навсегда, но Софья настойчиво увлекла его в буфет. Скрывать лихорадочное волнение становилось всё труднее. Его взгляд метался по лицам прохожих, не находя покоя, а пальцы нервно перебирали край шелкового платка. Они вернулись в зал торопливо, почти бегом. И здесь Биркина ждало еще более пронзительное, ослепляющее открытие. На сцене появилась иная Татьяна — замужняя дама, облеченная в холодное величие и недосягаемую грацию. В этот миг Рафаил кожей ощутил состояние Онегина. Ощутил ту мучительную жажду поминутно видеть её, следовать тенью по пятам и, забыв о гордости, припасть к её коленям. В этом почти щенячьем, фанатичном обожании он находил нечто пугающе прекрасное, граничащее с безумием. Это была уже не просто симпатия — это была одержимость, облеченная в музыку.

«…Увы, сомненья нет, влюблен я,

Влюблен, как мальчик, полный страсти юной.

Пускай погибну я, но прежде

Я в ослепительной надежде

Вкушу волшебный яд желаний,

Упьюсь несбыточной мечтой!

Везде, везде он предо мной,

Образ желанный, дорогой!

Везде, везде он предо мною!...»

Софья мельком взглянула на мужа. То, как он замер, боясь лишний раз моргнуть, как затаил дыхание, словно боясь спугнуть видение на сцене, пронзило её острой, ледяной болью. Верить в очевидное не хотелось. Еще вчерашний нежный порыв мужа, его редкое внимание и билеты — всё это казалось началом новой главы. Но теперь горькая догадка обожгла её. Это был план, тщательно выверенный, холодный расчет. Раф не просто пришел в театр, он пришел к ней. Софья отказывалась верить в случайное совпадение. Она слишком хорошо знала этот лихорадочный блеск в его глазах. Рафаил вновь нашел себе музу, новую искру для своего угасающего вдохновения, и этот поход в Большой театр был лишь красивым предлогом, декорацией для его новой страсти. Осознание этого факта легло между ними невидимой стеной, превращая торжественный вечер в затянувшуюся пытку. Рафаил прикрыл глаза, пронзённый финальными аккордами оркестра. Занавес закрылся, дабы потом вновь открыться. Актёры теперь выглядели проще, как-то дружелюбнее. Немногочисленные букеты потянулись к сцене. Рафаил поглядывал на них и мысленно негодовал, почему он сам не купил цветов. Это стало бы таким удачным предлогом подойти к ней поближе. Зал утопал в аплодисментах… На обратной дороге их застал дождь. В салоне такси стояла такая густая, осязаемая тишина, что шум дождя за окном казался оглушительным. Рафаил смотрел в окно на проплывающие огни ночной Москвы, но видел лишь тонкую шею и распущенные волосы «Татьяны». Софья сидела рядом, неподвижная, словно восковая фигура, и только белеющие в полумраке напряжённые пальцы, сжимавшие сумочку, выдавали её состояние. Дома тишина не рассеялась, а стала звенящей. Не зажигая верхнего света, Софья прошла на кухню. Рафаил начал было снимать бархатный пиджак, когда её неестественно спокойный, лишенный всяких интонаций голос разрезал сумрак: — Кто она? Биркин замер, одна пола пиджака беспомощно повисла. Он обернулся, напустив на себя вид легкого, почти светского недоумения. — О ком ты, Софи? Спектакль был долгим, я немного утомился и решительно не понимаю, к чему эти загадки. — Не понимаешь? — она медленно повернулась к нему, и в тусклом свете торшера её глаза блеснули накопленной горечью. — Ты не просто смотрел на сцену, Раф, ты её препарировал взглядом. Просто скажи мне, это она? Твоя новая муза, не так ли? — Это просто искусство, — его голос дрогнул, теряя былую уверенность. — Ты преувеличиваешь. Она — талантливая актриса, не более. И моё восхищение было сугубо профессиональным... — Профессиональным? — Софья сорвалась на крик, и этот звук ударил по стенам пустой квартиры. — Ты притащил меня туда, чтобы я стала свидетельницей твоей очередной влюблённости! Ты использовал этот вечер, эти билеты, чтобы подобраться к ней поближе, прикрываясь мной как ширмой! — Перестань, ты ведешь себя нелепо! — Рафаил попытался сделать шаг навстречу, но она отшатнулась, словно от удара. — Нелепо? Нелепо было верить, что ты изменился. Знаешь, что самое страшное? — она замолчала на секунду, захлебываясь обидой. — Ты любишь не её. И даже не меня. Ты любишь только тот призрачный образ, который можешь облачить в свои ткани. Ты любишь свои фантазии больше, чем живых людей! Она резко развернулась и бросилась в спальню. Дверь захлопнулась с таким неистовым грохотом, что задрожали стекла в серванте. И в ту же секунду Рафаил услышал сухой, дробный звук, который заставил его вздрогнуть. Её жемчужное ожерелье, не выдержав резкого движения или порыва отчаяния, лопнуло. Рафаил стоял в коридоре, оцепенев, сжимая в руках пиджак, и слушал, как десятки идеальных перламутровых горошин с хрустальным перестуком разлетаются по паркету. Они катились, забиваясь в щели, ударялись о плинтусы, рассыпались по комнате, словно слезы, обретшие форму и твердость. Этот хаотичный, необратимый звук поставил точку в их притворном благополучии. Жемчуг, который он сам когда-то выбирал для неё, теперь лежал на полу россыпью маленьких белых обломков их разрушенной жизни. 8 мая 12:26. Ресторан ВТО (Всесоюзное театральное общество) Это было место, где стены имели уши, но звон хрусталя и густой табачный дым надежно укрывали чужие откровения. В этом полумраке, среди тяжелых портьер, часто собирались те, чей шепот был громче официальных лозунгов. Здесь устраивались закрытые вечера, где за бокалом армянского коньяка обсуждали не догмы Маркса или Энгельса, а запрещенную прозу и последние сплетни из кулуаров власти. Биркин позвонил Геннадию еще вчера. Его голос в трубке дрожал от плохо скрываемого волнения, а просьба о встрече звучала почти как мольба. Рафаил не стал ничего объяснять по телефону. Друг всё понял без излишних уточнений. Такой тон друга говорил о том, что стряслось нечто, не терпящее отлагательств. Они расположились у высокого окна, за которым серая лента мостовой жила своей суетливой жизнью. Геннадий Аркадьевич Рокотов вальяжно откинулся на спинку стула. В одной руке он лениво качал рюмку, наблюдая за игрой янтарных бликов, а другой стряхивал пепел в массивную хрустальную пепельницу. Плотный, ароматный дым дорогих европейских сигарет окутывал их столик белесым одеялом. Терпкий запах с нотками американского табака был визитной карточкой высших чинов и тех, кто имел доступ к закрытым спецраспределителям. Рокотов был человеком редкого склада: шумный, жизнелюбивый и в меру циничный, он слыл «своим парнем» в капризной творческой