С тобой хорошо — мой дом там, где Светло

Рудбой проснулся первым. Это случилось задолго до того, как первые солнечные лучи, пробившись сквозь неплотные шторы их небольшого, но уютного отеля в центре Берлина, коснулись края кровати. Он проснулся от тишины. От той особенной, ни с чем не сравнимой тишины, когда мир за окном ещё не проснулся, когда где-то далеко, на кухне первого этажа, возможно, уже гремит посудой сердитый повар, но сюда, в их номер, звуки доходят приглушёнными, будто через вату. Евстигнеев не шевелился. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на спящего рядом Ванечку. Светлые, давно не крашеные корни его собственных волос уже давали о себе знать, но он лениво подумал, что всё это может подождать. Важнее было другое. Намного важнее. Светло спал, раскинув тёмные, чуть вьющиеся волосы по подушке. Очки в аккуратной оправе, которые делали его лицо таким уязвимо-красивым, лежали на прикроватной тумбочке. Без них он выглядел моложе, беззащитнее. Длинные ресницы отбрасывали крошечные тени на его щёки. Рот был чуть приоткрыт, дыхание — ровным и спокойным. «Господи, — подумал Рудбой, чувствуя, как привычно и сладко сжимается что-то в груди. — Ну как ты такой?» Воспоминания о том, как всё начиналось, нахлынули внезапно, как тёплая волна. Тот самый стрим Замая. Двадцать третий год. Кажется, целая вечность назад. Тогда, сидя перед компьютером с трансляцией, они даже не могли представить, к чему приведёт добрая (или хитрая?) воля случая и Андрея. До этого они были просто двумя незнакомцами, рэперами, которые иногда виделись на тусовках, обменивались парой фраз и расходились. Узнавали про друг друга через общих знакомых и интернет. А внутри у Рудбоя уже тогда всё переворачивалось, когда Ваня Светло попадал в поле его зрения. Он отмахивался от этого чувства, зарывал его поглубже. «Это просто симпатия, не больше», — убеждал он себя, встречаясь с девушками, отвлекаясь на работу, на бесконечные съёмки и концерты. Но сердцу не прикажешь. Каждый раз, когда он видел улыбку Фаллена, слышал его голос, а особенно когда они оказывались в одном помещении, его тянуло к нему, как магнитом. Ванечка потом признался, что тоже боялся. Боялся показаться навязчивым, боялся насмешки, отказа. Он тоже старался не думать, отказываясь от своих желаний и чувств, которые никогда никому не показывал. И тот стрим… Замай тогда, со своей фирменной прямотой, словно включил свет в тёмной комнате. Неловко, резко, но это было нужно. После эфира разъехались. Потом созвонились. Говорили долго, почти до утра. Сначала оправдывались, потом смеялись над своей же глупостью, потом молчали в трубку, слыша дыхание друг друга. И тогда, собрав всю смелость в кулак, Рудбой сказал: — Я не хочу больше врать. Ни тебе, ни себе. Я… Я думаю о тебе. Давно. Постоянно. Повисла тишина, такая долгая, что Евстигнеев уже приготовился услышать отказ. Но Ваня Светло выдохнул в трубку так, будто сбросил с плеч невероятный груз: — Дядь, ты даже не представляешь, как долго я ждал этих слов. С того момента прошло почти два с половиной года. Два с половиной года, которые Рудбой называл про себя «книгой счастья». Он и раньше думал, что знает, что такое любовь, но только теперь понял: всё, что было до — только тени, намёки. Настоящая любовь пахнет терпким одеколоном Вани, его тёплой кожей, когда они засыпают в обнимку, и звучит тихим, нежным шёпотом. «Я однолюб, — знал Евстигнеев. — И я нашёл своего человека». Он осторожно, боясь разбудить, коснулся губами плеча Ванечки. Кожа была прохладной и гладкой. Фаллен пошевелился во сне, причмокнул губами и инстинктивно придвинулся ближе, уткнувшись носом в грудь Ваньки. Евстигнеев улыбнулся своей тёплой, чуть кривой улыбкой, которую никто не видел. Только он. И обнял крепче. Сегодня был первый день их настоящего, давно обещанного себе отпуска. Они долго планировали вырваться из Белграда. Две недели в Берлине. Только вдвоём. Никаких съёмок, никакой работы, никаких «нужно». Только весна, любимый человек и свобода. Он закрыл глаза, вдыхая знакомый запах, и позволил себе провалиться обратно в сон, но уже с улыбкой на губах.

***

Проснулись они ближе к полудню. Солнце уже было высоко, и их номер заливал яркий, по-весеннему радостный свет. Светло сел на кровати, растрёпанный, щурясь без очков и на ощупь ища их на тумбочке. — Доброе утро, — сказал Рудбой, уже успевший принять душ и стоявший в дверях ванной с полотенцем на плече. Его белые волосы, всё ещё влажные, темнели у корней, лицо было немного влажным. Серьги-кольца в ушах блеснули в луче света. Фаллен наконец нацепил очки, сфокусировал взгляд и улыбнулся той самой милой, чуть застенчивой улыбкой, от которой у Рудбоя всегда подкашивались колени. — Привет. Как спалось? — Лучше не бывает, — Ванька подошёл и, наклонившись, поцеловал его в макушку. — Особенно когда кое-кто прижимается во сне. — Фу, какой пафос с утра, — фыркнул Фаллен, но его глаза сияли. Он потянулся, хрустнув позвоночником. — Ладно, планы на сегодня? Мои часы внутреннего туриста говорят, что мы должны немедленно найти где-нибудь брецель и хороший кофе. — Твои внутренние часы — это всегда про еду, — засмеялся Рудбой. — Но я не против. Давай сделаем так: завтрак в том маленьком кафе на набережной, где мы вчера вечером пили глинтвейн, а потом… потом просто пойдём гулять. Туда, куда глаза глядят. Хочешь — возьмём напрокат велосипеды? — Хочу, — кивнул Ваня. — Но сначала кофе. Твой любимый американо и что-нибудь невероятно вредное и слоёное. Одевались они без спешки, перебрасываясь лёгкими фразами. Естигнеев надел свободную чёрную футболку, которая выгодно обтягивала его широкие плечи и грудь, открывая татуировки на руках и частично на ключицах. Фаллен — свитер, который достаточно мягким и плюшевым, и джинсы. Перед выходом Рудбой взял свою любимую камеру. — Опять будешь меня отовсюду вылавливать? — спросил Светло, поправляя причёску в зеркале прихожей. — Обязательно, — спокойно ответил Рудбой. — Иди сюда. Он жестом подозвал его к себе, встал у окна, где свет падал мягко, рассеянно. — Ну что, Ванечка-конфеточка, улыбнись так, как будто я тебе только что сказал, что на ужин будет пицца с ананасами. — Ты чудовище, — рассмеялся Фаллен, но послушно встал в кадр. Его тёмные волосы чуть вились на концах, очки блеснули, а губы растянулись в искренней, чуть лукавой улыбке. Щёлк. Рудбой опустил камеру и, не глядя на дисплей, сказал: — Будет шедевр. Я чувствую.