среде. Занимая пост министра культуры, он фактически держал в руках невидимые нити, управлявшие Большим театром. Геннадий Аркадьевич утверждал графики репетиций, подписывал разрешения на заграничные гастроли, присутствовал на важных репетициях и лично курировал банкеты в «Метрополе». Он знал не только репертуар, но и то, кто с кем ужинал вчера вечером, и чья карьера вот-вот пойдет под откос. Для него, казалось, не существовало закрытых дверей. Обладая властью, превосходящей полномочия многих партийных функционеров, он пользовался ею с достоинством и холодной рассудительностью. Его связи в высших эшелонах были куда обширнее и глубже, чем у Рафаила. Именно поэтому в деликатном вопросе поиска новой музы модельер решил полностью довериться своему театральному Рокотову. Рафаил теплил в душе надежду на то, что, если поиски увенчаются успехом, он обретёт лицо своей новой коллекции, о которой, правда, ещё не думал, но точно знал, что хочет сотворить нечто совершенно новое и оригинальное, чего раньше никто не делал. По крайней мере в Союзе. — Значит, голос по радио? — Рокотов усмехнулся и взглянул на непривычно взволнованного друга. — Стареешь, Раф. Сдаешь позиции. Это же завязка для дешевого романа из привокзального киоска. Интригующе, не спорю, но как-то... примитивно для твоего масштаба. Биркин коротко улыбнулся, но в глазах его не было ни капли веселья. Он перевел взгляд на окно. Там, по широкой мостовой, бесконечным потоком сновали серые, однообразные люди. Они изредка бросали мимолетные взгляды на высокие витрины ресторана. Кто-то чтобы поправить сбившийся воротник или причёску, глядя в свое скучное отражение, а кто-то надеясь рассмотреть недосягаемую жизнь богемы, скрытую за толстым стеклом, сияющем хрусталём и крахмальными скатертями. — Это был не просто голос, Гена. Он спас меня. Можно сказать, вытащил из петли целую коллекцию, — Рафаил заговорил тише, подавшись вперед. — Я уже готов был признать поражение, сроки горели, идеи рассыпались в прах. И вдруг она. Пока она пела, я видел перед собой линии. Правильные, безупречные линии, понимаешь? Я видел крой, чувствовал фактуру ткани, цвета сами ложились в палитру. Это было озарение. А потом я пошел в театр... с Соней, — он добавил это с легкой, почти детской смущенностью, зная, как Рокотов нежно относится к его семейной жизни. — Я обязан был увидеть ту, кому принадлежит этот голос. — И как? Нашел свою сирену? Или на сцене оказалась дородная дама с тремя подбородками, чей вокал не лезет ни в одни лекала? — в голосе Геннадия Аркадьевича проскользнула привычная ирония. Он припал к сигарете, сделал глубокую затяжку и выпустил струйку дыма в потолок. — Мне вновь сопутствовала удача. Она была на сцене, в образе Татьяны. Я не знаю её имени, пока не знаю... — Раф замолчал, подбирая слова, словно боялся спугнуть образ. — Но она это нечто иное. Эта манера держать голову, чуть выше, чем положено по этикету. Холодный, почти ледяной блеск глаз. И то, как она замирает перед высокой нотой... В ней есть та самая аристократическая надломленность, которую я искал. Гена поставил рюмку на стол и внимательно посмотрел на друга. На этот раз Биркин не просто увлечен, он одержим. Хотя вначале его очередных влюблённостей так было всегда, потом, со временем, эта страсть и озабоченность угасала, подобно свече. Раф успокаивался, становился рассудительнее. В такие моменты и рождались новые модные коллекции, которые производили фурор или приносили создателю очередной выговор. Улыбка исчезла с лица Рокотова. Он не стал спрашивать, как на подобный приступ восторга отреагировала Софья. За годы дружбы он изучил анатомию их семейных скандалов достаточно, чтобы сейчас понять, что в доме Биркиных произошла очередная ссора. Геннадий Аркадьевич коротко рассмеялся, но в этом смехе слышалось не издевательство, а скорее мужское понимание. — Под твоё описание, дорогой мой, в этом городе подходит только одна женщина, — Рокотов сделал паузу, смакуя момент. — Ардова. Именно она сейчас дает Татьяну в «Онегине». — Ардова... — Рафаил повторил фамилию вполголоса, словно пробуя её на вкус. Она отозвалась в сознании чем-то острым и благородным, как лезвие портновских ножниц, скользящих по дорогому шелку, как нож по маслу. — Да, Маргарита Львовна Ардова. Наша гордость, между прочим. Прима, орденоносец, заслуженная артистка РСФСР и на редкость добросовестный гражданин Союза, — Гена задумчиво прищурился, глядя сквозь дым сигареты. — Знаешь, я пришел к выводу, что все женщины с именем Маргарита владеют тем самым ведьминым очарованием, о котором писал Булгаков в своем запретном романе. Она необыкновенная. Опасная, завораживающая, но одновременно с тем крайне открытая и добродушная женщина, которая не сторонится простой публики. Под «нашей гордостью» Рокотов подразумевал Министерство культуры. Чиновники и правда души не чаяли в Ардовой, для них она была безупречна. Никаких сомнительных связей, никаких компрометирующих историй за кулисами или в заграничных отелях. Её репутация была такой же чистой и хрустящей, как накрахмаленная пачка балерины. Биркин пристально посмотрел на друга. Его пальцы непроизвольно сжали край белоснежной скатерти, костяшки побелели, но он тут же заставил себя расслабиться. Рафаил кашлянул и машинально поправил узел своего нежно-голубого галстука в крупную клетку. — Гена, я прошу тебя... нет, я настаиваю. Познакомь меня с ней, — он замолчал на секунду, а затем подался вперед, почти касаясь грудью края стола. — Я дышать спокойно не смогу, пока не увижу её ближе, чем из десятого ряда партера. Мне нужно понять, из чего сделана эта женщина. Ситуация начинала забавлять Гену. Он медленно выпустил дым, глядя на лихорадочный блеск в глазах друга и, потушив сигарету в хрустале пепельницы, вновь взял стакан и сделал небольшой глоток. Подняв одну бровь, Рокотов взвешивал на невидимых весах степень одержимости Рафаила и то, как несчастна будет Соня. История вновь повторяется и, он был уверен, повторится ещё не раз. — Тебе какую встречу организовать? — Геннадий вглядывался в лицо Рафаила. — Официальную, с представлением через дирекцию театра, протокольными улыбками и букетом из тридцати гвоздик? Или неофициальную? — Неофициальную? — переспросил Биркин, и между его бровей пролегла глубокая складка. — Ну, знаешь ли, я имею, как принято выражаться в определенных кругах, «доступ к телу», — Рокотов позволил себе сальную шутку, впрочем, вполне обычную для его манеры