* * *

Берлин встречал их прохладным, но уже совсем не зимним ветром с Шпрее. Небо было высоким, голубовато-серым, с редкими, пушистыми облаками. Город пах весной: сырой землёй, первыми цветами на клумбах, кофе и выпечкой из сотен уличных кафе. Они шли, взявшись за руки. Не таясь, не оглядываясь. Это было их правило: никакого стеснения. В России они бы ловили на себе косые взгляды, но здесь, в Берлине, огромном и толерантном, они были просто двумя парнями, которые любят друг друга. Рудбой сжимал ладонь Светло, чувствуя костяшки его пальцев, и наслаждался этим простым, таким ценным ощущением — «мы вместе». Кафе «Der kleine Hunger» оказалось именно таким, как они любили: крошечным, с чистыми мраморными столиками, пахнущим шоколадом и ванилью. Они сели у окна. Рудбой заказал два американо и огромный брецель с сырным соусом. Фаллен — яблочный штрудель с шариком ванильного мороженого. — Ты и правда собираешься это съесть? — спросил Евстигнеев, кивая на штрудель. — На завтрак? Наешься? — Мы в отпуске, Вань. Здесь всё можно, — важно сказал Светло и отломил кусочек. — Тем более сегодня мы будем много ходить. Проголодаемся — завалимся в какую-нибудь забегаловку. Рудбой смотрел, как Ванечка ест. Как аккуратно откусывает, как прикрывает глаза от удовольствия, как крошка от слоёного теста падает на свитер. Его лицо в этот момент было таким сосредоточенно-счастливым, что Рудбой снова потянулся к камере, находившейся в рюкзаке. — Перестань, — беззлобно сказал Фаллен, но не отодвинулся, позволяя запечатлеть себя с вилкой в руке. — Не-а, — ответил Рудбой, хитро улыбаясь. После завтрака они взяли велосипеды напрокат в небольшом магазинчике через дорогу. Два старых, немного скрипучих, но очень симпатичных городских, тёмно-синего цвета со светло-серыми вставками. Они покатили вдоль Шпрее. Ветер трепал белые волосы Рудбоя, выбивая их из-под небрежно нахлобученной бейсболки. Светло ехал чуть позади и в стороне, часто отставая, чтобы разглядеть какую-нибудь уличную скульптуру или группу уличных музыкантов, игравших джаз у перил моста. — Смотри! — крикнул Рудбой, резко затормозив. Он указал на небольшую лужайку у воды, где на солнце грелся огромный рыжий кот. Он возлежал на боку, выставив пушистое пузико, и с королевским видом щурился. Ванечке он напомнил Гришеньку. Евстигнеев слез с велосипеда, подошёл, присел на корточки и протянул руку. Кот, подумав секунду, величественно позволил себя погладить. Заурчал, как трактор. — Ну, привет, мурлыка, — тихо, почти шёпотом сказал Рудбой, и его голубые глаза потеплели. Он провёл пальцами по рыжей шерсти, потом прищурился и очень реалистично, с лёгкой хрипотцой выдал: — Мяу. Фаллен, прислонивший велосипед к дереву, замер. У него перехватило дыхание. Вот за что он любил его. За эти контрасты. Массивный, татуированный, ростом под метр девяносто, с серьгами и небольшой, опрятной бородой — и вот так, по-детски искренне, разговаривающий с уличным котом. — Ты самое милое существо на свете после этого кота, — выдохнул Светло, доставая свой телефон. — А ну брысь, — беззлобно огрызнулся Рудбой, но улыбнулся в камеру всё равно. Они просидели около кота минут десять, пока тот не устал от внимания и важно не ушёл в кусты. Потом снова ехали, останавливаясь у каждого красивого здания. Рудбой периодически поднимал камеру, ловя моменты: Ваня на мосту, на фоне Бранденбургских ворот, Ваня, смеющийся, когда его чуть не сбил самокатчик. — Я себя чувствую моделью для обложки, — проворчал Светло, но в его голосе не было недовольства. — Из всех журналов, я бы покупал только те, где на обложке ты, — пафосно произнёс Рудбой и тут же получил лёгкий удар в плечо. — Вечером в номере я покажу тебе несколько поз для обложек «Playboy». — Звучит неплохо, — ответил Рудбой, подмигнув. К трём часам дня они нагулялись так, что ныли икры. Бросили велосипеды у следующей станции проката, решив, что хватит на сегодня, и побрели искать обед. Забрели в уютный дворик, спрятанный от шумной улицы, где нашёлся небольшой ресторанчик с вьетнамской кухней — их общей слабостью после долгих прогулок. Они заказали фо-бо и спринг-роллы. Сидели за маленьким столиком, касаясь коленями. Рудбой достал камеру, быстро пролистал снимки на маленьком экране. — Смотри, — повернул он экран к Ванечке. Тот увидел крупный план своего лица. Солнечный свет, падающий на очки, блики в тёмных глазах, улыбка, тень от ресниц на скуле. — Красивый, — тихо сказал Рудбой, глядя не на фото, а на живого Ваню. Фаллену захотелось провалиться сквозь землю от смущения, но в этом смущении было что-то сладкое, дурманящее. Он накрыл ладонь Рудбоя, лежащую на столе, своей. — А знаешь, — сказал он, отводя взгляд. — Я иногда думаю, как хорошо, что Андрей тогда всё это замутил. Я бы никогда не решился первый. Слишком много думал о том, что ты лучше меня, что я тебе не пара, что ты найдёшь кого-то… ну, более подходящего. Рудбой резко поднял голову. Его брови сдвинулись, на лбу залегла складка. — Ванечка. Посмотри на меня. Светло поднял глаза. В глазах Рудбоя была такая сила, такая уверенность и такая нежность, что у него перехватило дыхание. — Никого. Ты слышишь? Никого лучше тебя нет и не будет. Ты — мой дом. Где бы я ни был, если ты рядом — я дома. Ты понял? Фаллен кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он просто сжал пальцы Рудбоя крепче и прошептал: — Я тебя люблю. — И я тебя люблю, — ответил Рудбой. — До Луны и обратно. Они пообедали в тишине, нарушаемой лишь звоном палочек о тарелки и приглушённой музыкой из динамиков кафе. Как говорится: «Тишина чиста и священна. Она сближает людей, потому что только те, кому комфортно друг с другом, могут сидеть молча». Вечер застал их на обзорной площадке Берлинского собора. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в розовые и лиловые тона. Город внизу сиял тысячами огней. Ветер на такой высоте был холодным, и Ваня съёжился в своём свитере. Рудбой без слов обнял его со спины, положив подбородок на плечо, и укутал с двух сторон своими ручищами. — Замёрз? — Немного, — соврал Фаллен. Ему было совсем не холодно в этом коконе. — Тогда поехали в отель. Я закажу нам глинтвейн в номер, по дороге купим чего-нибудь вредного. Посмотрим фильмец. — Опять банальности, — улыбнулся Светло, поворачивая голову так, чтобы их губы почти соприкоснулись. — Я только начинаю, — прошептал Рудбой и поцеловал его. Медленно, глубоко, так, что мир внизу перестал существовать. В отеле их ждал заказанный ещё днём ужин. Игристое вино, фрукты, сырная тарелка и те самые оладьи, которые Ваня пообещал приготовить как-нибудь сам, когда они будут в более домашних условиях. Светло сидел на кровати, скрестив ноги, в телефонной трубке раздавался голос Замая. — Привет, бандиты! — голос Замая, бодрый и слегка ироничный, разорвал тишину комнаты. — Как там мои любимые Вани? Не потеряли друг друга в большом Берлине? — Привет, Андрей, — улыбнулся Ванечка, включая громкую связь. Рудбой подсел поближе, кладя голову ему на колени, словно большой кот. — У нас всё отлично. Гуляли сегодня с Ванькой. — Золотой состав, — хмыкнул Замай. — Слушайте, вот какое дело. Вы же в Берлине до конца недели? Моя благоверная тут намекнула, что если вы не зайдёте в гости, то она обидится. А она у нас женщина серьёзная, обиды затаит. И готовит Аня, между прочим, божественно. Я, знаете ли, за её кулинарные таланты и женился. Шучу. Но не совсем. Рудбой приподнял голову, посмотрел на Ваню, молча спрашивая разрешения. Светло кивнул, его глаза загорелись интересом. — Спасибо за приглашение, Андрей, — ответил Рудбой. — Мы с удовольствием. Когда удобно? — Да хоть завтра. Аня говорит, гёдза приготовит. Вы не представляете, какой это уровень. Вы будете плакать от счастья и вкуса, клянусь Антихайпом. Фаллен рассмеялся. — Хорошо, завтра так завтра. Адрес у нас есть. Во сколько? — Давайте к семи. Вася, может, уже спать будет. Но вы его увидите, конечно. Он спросил на днях: «А где дяди Вани?» Я говорю: «В Берлине». Он обрадовался, сказал, что будет показывать вам свой новый конструктор. Строит, паршивец, башни такие, что я балдею. — Обязательно посмотрим, — тепло сказал Рудбой. Он вспомнил маленького Замаёныша по прошлым встречам — смышленого, с огромными, как у отца, шальными глазами и неуёмной энергией. — Ну всё, договорились. Завтра в семь. Ждём! Связь прервалась. — Завтра идём в гости, — улыбнулся Фаллен, запуская пальцы в спутанные волосы Рудбоя. — Завтра идём в гости, — эхом отозвался тот, прикрывая глаза от удовольствия. Его тело расслаблялось под этими невесомыми прикосновениями. — Только, Ванечка… давай сегодня будем здесь. Только мы. Вместо ответа Светло наклонился и поцеловал его в висок, затем в щёку, затем в уголок губ. Они провели этот вечер так, как умеют только двое, которые любят друг друга без остатка. Говорили ни о чём, смеялись, смотрели фильм на ноутбуке Фаллена. А когда вино в бокалах кончилось, а за окном окончательно стемнело, Рудбой мягко забрал телефон у Вани, отложил его в сторону и прошептал: — А теперь можно я просто наслажусь тобой? Ванечка довольно улыбнулся, поправил очки, которые слегка съехали на нос. — Когда-нибудь ты насмотришься на меня. — Никогда. Свет ночника отбрасывал тёплые тени на потолок. Рудбой медленно, словно изучая самую дорогую картину, провёл кончиками пальцев по лицу Вани: по линии бровей, по переносице там, где очки оставляли маленькие следы, по щекам, спустился к шее. Фаллен замер, его дыхание стало чаще. — Знаешь, — голос Рудбоя звучал тихо и хрипло, — иногда я боюсь. Боюсь, что это сон. Что я сейчас проснусь, а тебя нет. Или ты есть, но мы не вместе, и я снова боюсь подойти, сказать… — Тш-ш, не говори так, — перебил его Светло, прижимая ладонь Рудбоя к губам. — Это не сон. Я здесь. Я настоящий. — Докажи. Фаллен принял вызов, который бросил ему Евстигнеев, сдвинул очки на лоб — так они не мешали — и поцеловал его. Сначала невесомо, едва касаясь. Потом смелее, глубже, с языком. Целовал его так, словно хотел выдохнуть в него всю свою любовь, прикусывал нижнюю губу, слегка оттягивая её. Мокро и пошло. Ваня ответил. Он обхватил лицо Фаллена большими, тёплыми ладонями, пальцы с татуировками утонули в тёмных волосах на затылке. Он целовал его благоговейно, как величайшую святыню. И Светло таял в этих руках, чувствуя, как по телу разливается жар, идущий откуда-то из самого сердца, медленно стягивал евстигнеевскую футболку, оголяя торс. Рудбой в ответ схватился за резинку его пижамных штанов, крепко сжимая её в пальцах. — Покажешь мне позы из журналов для взрослых? — шептал Ванька, обжигая горячим дыханием. — Ванюш. Голос Вани, когда он произнёс эти слова, был низким, почти рычащим, с хрипотцой, которая всегда заставляла мурашки бежать по спине Фаллена. Это была та грань, за которой стирались все границы. Светло почувствовал, как низ живота скручивает тугой, горячий узел от одного только тона его голоса. — Ты хочешь, чтобы я тебе показал? — ответил он, чуть отстраняясь, чтобы посмотреть в эти бездонные, потемневшие от желания глаза. — Или ты хочешь, чтобы я тебя научил? Он провёл ладонью по обнажённой груди Рудбоя — широкой, сильной, покрытой затейливым узором татуировок, которые при тусклом свете ночника казались ожившими древними письменами. Кожа под его пальцами была горячей, напряжённой. Он чувствовал, как бьётся сердце — часто и гулко, словно в клетке. Рудбой перехватил его руку, переплёл их пальцы и, не разрывая зрительного контакта, медленно, с расстановкой поднёс ладонь Фаллена к своим губам. Поцеловал каждый палец в отдельности, кончиком языка касаясь подушечек. Нежно. Медленно. Обещающе. — Научи, — прошептал он, глядя из-под полуопущенных белых ресниц. — Я весь внимание. Это сломало какую-то последнюю преграду в Ване. В постели с Рудбоем он преображался. Потому что знал: этот огромный, татуированный мужчина доверяет ему безоговорочно. И это доверие пьянило сильнее любого вина. Футболка Ваньки давно валялась где-то на полу. Фаллен навалился на него всем телом, опрокидывая на кровать. Рудбой только усмехнулся этому порыву и позволил себя уложить, падая на спину и увлекая Светло за собой. Фаллен оказался сверху. Он сел на бёдра Евстигнеева, коленями упираясь в матрас по обе стороны от его таза, и теперь смотрел на него сверху вниз. Очки всё ещё были на лбу, и это придавало ему вид то ли рассеянного профессора, то ли порочного, падшего ангела. Тёмные, растрёпанные волосы немного спадали на глаза, губы припухли от поцелуев. — Красивый, — выдохнул Рудбой, глядя на него снизу вверх. Его руки легли на бёдра Фаллена, пальцы крепко, почти собственнически сжали мягкую ткань штанов. — Боже, какой же ты… Ванечка… — Тшш, — Светло приложил палец к его губам, затем медленно провёл им по щетинистой, колючей щеке, по шее, вниз по груди, очерчивая линии татуировки наручников. — Теперь я командую. Он наклонился и поцеловал Рудбоя в уголок губ, затем — в кадык. Евстигнеев выгнул шею, давая больше доступа, и из его горла вырвался низкий, сдавленный стон. Фаллен спустился ниже. Медленно, дразняще. Он целовал каждую татуировку на груди Рудбоя, следуя линиям рисунков языком. На ключице он провёл по её оскалу кончиком языка. На плече обхватил губами контур, прикусил кожу. Вот сложный узор, уходящий к соску — и Светло, задержав дыхание, коснулся губами маленького, твёрдого бугорка, лизнул его, услышал, как Ванька резко втянул воздух, а его бёдра непроизвольно дёрнулись вверх. — Ванечка, — это прозвучало уже как мольба. Голос Евстигнеева сел, стал ниже на октаву. — Не торопись, — прошептал Светло, поднимая голову и глядя на него маслянистыми, потемневшими глазами. — У нас вся ночь. Он стянул с себя футболку, бросив её рядом с рудбоевской. — Хочу видеть тебя, — сказал он, и в этом «хочу» было столько голода, что Фаллену стало жарко. — Полностью. Всего. Светло послушно позволил снять с себя штаны, теперь он был обнажен до нижнего белья. Снова наклонился, прижимаясь грудью к груди Рудбоя, чувствуя, как бьётся его сердце, и снова поцеловал — глубоко, влажно, зарываясь пальцами в его белые, растрёпанные волосы. Одновременно его рука скользнула вниз, между их телами, и нащупала резинку пижамных штанов Рудбоя. Фаллен не стал медлить. Он расстегнул пуговицу, стянул молнию и просунул ладонь внутрь, обхватывая то, что уже было твёрдым, горячим и нетерпеливым. — М… — Рудбой прикусил губу, его голова откинулась на подушку, обнажая длинную шею. — Да не дразни… — А я дразню, — Фаллен провёл большим пальцем по влажной головке, сжимая чуть сильнее, наслаждаясь реакцией. Рудбой выгнулся дугой, его руки вцепились в простыни. — Смотрю, как тебе хорошо. Как ты… таешь. — Ванечка, пожалуйста, — этот шёпот был хриплым, сломленным. В глазах стояла такая мольба, что Фаллен не выдержал. Он резко стянул с Рудбоя штаны вместе с бельём, бросая их на пол. Теперь Евстигнеев лежал перед ним полностью обнажённый. Кожа, покрытая узорами, мощные бёдра, сильные ноги — и его член, стоящий вертикально, пульсирующий от желания. Фаллен замер на секунду, любуясь. — Ты — произведение искусства, — с восхищением выдохнул он. — Иди сюда, — вместо ответа Рудбой протянул к нему руки, притягивая обратно. — И прекрати меня разглядывать, будто я экспонат. Он перевернул их — легко, одним движением, оказавшись сверху. Теперь его массивное тело нависало над Светло, загораживая свет ночника. Он тяжело дышал, его растрёпанные волосы падали на глаза, серьги тускло блестели в полумраке. — Мой, — сказал он, и это звучало не как просьба, а как констатация факта. — Только мой Ванечка. Он поцеловал его в шею, спускаясь ниже, покусывая ключицы, обводя языком сосок, заставляя Фаллена выгибаться и тихо постанывать. Его руки тем временем стащили с него боксеры, освобождая и его возбуждение, которое уже было болезненно твёрдым. Рудбой перехватил его запястья и приподнял их над головой, одной кистью удерживая обе руки. Вторая же его ладонь скользнула вниз, между ягодиц Фаллена, и он надавил пальцем на уже влажное от смазки отверстие — видимо, Ванечка подготовился ещё до того, как всё зашло так далеко, потому что знал, чем кончится этот вечер. — Смотри на меня, — приказал Рудбой, медленно вводя один палец внутрь. Светло закусил губу, его глаза за стеклами очков, которые успели сползти обратно на нос, блестели. — Не закрывай глаза. Я хочу видеть, как ты принимаешь меня. — Я… я всегда принимаю, — выдохнул Светло, и его бёдра сами подались навстречу, принимая палец глубже. — Весь… целиком… Рудбой добавил второй палец, растягивая, подготавливая. Движения были медленными, уверенными. Он знал тело Вани лучше, чем своё собственное. Знал, где нажать, где чуть сильнее изогнуть пальцы, чтобы Светло выгнулся дугой и застонал в голос. Как сейчас. — Пожалуйста, — прошептал Фаллен, выгибаясь навстречу его руке. — Хватит. Я готов. Я давно готов, просто… — Что? — Рудбой наклонился, касаясь губами его мокрого виска. — Просто возьми меня уже. Сильно. Горячо. Пожёстче. Как ты умеешь. Это было разрешением. Рудбой убрал пальцы, наклонился к тумбочке, где лежал тюбик смазки и презерватив. Пальцы слегка дрожали — от нетерпения, от желания, которое почти затмевало рассудок. Но он взял себя в руки. Надел защиту, обильно смазал себя и снова навис над Фалленом, глядя ему в глаза. — Ты уверен, чтобы пожёстче? — спросил он. Последний раз. — Я был уверен с того момента, как впервые тебя увидел, — ответил Светло, и в его тёмных глазах горело что-то первобытное, дикое. — Иди сюда. Рудбой вошёл. Медленно, чувствуя, как горячая, тугая плоть обхватывает его, принимает, впускает. Фаллен вскрикнул — не от боли, от переполняющего ощущения полноты, которое всегда накрывало их, когда они становились единым целым. — Тише, тише… — прошептал Рудбой, замирая, давая Ване привыкнуть. Лоб его был мокрым, мышцы спины напряжены до предела, но он держался, не двигаясь. — Хорошо? Вместо ответа Светло обхватил его лицо ладонями, притянул к себе и поцеловал — жадно, глубоко, кусая губы. Его ноги обвили талию Рудбоя, пятки упёрлись в ягодицы, подталкивая, требуя продолжения. И Рудбой начал двигаться. Сначала медленно, раскачиваясь, как волна, выходя почти полностью и снова погружаясь на всю глубину. Фаллен стонал ему в рот, водил ладонями по его спине, чувствуя под пальцами кожу, мышцы, перекатывающиеся под ней. — Быстрее, — прошептал Светло. — Я не сломаюсь. Рудбой не заставил себя просить. Он ускорился, ритм стал жёстче, глубже. Кровать не скрипела в такт их движениям, качественная. Весь мир сузился до этой комнаты, до пятна света от ночника, до их сплетённых тел. — Ванечка, — выдохнул Рудбой, его голос сорвался на стон, когда Фаллен осознанно, с каким-то бесстыдством сжал внутренние мышцы вокруг него. — Ты меня… добьёшь… — Твоими… молитвами… — простонал в ответ Светло, и это было так неожиданно и пошло в своей неуместности, что Рудбой рассмеялся — прерывисто, хрипло, даже не сбивая ритма. А потом смех затих, потому что оба были слишком близко к краю. Рудбой сменил угол, чуть приподнял бёдра Фаллена, входя ещё глубже, и Ване показалось, что мир взорвался миллионом осколков. Он простонал — громко, не стесняясь, выгибаясь дугой навстречу каждому толчку. Его собственный член пульсировал у живота, и он кончил, даже не прикасаясь к себе, просто от переполняющих ощущений — горячая влага разлилась по животу, и Рудбой почувствовал это, как она обожгла его кожу. — Ваня… — Рудбой вошёл в последний раз, резко, глубоко, и замер, содрогаясь в разряде оргазма, сжимая в объятиях тело Фаллена так крепко, что, кажется, трещали рёбра. Тишина. Только их дыхание, сбитое, тяжёлое, и тиканье часов на тумбочке. Рудбой медленно опустился на локти, не выходя, и уткнулся лицом в шею Фаллена, в то место, где бьётся пульс. Пот покрывал их обоих, запах секса и пота смешивался с терпким ароматом геля для душа. — Люблю тебя, — выдохнул он в солёную кожу. — Безумно. Фаллен, всё ещё дрожащий, приходя в себя, обвил его руками, прижимая к себе. Поцеловал в растрёпанную макушку. — А я тебя, — прошептал он, чувствуя, как внутри разливается то самое, тёплое, огромное счастье. — Сильнее, чем вчера. И слабее, чем завтра. Они лежали вместе. Рудбой наконец вышел из него, аккуратно, чтобы не причинить боли, снял и завязал презерватив, бросив в мусорную корзину у кровати. Потом накрыл их обоих одеялом, притянул Ваню к себе, укладывая его голову на свою грудь. Казалось, они переплетённы, как корни одного дерева. Рудбой гладил его по спине, иногда целуя в макушку. — Как тебе Берлин в этот раз? — спросил он чуть слышно. — Лучший отпуск в моей жизни, — ответил Ваня, уже засыпая. — Потому что ты со мной. Рудбой улыбнулся в темноту и прижал его к себе крепче. Завтра их ждал город, прогулки, а вечером — уютная квартира Замая. Но это будет завтра. Сейчас была только эта минута, только эта тёплая тишина, только их дыхание, смешавшееся в одно.