общения. — Знаю её расписание вплоть до минут. Когда репетиции, когда она ускользает через служебный вход, а когда изволит обедать. Да и вообще, мы с ней... Он не успел договорить. Рафаил почти вскочил, стул под ним жалобно, надрывно скрипнул по паркету, заставив людей за соседними столиками обернуться. — Вы с ней?! — в этом выкрике было столько неоправданной ревности и боли, что Рокотов опешил. Геннадий Аркадьевич замер, едва не плеснув коньяком на свои безупречные брюки. Улыбка сползла с его лица. Он не в первый раз видел Биркина в творческом экстазе, но сейчас перед ним был другой человек. Исчезла привычная броня из высокомерия, рассыпался в прах лоск и светский блеск. Перед ним сидел мужчина, чей мир только что перевернулся, и единственным смыслом существования которого стала женщина, чьего имени он до этой минуты даже не знал. Рокотов выставил ладони вперед, словно усмиряя разъяренного зверя: — Не в том смысле, Раф! Успокойся. Я тебя сто лет знаю, и тягу твою к музам тоже, но ты меня сейчас просто пугаешь. Мы с ней хорошие знакомые, в основном, конечно, по делам комитета. Пара вежливых фраз в антракте, дежурные комплименты на творческих вечерах или во время гастролей. Модельер тяжело опустился на место и воровато огляделся по сторонам. Сердце колотилось в грудной клетке так сильно, что удары отдавались в ушах. Он схватил стакан с ледяной водой сиротливо стоявший всё это время перед ним и сделал жадный, глубокий глоток. — Извини. Я просто... У меня в голове всё замерло, — тише добавил Биркин, и в его голосе прорезались болезненные нотки. — Каждый эскиз, который я начинаю, кажется мертвым. Каждая линия — фальшивой. Я слышу этот голос, вижу этот силуэт, и всё остальное теряет смысл. Если я не увижу её вблизи, если не пойму, из какого шелка или стали она выкована, я больше не смогу провести ни одной черты на бумаге. Ты понимаешь? Мне нужна эта муза, Гена! — он стыдливо поджал губы, осознавая, как жалко это звучит. — Неважно, какая встреча. Только скорее... Взгляд Рокотова изменился. Стал холодным, тяжелым и циничным. С таким выражением лица он вел разговоры с артистами, которые больше походили на допросы в застенках. В нем проснулось нечто зловещее, скрытое глубоко под маской добродушного бонвивана. Натура чиновника, привыкшего решать судьбы. Именно за это его уважали и ценили в министерстве. — Понял тебя. Сделаю всё возможное. Как только проясню детали сразу позвоню, — отчеканил он тоном, не терпящим возражений. — Насколько я помню, Марго должна быть на закрытом квартирнике в следующую пятницу, на Котельнической набережной. Раньше ничего не обещаю. Рокотов взглянул на часы. Массивный золотой «Полет» на запястье напомнил о том, что время частных бесед истекло, уступив место делам государственным. Он поднялся, по-хозяйски похлопал Биркина по плечу, оставив на безупречном сукне его пиджака едва уловимый шлейф дорогого табака и власти. Движением, отточенным до автоматизма, Гена вытащил из внутреннего кармана пухлый бумажник, извлек несколько купюр и небрежно придавил их к скатерти своим пустым стаканом. Рокотов привык брать на себя расходы, не глядя на цифры в чеке. — Отдыхай, Раф. И приведи себя в порядок, на тебе лица нет, — бросил он на прощание и направился к выходу, по пути раздавая скупые кивки нужным людям. Рафаил остался сидеть у окна. На часах показывало час дня, и Москва захлебывалась в ярком, почти агрессивном весеннем солнце. Свет, преломляясь в тяжелых хрустальных подвесках люстр, рассыпался по залу ресторана острыми искрами. Он смотрел на залитую светом мостовую, где в полуденном мареве дрожали силуэты прохожих. Город жил своим суетливым ритмом, но для Рафаила всё вокруг превратилось в плоскую декорацию. В его воображении, наперекор слепящему солнцу, всё еще царил театральный полумрак, в котором тонкий профиль Маргариты Ардовой был очерчен холодным светом софитов. Теперь он знал её имя, в груди, у самого сердца, разливалось чувство удовлетворения и тепла. Раф чувствовал, как в кончиках пальцев зарождается забытая дрожь. Она становилась предвестником большой и сложной работы, которая приносила модельеру не столько усталость, сколько искреннюю радость. На столе, под тяжелым дном стакана, белели купюры, Рафаил мягко улыбнулся, казалось впервые за эти два дня. Жребий брошен. Следующая пятница, высотка на Котельнической. Место, где под шпилем сталинского ампира судьбы сплетались в тугой узел. Биркин медленно поднялся, поправил галстук, расправил воротник пиджака и вышел в шумный полдень, не замечая, что на его ладони, там, где он судорожно сжимал край стола, остался багровый след, словно первая черта в его новом эскизе. 15 мая. Квартира в «высотке» на Котельнической набережной. 20:15. Квартирник у Лидии. Квартирник был в самом разгаре. Атмосфера в просторной гостиной с безупречным дубовым паркетом напоминала дорогой коктейль. Гремучая смесь из предвкушения, светского лоска и едва уловимого диссидентского духа. Здесь теснилась вся театральная и литературная Москва. Сквозь сизый, словно утренний туман, дым сигарет «Ява» доносился приглушенный рокот мужских голосов, перекрываемый женским смехом, словно звоном тонкого хрусталя. Вечер давали в честь возвращения ведущей труппы Большого театра из заграничного турне, поэтому сегодня бал правила сцена. Вторую половину гостей составляли те, без кого немыслим столичный бомонд: эстрадные кумиры, модные писатели, кинорежиссеры с вечным прищуром и вальяжные работники радио. Среди этого пестрого многоголосья редкими вкраплениями выделялись фигуры из министерских кабинетов и политверхушки. Их было немного, лишь те избранные, кто за годы банкетов и закрытых просмотров успел стать для творцов своими, заслужив право на неформальную близость. На импровизированной сцене расположился камерный оркестр. Рояль, труба, саксофон и гитара сплетали звуки в живой, пульсирующий ритм. Музыка беспрепятственно разливалась по огромной квартире, заставляя присутствующих невольно поддаваться такту. Кто-то едва заметно покачивал бокалом, а кто-то уже открыто двигался в такт незамысловатому, но пьянящему джазовому мотиву. Главными звездами, несомненно, оставались артисты Большого. Их обступали плотным кольцом, ловя каждое слово и заглядывая в глаза с почти религиозным трепетом. Женщины, истосковавшиеся по глубоким, бархатным тембрам лучших голосов страны, буквально расцветали рядом с оперными премьерами. Мужчины же, уставшие за время гастролей