***

Весь следующий день они провели в предвкушении. Проснулись поздно, долго нежились в постели, лениво обсуждая, что взять с собой в гости. — Надо купить Васе сок, — сказал Фаллен, перебирая опции доставки продуктов на телефоне. — И печенье. Он любит? Ты помнишь? — Он фанат тех, с шоколадной крошкой, — кивнул Рудбой, чистя зубы у зеркала. — И яблочный сок. Определённо. Прозрачный, без мякоти. Андрей говорил. — Тогда закажем сейчас. Пусть доставят в отель, а мы заберём с собой. Они заказали небольшую корзину детских сладостей, сок, а к ней прибавили красивую коробку вкусных конфет для жены Замая — просто так, и бутылку хорошего красного вина для Андрея. День тянулся медленно, но приятно. Они сходили в ближайший парк, посидели на скамейке, наблюдая за белками, которые бесстрашно подбегали к людям в надежде на еду. Рудбой снова фотографировал: крупный план руки Фаллена, держащей угощение для белки, солнечные блики на его волосах, улыбку, когда зверёк схватил угощение и умчался. — Ты что, трансмиссионный фоторепортаж делаешь? — спросил Светло, когда они наконец направились обратно в отель, чтобы собраться. — Именно так, — серьёзно ответил Рудбой. — И назову это «прогрев к новому альбому». Фаллен засмеялся, опустил голову и чуть быстрее зашагал вперёд. Рудбой догнал его, взял за руку, переплёл пальцы.