от созерцания лишь хрупких и бесплотных балерин, теперь с нескрываемым аппетитом наслаждались обществом певиц. Пышные, округлые формы и статная грация оперных див вновь вернули в этот зал ощущение земного, полнокровного торжества жизни. Рокотов и Биркин прибыли вместе. На входе их встретил человек в вызывающе пестром костюме. Один из тех вечных спутников богемы, чья роль ограничивается проверкой имен в списках. Гена, для которого достать лишнее приглашение было делом одного телефонного звонка, небрежно предъявил карточки. Они изрядно припозднились, пропустив официальные приветствия, но именно это позволило им нырнуть в самую гущу событий. Градус веселья уже достиг той отметки, когда светские маски начинают подтаивать под воздействием спиртного. Они двинулись вглубь квартиры, лавируя между группами гостей. Рокотов, будучи почти на голову выше друга, шел впереди, работая своего рода ледоколом в этом море пиджаков и вечерних платьев. Пока Геннадий Аркадьевич привычно разглядывал толпу в поисках нужных лиц, они добрались до фуршетного стола, где официанты как раз обновляли ряды закусок и выставляли свежие бутылки ледяного шампанского и вина. Внезапно Рокотова окликнули из глубины зала. Извинившись коротким жестом, он оставил Рафаила, растворившись в толпе по делам своего ведомства. Биркин остался один. Он отступил к высокому окну, сжимая в руке бокал с нетронутым вином. На нем был костюм-тройка в его любимую крупную клетку. Дополнение в виде рубашки в иной рисунок и галстуком с третьим, контрастным рисунком, стало смелым решением подстать модельеру. На любом другом такой ансамбль выглядел бы верхом безвкусицы, но на Рафаиле этот хаос принтов превращался в безупречную, выверенную до миллиметра композицию. Рафаилу не хотелось выглядеть отшельником, и он быстро примкнул к компании актеров, стоявших неподалеку. Он не жаловал подобные «сабантуи». Его аналитический ум, привыкший к строгому порядку ателье и чинным банкетам, пасовал перед сумбуром частных вечеринок. Однако взгляд модельера работал бесперебойно. Его присутствие мгновенно заметили дамы, следящие за модой. На одной из них Биркин узнал шелковый платок из своей прошлогодней коллекции, а на другой платье с недавнего показа. Эти маленькие триумфы его мастерства среди общего хаоса были единственным, что примиряло его с шумом этого вечера. Гена возник из толпы так же стремительно, как и исчез. Его высокий, точеный силуэт и безупречно уложенные каштановые волосы выделялись даже в этом изысканном собрании. Оливковый костюм, сшитый на заказ из плотной, но податливой американской шерсти, сидел на нем как влитой. Ткань имела тот благородный бархатный блеск, который так и манил прикоснуться. Из-под жилета выглядывал острый воротник темной рубашки. Верхняя пуговица была расстегнута, добавляя образу министерского чина нотку вальяжной свободы и итальянского шика. — Раф, она здесь. Ты готов? — прошептал он, склонившись к самому уху друга. Биркин вздрогнул. Сначала от тяжелой ладони Гены на плече, а теперь от этой новости, прозвучавшей как затвор фотоаппарата. Шум в гостиной не смолк, но пространство вокруг Рафаила вдруг предательски сузилось, выкачивая кислород. Стало невыносимо душно. Он неуверенным жестом оттянул узел галстука, который вдруг превратился в удавку. — Я сомневаюсь, Гена. Может, не сейчас? — Не ссы, Биркин! — задорно, почти по-мальчишески отозвался Рокотов. Подхватив удивлённого Рафаила под локоть, он властно увлек его за собой в другой конец квартиры, туда, где у рояля царило особенное оживление. Маргарита Ардова показалась не сразу. Ее фигуру то и дело перекрывали пары в танце и снующие официанты с подносами. Раф ловил ее образ фрагментами: изгиб шеи, поворот головы, тонкое запястье. Каждый раз, когда ему удавалось зафиксировать ее взгляд в этом хаосе, он делал судорожный, облегченный вдох. Как истинный творец моды, Биркин первым делом изучил её образ. На Маргарите была воздушная шёлковая блуза глубокого жемчужно-серого цвета, который деликатно подсвечивал её кожу, не отвлекая внимания от лица. Белые брюки палаццо из тяжелого крепа струились до самого пола, визуально превращая её силуэт в бесконечную вертикаль. Но центром всей композиции, её живым сердцем, была наброшенная на плечи шаль густого, тёмно-вишнёвого оттенка. Пока они приближались, Рафаил, забыв о светских приличиях, жадно вглядывался в это текстильное совершенство. Его намётанный глаз оценил сложное, почти ювелирное плетение нитей и то, как благородно вишнёвый пигмент играет в свете люстр, переходя от цвета спелой ягоды к почти чёрному в складках. Эта шаль не просто дополняла образ — она ставила в нём финальную, властную точку, связывая холодный блеск жемчужного шёлка и стерильную белизну брюк в единую, драматичную симфонию. Раф почувствовал почти физическое наслаждение от того, как точно этот цвет гармонировал с её тёмными волосами и какой правильный, «дорогой» объём создавала ткань на её хрупких плечах. От его взора не ускользнули и мелкие, такие нужные детали, которые дополняли и украшали любой, даже самый простой образ. Тонкий белый пояс, подчеркивал талию, нить жемчуга на шее перекликалась с рубашкой и небольшими серьгами из жемчуга того же оттенка, что и колье. Свет идеально падал на её ключицы, делая их похожими на хрупкий фарфор. Она казалась Рафаилу видением, случайно забредшим на этот шумный праздник жизни. Образ был бы примитивным и довольно лаконичным, по простому скучным, если бы не эта шаль, которую явно хранили и носили с особой заботой и любовью. Биркин ценил такое отношение к качественным вещам, это сразу выделялось. — Здравствуй, Ритуля! — Гена подошел к ней с непринужденной грацией хозяина положения. Он коснулся губами её щеки и что-то интимно зашептал на ухо. — Душа моя, ты сегодня само воплощение парижской весны! — Он театрально развел руками, словно представляя ее невидимому залу. — Не думала, Гена, что и ты почтишь нас своим присутствием, — она едва заметно улыбнулась одними уголками губ, и в этой улыбке сквозила усталость пополам с нежностью. — Я не мог пропустить такое веселье, ты же знаешь мою слабость к прекрасному и запретному. — И как же тебя ещё из министерства не уволили, дорогой мой, за такую-то слабость? Гена мягко приобнял женщину за плечи, задев шаль и пара тихо рассмеялась. Завязалась легкая, ни к чему не обязывающая беседа. Биркин, прячась за широким плечом Рокотова, наблюдал, как преображается Марго. С приходом Гены ее лицо, до этого застывшее в маске вежливой отстраненности, вдруг ожило. Глаза заблестели, а в голосе прорезались живые нотки. Бесконечные разговоры и липкое внимание толпы истощили ее, и в старом друге она нашла долгожданную опору, островок уюта в этом бушующем море богемы. — Ах, позволь представить тебе человека, который видит мир в линиях и силуэтах, — Рокотов сделал приглашающий жест, наконец выводя друга из тени. — Ведущий кутюрье ЦДМ и мой близкий соратник — Рафаил Биркин. Наш главный инквизитор от моды. Он всерьез утверждает, Рита, что твое пение единственный источник его вдохновения, и что именно твой голос спас его последнюю коллекцию от творческого краха! Маргарита плавно перевела взгляд на Рафаила. Ее глаза, густого зелёного оттенка, в полумраке гостиной казались темными и бездонными, как лесные омуты. В ее манере смотреть было нечто колдовское, почти запретное. Этот взгляд не просто скользил по поверхности, он проникал под кожу, переворачивая всё естество. Они замерли друг против друга. Многоголосый гул квартиры Лидии внезапно стал глухим и ватным, будто кто-то невидимый резко выкрутил регулятор громкости на старом приемнике. Биркин едва заметно склонил голову, и линзы его очков в золотой оправе поймали блик от люстры, скрыв его собственные глаза и их шальной блеск. Он не улыбался. Для него сейчас перестали существовать и вальяжный Гена, и звон вилок о фарфор, и навязчивый запах чужих духов. Осталась только она — Маргарита Ардова. Вблизи её красота оказалась еще более болезненной и совершенной, чем в свете рампы. В ней чувствовалась порода, отточенная годами дисциплины и одиночества. Он чувствовал и видел идеальный монумент и уже представлял, как искусно на ней будет смотреться недавно приобретённая ткань синего оттенка. — Рафаил Самуилович? — ее голос даже в простой беседе сохранял ту самую бархатистую глубину, которая сводила его с ума на пластинках. — Я наслышана о вашем мастерстве и пугающем перфекционизме. Говорят, в вашем ателье манекенщицы живут по уставу строже армейского. Неужели это правда? — Врут, Маргарита Львовна, — ответил Рафаил, и его голос, вопреки внутреннему трепету, прозвучал удивительно твердо и сухо. — Это не более чем дисциплина, необходимая для рождения красоты. Но слухи, как видите, уже успели записать меня в тираны. Троица рассмеялась, а Рафаил не сводил с нее глаз. В том, как она произнесла его имя, в этом легком прищуре и улыбке он уловил нечто важное. Она знала его и дело тут не в протекции Гены. Маргарита явно следила за его работой задолго до этой встречи, и это осознание обожгло его сильнее, чем терпкое вино или крепкий коньяк. Она узнала в нём родственную душу, такого же фанатика, запертого в золотой клетке собственного таланта. Вечер продолжал бурлить, постепенно переходя от светской беседы к искренней исповеди, а музыка стала громче здравого смысла. Дым смешался с ароматом дорогих духов и жареного миндаля. Кто-то открыл окно, и большая часть гостей прильнула к свежему воздуху. Камерный оркестр сменил ритм на более тягучий, ленивый блюз, и пары на паркете двигались медленно, как мухи в густом сиропе. Кто-то из поэтов уже декламировал свои стихи в углу, перекрывая звон пустых бутылок, а на кухне слышался заливистый смех. Там «свои» делились театральными сплетнями, которые никогда не попадут в газеты. Рафаил в этот вечер напоминал спутник, привязанный к орбите своей планеты. Даже когда Рокотов уводил его к фуршетному столу или, когда старые знакомые пытались вовлечь его в обсуждение новой постановки, Биркин неизменно возвращался к Маргарите. Он ловил моменты, чтобы подать ей бокал воды, поправить упавшую с плеча шаль или просто встать рядом, чувствуя исходящее от неё тепло и слабый аромат акации. Его взгляд, обычно холодный и оценивающий, теперь был прикован к ней с искренним вниманием и увлечением. Он неосознанно боялся, что в этом суматошном празднике она может раствориться, как мираж. Марго принимала его присутствие и скромную обходительность с мягкой, едва уловимой благосклонностью. Она позволяла ему быть рядом, иногда касаясь его рукава в середине фразы, и это мимолетное движение отзывалось в Рафаиле истомой. Суета вокруг них, все эти вскрики, тосты, хлопки открываемого шампанского, казалась лишь фоновым шумом, не способным нарушить их странное и внезапное понимание. Через час, когда вечер начал неизбежно клониться к финалу и первые гости потянулись в прихожую к вешалкам, Гена, проявив чудеса дипломатии, вновь возник рядом. Он вовремя уловил тот момент, когда взгляд Маргариты стал всё чаще задерживаться на дверях. Рокотов выглядел всё так же безупречно, лишь волосы чуть растрепались от активной жестикуляции, а на щеках проступил разгорячённый румянец, как следствие нескольких бокалов шампанского и азартных споров. — Ритуля, душа моя, — Гена мягко улыбнулся, и в его глазах блеснул лукавый огонек. — Вижу, ты уже одной ногой на пороге. И я тут подумал, что Рафу ведь в ту же сторону. Позволь ему проводить тебя? Ночь сегодня такая, что грех запираться в душном такси, да и приличное сопровождение тебе не помешает. Рафаил прекрасный спутник, особенно когда не сетует на правительство и бесконечные творческие кризисы. — Ну, спасибо, Гена, — саркастично протянул Раф, криво усмехнувшись. — И в чём же я не прав, м? — Гена, по-мальчишески дурачась, навалился на друга всем телом и весело потрепал его по идеальной укладке. Биркин неуверенно рассмеялся, пытаясь выпутаться из цепких и сильных рук Рокотова. Двое взрослых, влиятельных мужчин, превратились в школьных приятелей. Эта сцена выглядела настолько несуразно и живо на фоне чопорного интерьера, что Маргарита не выдержала. Она смотрела на них, и в её взгляде, до этого усталом и сонном, промелькнуло искреннее, почти детское веселье. Когда они наконец успокоились и Рафаил, выпрямившись, принялся судорожно поправлять пиджак, возвращая себе облик серьезного мастера, Марго заговорила. Её голос звучал мягко, с легкой долей кокетства, скрытого за вежливостью: — Рафаил Самуилович, я меньше всего хотела бы обременять вас долгой прогулкой. Вы человек дела, а я, боюсь, лишь отвлеку вас от важных дел… — Маргарита Львовна, даже не думайте об этом! — поспешно перебил её Рафаил, и в его голосе промелькнула пылкость. — Я почту за честь проводить такую известную артистку, как вы. В конце концов, ночной город лучшее место для размышлений, особенно в такой компании. Маргарита чуть склонила