* * *

Квартира Замая встретила их запахом жареного лука и грибов. Уже в коридоре стало понятно, что здесь любят, здесь живут по-настоящему: детские рисунки на холодильнике, пара разбросанных кроссовок у порога, мягкий свет в прихожей. — О, пришли! — Андрей появился из кухни в домашней кофте, с полотенцем через плечо. Он выглядел непривычно расслабленным, без привычной сцены-образа. — Заходите, раздевайтесь. Васечка, иди сюда! Из-за угла вылетел ураган. Маленький Замаёныш — Вася — в пижаме с динозаврами, тёмные, чуть влажные после душа волосы, огромные, как у отца, глаза сияли. Он был миловидный. Этот ребёнок, с аккуратным носиком и яркими губами, в которых угадывалось что-то и от мамы. — Дяди Вани!!! — заорал он на всю квартиру и, не добежав буквально шага, споткнулся о собственный носок. Рудбой, мгновенно среагировав, подхватил его на лету, поднял в воздух и закружил. — Кто это тут летит? — спросил он, и его хрипловатый голос стал вдруг мягким, воркующим. — Не самолёт ли? — Я — самолёт! Я — самолёт! — завизжал Вася от восторга, болтая ногами. — Здорово, Василий, — улыбнулся Фаллен, протягивая пакет. — Это тебе сок и печеньки. Вася моментально переключился на подарок, ловко сполз с рук Рудбоя и уселся на пол, прямо в коридоре, с видом заправского ревизора проверяя содержимое пакета. — ЯБЛОЧНЫЙ! — провозгласил он, как оракул. — Спасибо! — На здоровье, малыш, — сказал Светло, присаживаясь на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне. — Ты что сегодня делал? — Башню строил. Большую-пребольшую. Папа сказал, что дяди Вани тоже хотят посмотреть. Пойдёмте! Он схватил Фаллена за руку и потащил в комнату. — Ну, я вижу, контакт налажен, — усмехнулся Андрей, пропуская Рудбоя в гостиную. — Проходи, Вань. Аня на кухне колдует, сказала, что через полчаса ужин. Как вы хоть? — Отлично, Андрей. Всё замечательно. Спасибо за приглашение, — сказал Рудбой, оглядываясь. Из комнаты доносился звонкий голос Васи, перечисляющий детали своего конструктора, и спокойный, мягкий голос Фаллена, который задавал ему вопросы. — Да ладно, чего там, — отмахнулся Замай. — Вы ж свои. К тому же, присмотр за Васькой нам не помешает. Я вам, кстати, позже предложу одну тему… но сначала поедим. На кухне было шумно и вкусно. Жена Замая, Анечка, обернулась, увидев гостей, и улыбнулась. — Садитесь за стол, всё сейчас будет. — Чем помочь? — спросил Фаллен, появляясь из детской с Васей на руках. Ребёнок уже успел прижаться к нему, как к родному, и теперь с любопытством рассматривал квартиру с высоты чужого роста. Ужин прошёл в атмосфере домашнего тепла. Гёдза оказались и правда божественными — сочные, ароматные, много начинки. Рудбой съел две порции и чуть не попросил третью, но вовремя одёрнул себя. Они говорили о музыке, о новых альбомах, об общих знакомых. Замай сыпал байками из своей берлинской жизни, травил истории, смеялся над своими же шутками. Евстигнеев слушал, иногда вставляя реплики, но половину времени его взгляд был прикован к Ване, который сидел напротив и щекотал Васю. — А вы знаете, — сказал вдруг Андрей. — А что, если нам опять замутить стрим? Втроём. Я, ты, — он кивнул на Рудбоя, — и ты, — показал на Фаллена. — Тематику придумаем. Что-нибудь расслабленное, без срачей. Посидим, поболтаем. Люди соскучились. — Хорошая идея, — кивнул Рудбой. — Почему нет? — Я за, — поддержал Фаллен. — Только давайте не на этих выходных, всё-таки отпуск. — Само собой, — махнул рукой Замай. — Я обговорю время с Аней, чтобы Ваську было с кем оставить. Вы такие классные, что я прям чувствую вдохновение. Знаете, — он понизил голос до театрального шёпота. — Я тут подумал… Раз уж вы сегодня с Васькой нашли общий язык… У меня к вам будет одно деловое предложение. Вернее, просьба. Он переглянулся с женой, которая кивнула. — Через два дня у нас с супругой намечается… романтический вечер. Давно не были нигде вдвоём. А вы тут, в Берлине, гуляете, и я подумал. Может, посидите с Васей? Всего один вечер. Вы в восторге от него, он от вас. Как вам идея: окунуться в мир родительства на целый вечер? Рудбой и Фаллен переглянулись. В глазах Светло загорелся такой неподдельный, детский восторг, что Рудбой не смог сдержать улыбки. — Мы… — начал Фаллен и запнулся. — Андрей, ты серьёзно? Мы будем только рады. Правда. Мы же любим Васю. Он чудесный. — Чудесный, — как эхо, повторил Вася, набивший рот печеньем. Рудбой молча кивнул. Он уже представил, как будет строить с ним башни, придумывать игры… Внутри разлилось предвкушение чего-то тёплого, почти забытого. Домашнего. — Отлично! — Андрей хлопнул ладонью по столу. — Значит, договорились. Послезавтра. Приходите к часу дня. Мы вам всё покажем: где что лежит, как его укладывать, что он ест. А вечером — мы уходим, вы — главные. Будет вам школа молодого бойца. — Спасибо за доверие, — серьёзно сказал Рудбой. — Это вам спасибо, что выручаете. Ну что, по вину? Вино пили уже в гостиной, развалившись на удобном диване. Вася, утомлённый впечатлениями, сначала пытался играть, потом стал тереться о плечо Замая, потом его глаза начали слипаться. Андрей осторожно взял его на руки, прижал к себе. Ребёнок вздохнул, уткнулся носом ему в шею и моментально отключился. — О, это он мастер, — усмехнулся Замай. — Выключается, как робот, — пояснил он, относя Васю в кроватку. Рудбой и Фаллен сидели рядышком, почти касаясь плечами, и тихо переговаривались с Андреем и Аней. Говорили о книгах, о кино, о планах на лето. В какой-то момент Рудбой ощутил, как голова Ванечки тяжелеет у него на плече — тоже начал засыпать, убаюканный теплом и сытостью. — Устали наши Вани, — ласково сказала жена Замая. — Может, вам остаться? У нас диван раскладной есть. — Нет-нет, спасибо, — встрепенулся Рудбой, боясь разбудить Светло. — Мы на такси доедем. Нам недалеко. Они попрощались около полуночи. На прощание Анюта сунула Рудбою пакет с остатками пельменей и домашним яблочным пирогом. — Побалуетесь завтра на завтрак. На улице было свежо. Евстигнеев обнял Фаллена за плечи, прижимая к себе, пока они ждали такси. — Ты как? — спросил он. — Счастлив, — прошептал Светло, не открывая глаз. — Как никогда. Такси везло их по ночному Берлину. Горели огни, мелькали витрины, город жил своей ночной жизнью. Но внутри машины, в маленьком тёплом мирке, были только они двое. — Ванечка, — сказал Рудбой, целуя его в висок. — Ммм? — Я хочу с тобой семью. Когда-нибудь. Фаллен открыл глаза. Посмотрел на него долгим, серьёзным взглядом. — И я. Очень. Он не сказал больше ничего. Всё остальное было в этом взгляде.