голову, и вишневая шаль мягко соскользнула с её плеча, обнажая изящную линию шеи. — В таком случае, — она едва заметно улыбнулась, — я буду искренне рада, если вы составите мне компанию. В прихожей Рафаил принял из рук гардеробщика её жакет, выполненный из того же тяжелого белого крепа, что и брюки. Помогая Маргарите одеться, он едва касался материала кончиками пальцев, словно боялся нарушить безупречную геометрию кроя или оставить след на ослепительно светлой ткани. Но когда в его руки наконец попала шаль, мир вокруг снова замедлился. Тёмно-вишнёвые складки переливались в его ладонях, подобно выдержанному вину, налитому в хрусталь. Рафаил замер, заворожённый глубиной цвета и сложностью этнического плетения, которое вблизи казалось ещё более искусным. Биркин совершенно забыл о приличиях, о застывшем в дверях Гене и о том, что хозяйка этой вещи ждёт его помощи. Он стоял, сжимая в руках эту мягкую, живую тяжесть, и в его голове уже рождались эскизы, вдохновлённые этим случайным тактильным откровением. Маргарита негромко кашлянула, возвращая его в реальность, и изящно протянула руку. Рафаил поднял на неё взгляд, не сразу сообразив, чего она хочет. Он всё ещё был там, в переплетениях вишнёвых нитей. — Ох, простите меня! — спохватившись, пробормотал он и поспешно передал ей шаль, чувствуя, как кожа всё ещё хранит ощущение её мягкой фактуры. Маргарита таинственно улыбнулась уголком губ, и в этом пристальном взгляде Рафаил прочёл снисходительное понимание. Повернувшись к зеркалу в прихожей, она привычным, отточенным движением накинула шаль на шею, эффектно перекрыв жемчужное ожерелье и разбавив стерильную белизну костюма глубоким, драматичным цветом. Биркин наблюдал за каждым её жестом, словно за сакральным действием. Его взгляд, ставший вдруг острым и жадным, обвёл её силуэт. Рафаил видел, как идеально легли бы на эти аристократичные запястья массивные золотые браслеты, как выигрышно подчеркнули бы её бёдра брюки-клёш с высокой талией или летящее платье с открытой спиной и завязками на шее. Он уже «одевал» её в своём воображении, создавая симфонию, достойную этой пугающей и манящей грации. Когда Маргарита обернулась, полностью готовая к выходу, Рафаил молчаливо опустил взгляд, скрывая своё смятение. Он шагнул к двери и, придержав её, пропустил женщину вперёд, в прохладу московской ночи. Пока Биркин только «одевал» Ардову в своих мыслях, но кто знает куда уйдут его мечтания после ночной прогулки… 22:45. Бульварное кольцо. Они шли неспешно, и сухой стук каблуков Маргариты мерно отсчитывал ритм по гранитным плитам тротуара. Ночная Москва в мае была наполнена дурманящими ароматами, от которых кружилась голова. Белые свечи многочисленных каштанов, застывшие в неподвижном воздухе, источали тонкое, едва уловимое благоухание, а тяжелые, влажные гроздья сирени свешивались через чугунные ограды, заполняя аллеи Бульварного кольца густым, почти осязаемым шлейфом. — Вы молчите, Рафаил Самуилович, — Маргарита первой нарушила тишину. Она шла легко, едва касаясь земли, и посматривала на него прямо, с легким, едва уловимым вызовом. — Неужели мой сегодняшний образ не прошел ваш строгий ценз? Биркин медленно поправил очки на переносице, и в стеклах отразились болезненно-желтые огни уличных фонарей. — Напротив, Маргарита Львовна. Я просто пытаюсь разгадать тайну вашего гардероба. Где вы нашли шаль такого редкого плетения? Он коротко улыбнулся, и Маргарита ответила ему неожиданно открытой, сияющей улыбкой, которая вмиг стерла с её лица заученную маску примы Большого театра. Вопрос о происхождении вещи повис в воздухе, оставшись без ответа. Она и сама не могла вспомнить, откуда в её жизни взялась эта шаль. То ли она годами пылилась в бабушкином сундуке среди обрывков кружев и старых писем, то ли была случайно куплена на одном из блошиных рынков Франции в редкий час заграничных гастролей. До этого момента Маргарита не придавала ей значения, считая лишь удачным дополнением к костюму, но теперь всё изменилось. Живой, почти рабочий интерес Рафаила именно к этой детали гардероба показался ей необычайно занимательным. В этом мужчине, с его безупречной осанкой и внимательным взглядом, было нечто завораживающее и странно родное. Ей чудилось, будто его душа скроена из той же материи, из тех же тонких переживаний, скрытых драм и вечного поиска совершенства, что и её собственная. Маргарита не сомневалась: о чем бы она ни заговорила сейчас — будь то архитектура старой Москвы, тонкости оперных партитур или ускользающая красота поэзии — Рафаил подхватит любую тему с той же легкостью, с какой он касался ткани. С ним было удивительно спокойно, словно их связывало давнее, прочное знакомство. Будто они уже были близки в какой-то иной жизни, но расстались по неведомой причине, чтобы теперь, в этих майских сумерках, встретиться вновь. Воздух заметно остывал, становясь прозрачным и колким, а в неверном свете редких фонарей тени деревьев ложились на асфальт причудливыми, почти театральными декорациями. Рафаил шел чуть поодаль, безупречно выдерживая ту деликатную дистанцию, которая отделяет навязчивое присутствие от истинной галантности. Однако его взгляд охотника за ускользающей красотой неотступно следовал за ней, фиксируя каждое мимолетное движение. Едва заметный поворот головы, горделивый разворот плеч и тяжелое, ритмичное колыхание крепа при каждом её шаге. Биркину было бесконечно интересно всё, что составляло мир этой женщины, всё, что могло её волновать или радовать, но он панически боялся нарушить хрупкое равновесие этой прогулки. Рафаилу стоило колоссальных усилий держать себя в узде, подавляя профессиональный азарт. Он заставлял себя молчать, лишь бы не выдать своей одержимости, не спугнуть её и не утомить Марго сложным, вечно ищущим изъяны нравом. В этой тишине, нарушаемой лишь стуком каблуков, он учился видеть в ней не только идеальный силуэт, но и живую душу, столь же глубокую и непостижимую, как сама московская ночь. — Вам не стоило утруждать себя, Рафаил Самуилович, — негромко произнесла Маргарита, плотнее кутаясь в вишневую шаль, защищаясь от ночной прохлады. — Я давно привыкла возвращаться одна. Знаете, в тишине после спектакля или шумного приема есть своя особая прелесть. — Признаться, я и сам искал повод поскорее покинуть этот праздник жизни, — отозвался Биркин, и в его обычно бесстрастном голосе проскользнула искренность. — Так что я лишь корыстно воспользовался случаем. Надеюсь, мое присутствие не слишком грубо нарушает ваше право на одиночество? — Ну что вы, Рафаил Самуилович! — она обернулась к нему, и в её голосе послышалась мягкая, почти испуганная поспешность. — Я лишь боялась, что отягощаю вас. С творческим человеком всегда приятно разделить путь. Особенно с таким, как вы… Признаться, я не слишком осведомлена в тонкостях работы Центрального Дома Моделей, но ваши работы… они говорят сами за себя. Уверена, любая женщина в этом городе сочла бы за высшую милость просто оказаться в списке ваших знакомых. Она замолчала, и в этой внезапной паузе, пропитанной ароматом цветущей сирени и далеким гулом засыпающей Москвы, Рафаил отчетливо ощутил, как между ними натягивается тонкая нить понимания. Рафаил остановился, заставив и Маргариту замедлить шаг. Он посмотрел на неё не как модельер на манекен, а как человек, который после долгих поисков наконец нашел недостающий фрагмент сложной мозаики. Свет фонаря выхватил графичный силуэт её короткой стрижки, и в этот момент она показалась ему еще более неземной, чем на обложке той пластинки, которую он тайно слушал в пустых залах ЦДМ, когда город погружался в сон. — «Любая женщина», Маргарита Львовна, слишком широкое понятие, — произнес он, и в его голосе зазвучала бархатистая, почти интимная глубина. — Меня мало заботит мнение «любой». Но если вы позволите мне надеяться, что этот путь не закончится у вашего подъезда... Если эта случайная прогулка станет чем-то большим, чем просто вежливым жестом... Маргарита ушла немного вперёд, скрывая алеющие щёки в тени раскидистого каштана, чьи ветви низко склонялись к тротуару. Она глубоко вдохнула прохладный воздух, пропитанный густыми, почти хмельными ароматами майской ночи. Глупая улыбка отказывалась сходить с её смущённого лица. Тонкими пальцами она осторожно притянула к себе одну из белых «свечей» и поднесла её к лицу. Аромат был настолько родным и упоительным, что женщина прикрыла глаза, отдаваясь этому мимолётному наслаждению. — Ах, как же я люблю это время! — негромко произнесла она, не открывая глаз. — Цветущие каштаны, эти живые огни в темноте, сирень. Моя любимая пора в Москве… — Маргарита еще раз вдохнула запах цветов и, словно очнувшись, постаралась скрыть улыбку. — Простите, я, кажется, ударилась в излишнюю поэзию. В блёклом уличном свете её облик обрел странное, почти мистическое сияние. Белый костюм из тяжелого крепа словно подсвечивался изнутри, превращая её фигуру в яркое пятно на фоне ночной зелени и подчеркивая мягкий овал лица. — Прошу вас, продолжайте, — почти шепотом отозвался Рафаил, подавляя невольный вздох восхищения. — Из ваших уст это звучит так же естественно, как музыка. Маргарита чуть склонила голову, и длинные тени от ресниц легли на её щеки, как тонкие штрихи на эскизе. Она привыкла к пышным театральным восторгам, но этот сухой, весомый комплимент от человека, знающего толк в совершенстве, отозвался в ней иначе. В нём крылось больше честности и красоты, чем в пустых дифирамбах министров. — Вы мне льстите, — ответила она и в её голосе не было протеста, скорее легкое, приятное замешательство. — Художники всегда видят больше, чем есть на самом деле. Что вы пытаетесь разглядеть во мне, Рафаил Самуилович? — Я пытаюсь понять, — он сделал шаг ближе, и сладковатый запах каштанов смешался с тонким ароматом её духов, — как в одном человеке может уживаться такая хрупкость и такая невероятная сила. Ардова отпустила ветку и взглянула на него. Её взгляд был еще затуманен недавней грезой, но внезапный, короткий смешок Рафаила мгновенно разрушил магию момента. — Что такое? — воскликнула Марго, вскинув брови. — У вас вот здесь… пыльца, — Рафаил указал на кончик её носа. Он достал из нагрудного кармана безупречно отутюженный платок кремового цвета и протянул его женщине. Принимая его, Маргарита на долю секунды коснулась его пальцев. Мимолетный контакт отозвался в их телах волной приятного холода. С её щёк всё ещё не сошёл бледный румянец, который придавал её лицу здоровой красоты. Она аккуратно коснулась платком лица, а Рафаил, дождавшись пока она закончит, одобрительно кивнул. На светлой хлопковой ткани отпечатались несколько оранжевых пятнышек пыльцы. Когда платок вернулся в его карман, они двинулись дальше, но тишина между ними теперь стала другой, менее официальной. Они свернули на тенистую аллею, где свет фонарей едва пробивался сквозь густую листву, создавая на асфальте причудливую мозаику из пятен и теней. Их беседа продолжалась в спокойной, незамысловатой манере. — Как он может называть вас Ритой, когда вам дано столь чарующее имя Маргарита? — искренне поинтересовался Рафаил. В его голосе прозвучало возмущение человека, который не терпел нарушения гармонии. — Это всё равно что называть драгоценный камень простым булыжником. Маргарита негромко рассмеялась, и этот звук, чистый и легкий, заглушил шелест листвы над их головами. — Это пошло ещё с моего первого сезона в Большом, — ответила она, и в её интонациях проскользнула ностальгия. — Мы пересеклись с ним совершенно случайно на каком-то приеме. Гена тогда только заступил на пост заместителя министра и, честно говоря, ещё ничего особо важного из себя не представлял. Обычный амбициозный чиновник с искрой в глазах. Именно тогда он впервые назвал меня Ритой, а потом и Ритулей. Знаете, так меня называет только он один, и я, пожалуй, единственная, кто ему это прощает. Женщина расплылась в тёплой, обезоруживающей улыбке и посмотрела куда-то вдаль. Там, в конце аллеи, виднелись раскидистые кроны старой сирени, чьи белые и фиолетовые соцветия под холодным светом луны, поблёскивали от ночной росы. Рафаил молчал, завороженный этой внезапной переменой. В её словах о Рокотове не было кокетства, лишь глубокая, проверенная годами привязанность, которая связывала этих двух людей, погружённых в театральную жизнь, крепче любых официальных бумаг. Раф почувствовал укол не мужской, а скорее творческой ревности. Ему тоже хотелось иметь право на свою, особую интонацию в разговоре с этой женщиной. Они миновали величественный фасад драматического театра имени Пушкина, и вскоре из ночной тени, словно проявленный на фотобумаге снимок, возник дом Ардовой. Невысокое шестиэтажное здание в стиле модерн хранило на себе печать былого благородства. Текучие линии фасада и лепные украшения казались в полумраке застывшими волнами. На первом этаже затаились темные витрины гастронома и булочной, от которых всё еще веяло едва уловимым