***

Два дня пролетели незаметно. Они снова гуляли по Берлину — на этот раз зашли в Музейный остров, простояли полдня в Пергамском музее, разглядывая древности, потом пили кофе в кафе, где подавали гигантские куски чизкейка. Рудбой много фотографировал, но в этот раз его объектив чаще ловил детали: руки Вани, его отражение в витрине, профиль на фоне старинной колонны. В назначенный день, в назначенное время они стояли у двери квартиры Замая. Рудбой держал в руках новый пакет с соком и печеньем. Про запас, мало ли. Ванечка нервно поправлял очки и одёргивал свой тёмно-синий свитер. — Ты чего? — спросил Рудбой, заметив его волнение. — Не знаю, — признался Светло. — Вдруг что-то пойдёт не так. — Ванечка. Это ребёнок, а не ядерная боеголовка. Мы справимся. Тем более с таким, как Вася. Он же ангел. — Только когда спит, — усмехнулся голос за приоткрывшейся дверью. На пороге стоял Андрей, уже одетый в выходную рубашку. — О, а вот и наши спасатели! Проходите, проходите. Инструктаж будет коротким. Их провели на кухню. Аня, нарядная и красивая, уже заканчивала красить губы у зеркала. — Всё на нижней полке холодильника, — начала перечислять она. — Пюре детское, если откажется от взрослой еды. Котлеты он ест, но маленькими кусочками. Сок — только яблочный. На ночь — книжку, он любит про динозавров. Спать ложится в девять, но если нагуляется, может и в полдевятого. Не давайте ему сладкого после восьми, а то не уснёт. Ну и… — она выдохнула. — Вы справитесь. Мы вам верим. Андрей чмокнул жену в щёку, потом хлопнул Рудбоя по плечу. — Номер мой у вас есть. Если что — звоните. Но я уверен, что всё будет нормально. Бусь-Васюсь, ты где? — ТУТ! — закричали из комнаты. Маленький Замаёныш выбежал к ним, одетый в бежевые домашние шорты и белую кофту в полоску нежных цветов. Он увидел дядь Вань, радостно подпрыгнул и повис на ноге Фаллена, как маленькая обезьянка. — Дяди Вани, мы будем играть? — Будем, Вась, будем, — улыбнулся Светло, погладив его по тёмной макушке. — Весь день. Замай и Анюта ушли. Дверь за ними закрылась, и в квартире наступила та особенная, звенящая тишина, когда взрослые остаются одни с ребёнком. Тишина, полная невысказанных ожиданий и грядущих приключений. — Ну что, Василий, — сказал Рудбой, садясь на корточки перед ним. — Показывай свои великие постройки. Следующие три часа пролетели как один миг. Вася с гордостью продемонстрировал конструктор — огромный набор ярких пластиковых деталей, из которых можно было собрать что угодно. — Это будет замок, — важно заявил ребёнок, высыпая их на ковёр в гостиной. — А тут — дракон. А рыцарь — я. — Отлично, — Рудбой сел на пол, скрестив ноги, его длинное тело заняло половину гостиной. — А я тогда буду… кем я буду? — Ты будешь главным драконом, — решил Вася, глядя на татуировки Рудбоя. — У дракона тоже есть чешуя. Как у тебя. — Логично, — кивнул Рудбой. — А Ваня? — он кивнул на Фаллена, который с улыбкой устроился в кресле и смотрел на них. — А дядя Ваня будет… принцем, которого надо спасать. Фаллен поперхнулся. — То есть я принцесса в беде? — Да, — серьёзно ответил Вася. — Как принцесса. Светло покраснел до корней волос. Рудбой заржал. — Ну, Вася, ты даёшь. Диагноз — в точку. Они строили замок. Рудбой, слушаясь маленького архитектора, подавал детали нужного цвета, аккуратно ставил их друг на друга, пока башня не стала почти такой же высокой, как сам Вася. Фаллен помогал, но больше наблюдал, иногда вставляя свои комментарии. — Смотрите, если сюда поставить красную крышу, тут будут мои покои, — предложил он. — Точно! — обрадовался Вася. А потом началась игра. Рудбой, придав своему голосу низкое, рычащее звучание, изображал дракона, который пытался разрушить башню. Вася, сжимая в руке пластиковый меч, импровизированный из детали конструктора, сражался с ним, издавая боевые кличи. Фаллен со смехом «спасался» за спинкой кресла. — Не сдавайся, рыцарь Василий! — кричал Светло. — Спаси меня! — Я спасу! — отвечал ребёнок, атакуя Рудбоя своим мечом. Рудбой, конечно, «проиграл» минут через двадцать. Он рухнул на ковёр, раскинув руки, изображая поверженного злодея. — Я побеждён, — прохрипел он. — Рыцарь, ты силён. — Ага! — Вася встал над ним, победно вскинув меч. — Я всех спасу! И принца, и замок. Дядя Ваня, — обернулся он к Фаллену. — Ты теперь свободен. — О, благодарю, доблестный рыцарь, — церемонно поклонился Светло, прижимая руку к груди. После такой интенсивной игры Вася начал тереть глаза и зевать. Фаллен посмотрел на часы — половина шестого. — Вась, хочешь есть? — спросил он. — Хочу… — капризно протянул ребёнок. — А что хочешь? — Оладушки, — сказал Вася, вспомнив, как в прошлый раз Светло рассказывал Андрею про свой кулинарный талант. Фаллен удивлённо поднял бровь, глядя на Рудбоя. Тот пожал плечами. — Ты накликал, — прошептал Рудбой. — Готовить, Ванечка, твоя звездная пора. — Ну, посмотрим, что есть в холодильнике, — сказал Светло, направляясь на кухню. В холодильнике Замая было всё. Буквально всё. Яйца, молоко, мука, сахар, разрыхлитель, даже ванильный сахар. В нижнем шкафчике нашлась сковорода с антипригарным покрытием, а в верхнем — целая коллекция джемов на любой вкус: клубничный, абрикосовый, черничный. — Есть всё, — констатировал Фаллен, доставая миску. — Сейчас, Васечка, я тебе такие оладьи сделаю… Рудбой, ты как, присоединишься? Не хочешь помочь мне на кухне? — Вася хочет историю про дракона, — сказал Рудбой, который уже сидел на диване рядом с ребёнком, обнимая его одной рукой. На коленях у него лежала книжка с динозаврами, которую Вася притащил из своей комнаты. — Мы немного почитаем, ладно? — Ладно, — кивнул Фаллен. — Тогда я начинаю колдовать. Он включил на кухне свет, надел передник — нашёл его тут же, на крючке у двери, — и принялся за дело.

* * *

На кухне было тепло. Слышалось шипение на сковороде, Ваня чувствовал себя абсолютно счастливым. Он смешивал ингредиенты, взбивал венчиком тесто до состояния густой сметаны, добавлял щепотку ванили. Запах по кухне пошёл такой, что у самого потекли слюнки. Он жарил оладьи с любовью. Он всегда так делал. Переворачивал их в тот самый момент, когда нижняя сторона становилась золотисто-коричневой, а на верхней появлялись пузырьки. Они получались пышными, нежными, словно маленькие облачка. Он краем уха слышал из гостиной голос Рудбоя. Тот читал книжку, но не просто читал — он модулировал голос: за динозавров говорил низким басом, за маленького динозаврика — пискляво, а за девочку-палеонтолога — обычным, своим голосом, но с улыбкой. Вася иногда перебивал, задавал вопросы, и Ванька терпеливо на них отвечал. — А почему у тираннозавра такие маленькие ручки? — спросил вдруг Вася. — Чтобы… ну, чтобы лучше обнимать маленьких мальчиков? — предположил Рудбой. — Нет, папа говорил, чтобы хватать добычу, — авторитетно заявил Вася. Весь в отца. — Ну, и для этого тоже, — согласился Рудбой. Фаллен улыбнулся ещё шире. Он представил, как было бы, если бы… если бы у них когда-нибудь был свой дом, свой ребёнок. И Евстигнеев вот так же сидел бы с ним на диване, читал книжки, отвечал на бесконечные «почему». А он, Ваня, стоял бы на кухне и жарил им оладьи. «Тише, — сказал он себе. — Не забегай вперёд. Наслаждайся сейчас». Он выключил плиту, когда две большие тарелки были полны румяных оладий. Поставил на стол джемы, достал маленькую детскую тарелку с птичкой и налил Васе чай. — Ваань, Вась, — позвал он, вытирая руки. — Оладьи готовы. Идите кушать. Тишина. Никто не ответил. — Ваня? Вася? — он выглянул в коридор. Телевизор в гостиной работал на детском канале — шёл мультфильм про щенка, но звук был приглушён. — Эй, вы где? Он заглянул в комнату и замер на пороге. Сердце остановилось на секунду, а потом забилось быстро-быстро, наполняя грудь горячей, почти болезненной нежностью. На широком угловом диване, который формой напоминал букву «Г», лежали они. Маленький Вася, четырёхлетний Замаёныш, с растрепавшимися во сне волосами, уютно устроился на груди у Рудбоя. Его ручка с маленькими пальчиками лежала на плече Евстигнеева, а щека — прямо на сердце. Ванька, взрослый, огромный, татуированный, лежал на спине, запрокинув голову на подушку. Глаза закрыты, светлые ресницы подрагивают, рот чуть приоткрыт. Одна его рука была закинута за голову, а вторая — лежала на спине Васи, большая, с татуировками, которые затейливым узором поднимались от запястья к локтю. Он держал мальчика так аккуратно и в то же время крепко — с трепетом, с какой-то звериной нежностью, будто охранял самый ценный клад в мире. Точно дракон, не ошибся маленький Замай. Они оба спали. Утомлённые играми, чтением и теплом. Телевизор светил яркими, тихими картинками, плед — большой, мягкий, клетчатый — лежал рядом, на спинке дивана, неиспользованный. Фаллен стоял и смотрел. Он боялся дышать, боялся спугнуть этот миг. Щемящая радость подступила к горлу. Он вдруг остро, почти до слёз, понял, как сильно любит этого человека. Спать, обнимая ребёнка, который тебе даже не родственник, — это ли не доказательство настоящей, бездонной доброты и чистоты? «Вот он, — подумал Ваня. — Мой Рудбой. Мой огромный, мягкий, опасный на вид и такой домашний кот». Он медленно, стараясь не шуметь, подошёл ближе. Взял со спинки дивана плед, развернул его. Он был очень большой, и Ваня аккуратно, боясь пошевелить их, накрыл сначала Васю, потом Рудбоя, заправив края под их бока. Тихо. Тепло. Его рука сама потянулась в карман джинс за телефоном. Он не может не запечатлеть это. Это будет его личным сокровищем. Он сделал несколько снимков. Сначала общий план: оба на диване, свет из окна падает на их лица, плед укрывает их до пояса. Потом крупнее: рука Рудбоя на спине Васи, татуировка на фоне нежной кофты. «Дяяядь, какой же ты красивый, — подумал Светло. — Когда спишь, похож на мраморного ангела. Но с татуировками». Он убрал телефон на полку книжного шкафа, чтобы случайно не уронить. Потом тихо подошёл к дивану с другой стороны и осторожно, почти не касаясь, присел на самый край, там, где оставалось немного места у ног Рудбоя. Он не хотел будить их. Оладьи… остынут. Ну и что? Он подогреет их в микроволновке за пару минут. А это мгновение — вот это, когда любимый человек спит, прижимая к себе ребёнка, а в доме пахнет ванилью и жареным тестом — оно дороже любой горячей еды. Фаллен протянул руку и очень нежно, кончиками пальцев, провёл по волосам Рудбоя. Они были мягкими и шелковистыми. Потом по лбу, по брови, по скуле, шершавой, колючей щетины. Евстигнеев во сне чуть повёл головой, как кот, которого гладят, и его веки дрогнули, но не открылись. Ваня наклонился и поцеловал его в висок. Коснулся губами кожи, пахнущей привычным гелем для душа и чем-то своим, родным, до боли знакомым. — Спи, мой хороший, — прошептал он так тихо, что сам едва услышал. Потом посмотрел на Васю. Малыш причмокнул губами во сне, крепче прижался к груди Рудбоя, и его кулачок сжал край его футболки. Фаллен поправил плед, натянув его повыше. Он посидел так ещё несколько минут, наслаждаясь тишиной, потом тихонько встал и вернулся на кухню. Накрыл тарелки с оладьями чистым полотенцем, чтобы не остывали слишком быстро. Выключил свет, оставив только маленький ночник над раковиной. И снова заглянул в гостиную. Они не проснулись. Телевизор всё так же показывал мультфильм, но уже про пчёлку. Плед сбился, и Ваня поправил его ещё раз. Он чувствовал, как в груди разливается что-то огромное, тёплое, занимающее всё пространство внутри. Это не было похоже на бабочек в животе — это было глубже. Спокойное, уверенное счастье. Знание, что этот момент останется с ним навсегда. Он тихо сел в кресло напротив, поджал под себя ноги и просто стал смотреть на них. Потому что сейчас, в эту секунду, они были его семьёй. Маленькой, хрупкой, такой, какой он всегда боялся и мечтал её видеть. «Ничего, — подумал Ваня Светло, поправляя очки и чувствуя, как к глазам подступают слёзы счастья. — Всё у нас будет. Обязательно будет». Он сидел в кресле, смотрел на спящих и улыбался. А за окном медленно садилось солнце, окрашивая Берлин в золотисто-розовые тона.

***

Проснулся Рудбой от того, что кто-то очень настойчиво тыкал его пальцем в щёку. — Дядя Ваня, просыпайся, — раздался настойчивый шёпот. — Оладьи стынут. Он открыл глаза. Прямо перед его носом, в сантиметре, было лицо Васи — сонное, с прилипшей к щеке ниткой от пледа, но очень решительное. — А? Что? — Рудбой моргнул, пытаясь сообразить, где он. Потом память вернулась. Диван. Замай. Вася. Он посмотрел вниз — мальчик всё ещё лежал у него на груди, но уже бодрствовал. Его глаза, огромные и блестящие, смотрели с нетерпением. — Оладьи, — повторил Вася. — Дядя Ваня сказал, что они готовы. А мы с тобой спали. — Ах, спали, — голос Рудбоя был хриплым со сна. Он провёл рукой по лицу, сел, аккуратно поддерживая Васю, чтобы тот не упал. — Прости, Васечка. Зачитался… и уснул. — Ничего, — великодушно разрешил ребёнок и тут же слез с дивана, натягивая плед за собой. — Пойдёмте кушать. Быстрее! — Иду-иду, — улыбнулся Рудбой, потягиваясь. Тело затекло от неудобной позы, но это было приятное, уютное ощущение. В дверях гостиной появился Фаллен. Он стоял, опершись плечом о косяк, и смотрел на них с неизъяснимой нежностью. — Доброе утро, соня, — сказал он, обращаясь к Рудбою. — Вечер уже, — хрипло ответил тот, поднимаясь и делая шаг к нему. — Сколько я спал? — Часа два, наверное. Я вас не будил. Вы очень мило смотрелись. Рудбой, подойдя вплотную, обнял Фаллена за талию и, не обращая внимания на Васю, который уже умчал на кухню, поцеловал его. Коротко, но со всей чувственностью, на которую был способен только что проснувшийся. — Спасибо, что не разбудил, — прошептал он в губы. — Я правда устал. Драконы — тяжёлая работа. Фаллен засмеялся, уткнувшись ему в ключицу. — Идём. Я подогрею оладьи.