духом сдобного теста. Здесь, в глубине престижного переулка, Москва окончательно утратила свой грохот, оставив их в звенящей пустоте, нарушаемой лишь эхом собственных шагов. Пройдя в высокие кованые ворота, чьи железные прутья напоминали копья стражей, они остановились у крыльца третьего подъезда. Внутри, за массивной дубовой дверью сиротливо теплилась тусклая лампа. Её желтоватый свет едва дотягивался до ступеней крыльца. Маргарита обернулась, и этот скудный луч мгновенно очертил её хрупкий силуэт тонким золотистым контуром. Вишневая шаль в таком освещении утратила свой сочный оттенок, став густой и темной, словно запекшаяся кровь на старинном холсте. — Вот мы и пришли, Рафаил Самуилович, — почти шепотом произнесла она, и её голос мягко растворился в прохладном воздухе двора. — Благодарю вас за то, что не дали мне раствориться в этой ночи в одиночестве. Биркин замер. Ему отчаянно, до физической боли не хотелось, чтобы этот вечер оборвался сухим кивком и глухим стуком захлопнувшейся двери. Он осторожно взял её холодную, тонкую руку, с едва ощутимым пульсом на запястье и запечатлел на ней почти невесомый, благоговейный поцелуй. — Одиночество такой женщине, как вы, решительно не к лицу, — ответил он, удерживая её пальцы в своей ладони чуть дольше, чем того позволяли строгие приличия советского времени. — Я буду жить ожиданием нашей новой встречи. И надеюсь, она случится гораздо раньше, чем отцветут эти каштаны. Маргарита не отняла руки. Она пристально посмотрела ему в глаза, и в её зрачках снова вспыхнуло то самое колдовское лукавство, которое незримым шлейфом тянулось за ними весь вечер. Ардова медленно потянулась к своей шали, и Рафаил невольно затаил дыхание, готовый к любому жесту, к любому откровению. Но она лишь поправила край тяжелой ткани, мимолетным касанием оставив на его ладони едва уловимый аромат своих духов. Сложный, многослойный аккорд из дорогой пудры, ночной акации и чего-то тревожно-сладкого, напоминающего запах увядающих цветов в театральной гримерке. Этот аромат был обещанием и одновременно предостережением. Маргарита слегка наклонила голову, и тень от её коротких волос легла на скулы, делая её лицо похожим на маску из античной трагедии. — Гена был прав, — признался Биркин, и в его голосе прозвучало редкое смирение. — Всю эту неделю, слушая ваш голос, я пытался укротить ткань, которая упорно не желала мне подчиняться. Но ваши песни стали для меня проводником. Коллекция спасена, и теперь каждый новый набросок ложится на бумагу с первого раза. Вы стали моим спасением именно тогда, когда мне казалось, что источник внутри окончательно иссяк. Он сделал осторожный шаг, еще больше сокращая дистанцию. Теперь они вдвоем ютились на тесном пространстве крыльца, окутанные тусклым, лимонным светом лампы, который мягко обволакивал их фигуры. Маргарита почти физически ощущала, как участился его пульс и как едва заметно, от волнения, дрогнули его широкие плечи. Рафаил был ощутимо выше, хотя на каблуках это не было столь явно. Маргарите всё же приходилось смотреть на него снизу-вверх, чувствуя себя странно беззащитной под этим пристальным взглядом. — Вы стали моей музой еще до того, как мы обменялись первым словом, — продолжал он, понизив голос до доверительного шепота. — Я хочу создать с вами нечто общее. Не просто гардероб, а целую историю, запечатленную во всевозможных тканях. Театральную коллекцию, которая станет достойным обрамлением вашего дара. Биркин замолчал, вглядываясь в её черты с той обезоруживающей нежностью и надеждой, которые он так тщательно скрывал от посторонних глаз. — Скажите, Маргарита... Готовы ли вы рискнуть своим драгоценным одиночеством ради этого замысла? Чтобы мы вместе сотворили то, чего этот город еще не видел. Я хочу сделать это для вас и только с вами. — Знаете, Рафаил, называйте меня просто Марго, — они перешли на «ты» так естественно, что даже не сразу осознали это. — А насчет коллекции... мне бесконечно нравится эта идея. Если я смогу быть полезной вашему вдохновению, то с радостью стану частью этой великолепной авантюры. И пусть вся Европа захлебнется от зависти к вашему таланту! Маргарита вновь рассмеялась и положила ладонь на предплечье Рафаила. Тонкие пальцы ощутили благородную, чуть шероховатую фактуру дорогой шерсти. Дрожь, бившая Биркина мгновение назад, бесследно исчезла, сменившись томительным, трепетным жаром. Он бросил короткий взгляд на её руку, а затем вновь заглянул в её лицо. Искренность этого человека, его внезапные откровения вызывали в сердце Ардовой забытое, почти девичье смятение. Она привыкла к комплиментам, но не к такому обнаженному обожанию. Не зная, как реагировать на подлинные чувства, она инстинктивно прибегла к защите, которую знала лучше всего, к актерской игре. Ей было проще превратить этот момент в изящную мизансцену, в одну из тех безупречных концовок, которыми она одаривала редких кавалеров у своего подъезда. Она медленно провела ладонью по его рукаву, в очередной раз отмечая безупречный крой и стиль ведущего модельера страны. Затем, поддавшись внезапному порыву, Маргарита приподнялась на носочки и запечатлела на его щеке мимолетный, едва уловимый поцелуй. Она и сама не могла бы объяснить этот жест, ведь прекрасно видела обручальное кольцо на его пальце. На душе вдруг стало странно и зыбко. Марго почувствовала себя маленькой девочкой, совершающей нечто запретное. Ей почудилось, будто из каждой тени за ними наблюдают невидимые объективы журналистов, жаждущих опорочить безупречную репутацию примы Большого театра. Поспешно убрав руку, она отступила к массивной двери и взялась за тяжелую бронзовую ручку, но в последний момент обернулась. — В эти выходные я совершенно свободна, Рафаил. — Прошу, Марго... зови меня просто Раф, — он достал из нагрудного кармана визитку с адресом ЦДМ. Голос его слегка дрогнул. — Приходи завтра. Я буду ждать тебя. Она приняла карточку, одарив его на прощание таинственной улыбкой с долей кокетства. Тяжелая дверь с глухим, натруженным вздохом открылась и тут же сомкнулась за её спиной, оставив Биркина в звенящей пустоте переулка. Он стоял неподвижно, завороженно глядя сквозь мутные стекла на то, как её весомый силуэт медленно поднимается по лестнице, пока не растворяется в темноте верхних этажей. В его воображении уже рождались линии нового платья, такого же неуловимого, рокового и опасного, как эта ночь или сама Кармен.

«Он был печальный и серьёзный: он вернулся к жене...»