* * *

Они сидели за кухонным столом втроём. А, нет. Вчетвером. Вася взял с собой плюшевую игрушку щенка. Ему налили чай, положили джема на край тарелки. Замаёныш уплетал оладьи за обе щеки, измазав щёки клубничным вареньем. Фаллен периодически вытирал его влажной салфеткой, но это было бесполезно — через минуту Вася снова выглядел так, будто участвовал в бою. Рудбой молча жевал, наслаждаясь каждым кусочком. Оладьи были идеальны: мягкие, сладкие, с хрустящей корочкой. Он знал, что ему никогда и нигде не приготовят таких же вкусных. Потому что это были Ванины оладьи. Сделанные с любовью. — Вкусно, Вань? — спросил Фаллен, глядя, как аппетитно жуёт Рудбой. — Ммм, — вместо ответа Евстигнеев зажмурился от удовольствия, поставил локти на стол и положил голову на сложенные ладони. — Ты гений кулинарии. — Я всего лишь умею жарить оладьи, — смутился Светло. — Этого достаточно, — парировал Рудбой. — Для счастья. — Дяди Вани, — перебил их Вася, с трудом проглатывая очередной кусок. — А вы поженитесь? Моя мама сказала, что, когда люди любят друг друга и всё, они женятся. На кухне повисла тишина. Фаллен поперхнулся чаем. Рудбой медленно поднял голову и посмотрел на ребёнка. Глаза Васи были чистыми и серьёзными, никакого подвоха — просто детское любопытство. — Ну… — начал Ванечка издалека, пытаясь найти подходящие слова. — Это… это сложный вопрос, Вась… — А чего сложного? — не понял мальчик. — Мама с папой поженились. И вы поженитесь. Только ты, — он показал на Рудбоя, — должен подарить кольцо. Папа маме подарил. И было очень красиво. Рудбой и Фаллен переглянулись. Евстигнеев вздохнул, а потом медленный, тёплый свет загорелся в его голубых глазах. — Василий, — сказал он тихо. — Ты очень умный мальчик. Дядя Ваня… он мой самый главный человек. Я не знаю, когда это случится, но я тебе обещаю: я сделаю так, чтобы у нас всё было хорошо. Как у твоих родителей. — Поклянись! — потребовал Вася, протягивая маленький грязный кулачок. Рудбой серьёзно кивнул, переплёл свой палец с пальцем Васи. — Клянусь. Фаллен смотрел на них, и у него щипало в носу. Он опустил голову, улыбаясь. Внутри него бушевал ураган эмоций. Рудбой всё видел, накрыл его руку своей под столом и сжал. «Мы поговорим об этом, — говорило это пожатие. — Обязательно. Скоро». После ужина — точнее, после оладий — они умыли Васю. Это было отдельное приключение. Фаллен пустил тёплую воду, а Вася визжал, плескался у раковины, облил Рудбоя с ног до головы, и тот ходил потом по квартире в одной футболке и мокрых джинсах, ругаясь беззлобно. — Ты похож на мокрого кота, — сказал Фаллен, подавая ему полотенце. — Мяу, — устало и хрипло ответил Рудбой. Потом была книжка на ночь. Вася выбрал ту же, про динозавров. Только теперь читал уже Фаллен, а Рудбой сидел рядом. Ребёнок, наконец утомлённый долгим днём, заснул буквально на середине страницы — просто закрыл глаза, и всё. Его дыхание стало ровным и глубоким. — Лёгкий, — удивился Фаллен. — Как выключился. — Андрей предупреждал, — прошептал Рудбой. — Неси его в кроватку. Они переложили Васю в его кровать — маленькую, мягкую — укрыли одеялом до подбородка, потрепали по макушке. Светло поправил игрушки на полке, Рудбой включил ночник в форме луны. — Спокойной ночи, — прошептал Фаллен. — Пусть тебе приснятся рыцари, — добавил Рудбой. Они вышли из комнаты, притворив дверь. В квартире стало тихо. Прибрали на кухне, сложили игрушки в гостиной, выключили телевизор. Сели на диван, на то самое место, где недавно спали. Рудбой обнял Фаллена, прижал к себе. Теперь они были вдвоём. — Ванечка, — начал Рудбой после долгого молчания. — Ммм? — Вася прав. — В чём? — В том, что я должен тебе кольцо. Давно должен. Фаллен напрягся всем телом, потом выдохнул, расслабляясь. — Вань… ты сейчас серьёзно? — Абсолютно, — Рудбой повернул его лицо к себе, глядя прямо в глаза. — Я не знаю, когда. Но я хочу, чтобы ты знал: ты — моё всё. И я хочу, чтобы это было официально. По-человечески. Светло открыл рот, закрыл. Нечего сказать. — Вань… — Тшш, — Евстигнеев прижал его к себе, пряча его лицо у себя на груди, целуя в макушку. — Я люблю тебя, — прошептал в его футболку Фаллен. — Я знаю, — улыбнулся Рудбой. — И я тебя. До Луны и обратно. Помнишь? — Помню… Они сидели в тишине, слушая, как за окном шумит далёкий Берлин. А потом приехали Замаи — счастливые, разрумяненные, с бутылкой вина в подарок нянькам. — Ну как? — спросила Анечка, заглядывая в комнату. — Спит? — Как сурок, — кивнул Фаллен. — Мы его уложили. Книжку прочитали, умыли, оладьями накормили. — Вы просто волшебники, — Андрей хлопнул Рудбоя по плечу. — Серьёзно. Спасибо вам огромное. Без вас бы мы не… — Да ладно, Андрей, — перебил Рудбой. — Нам было в кайф. Правда. Спасибо, что доверили. Они ещё немного посидели на кухне, выпили по чашке травяного чая, посмеялись. Андрей рассказывал, как они ходили в ресторан, как жена заказала утку по-пекински, а он — ризотто с трюфелями. — Романтика, — сказал он, вздыхая. — Давно так не отдыхали. Когда часы пробили час ночи, Рудбой и Фаллен засобирались домой. В такси ехали молча, держась за руки. В голове у каждого крутились свои мысли. У Фаллена — о доме, о возможных детях. У Рудбоя — о том, что он должен сделать всё правильно, не спеша, но уверенно. В номере отеля они долго не могли заснуть. Стояли у окна, глядя на огни ночного города. Рудбой обнимал Светло со спины, положив подбородок на плечо. — Ванечка, — сказал он. — Ммм? — А хочешь, мы когда-нибудь тоже заведём ребёнка? Тишина. Очень долгая. — Хочу, — выдохнул Фаллен так, будто сбросил с плеч гору. — Очень. — Значит, заведём, — просто сказал Рудбой. — Когда-нибудь. Не сейчас. Но потом обязательно. Он поцеловал его в шею, чуть выше ворота свитера. — А сейчас давай спать. Завтра у нас будет ещё один день в Берлине. И я обещаю, что он будет прекрасным. Они легли в постель, переплетясь ногами. Рудбой выключил свет. В кромешной темноте, уже на грани сна, Фаллен прошептал: — Спасибо тебе за этот день. — Тебе спасибо, — ответил Рудбой. — За всё. И они уснули, всё так же обнимая друг друга, не желая отпустить даже во сне.