The winner takes it all

      Стартовая решетка Гран-при Абу-Даби плавилась под заходящим солнцем, и казалось что асфальт вот-вот растечется лужей от лучей, или от жара выхлопа болидов. Петр Гуменник опустил визор шлема, приглушая рев трибун, на которых собрались тысячи любителей экстрима и гонок. Они все такие.       — Петя, режим страт три. Сцепление, помни. В первый поворот они войдут в три ряда, — голос гоночного инженера, координирующего каждый заезд, звучал через наушники слишком громко.       Петр покрутил информацию в голове, она была привычной, хоть и конструкцию болида вновь изменили, но механизмы оставались те же. Он бросил беглый взгляд в зеркала заднего вида. Еще один Мерседес, такой же, как и у него. Но номер был другой — 7, в честь Роналду, исходя из частых шуток. Или не шуток.       Коля Угожаев замер на четвертой позиции, сосредоточенно слушая голос инженера в наушниках. Всего лишь второй сезон, но он уже стартует вслед за лидерами, удивительное везение. Или талант. И пусть Петр держал поул-позицию, на соседнем месте решетки алел болид Феррари с цифрой 8. Илья Малинин, в своей привычной манере напускной расслабленности, которую всегда хотелось стереть. Его извечный соперник ещё с картинговых времен.       Красные огни стартового светофора вспыхнули один за другим, заставляя рефлексы сработать быстрее, чем нейронные связи обработали сигнал до конца. Петр бросил сцепление, двигатель утробно зарычал.       Перегрузка вжала его в углепластиковый кокпит с силой двух с половиной g — собственное тело вдруг стало весить под двести килограммов, а вдохнуть на мгновения показалось невозможным. Двигатель внутреннего сгорания и мотор-генератор кинетической энергиисинхронно швырнули болид вперед, давая Петру небольшой отрыв.       Софт шины вгрызлись в асфальт, стираясь пропорционально силе трения, пока он лавировал, стараясь не давать ярко-красному болиду прорваться вперед. В первый поворот, левый излом под девяносто градусов, Петр зашел первым, чувствуя, как прижимная сила в двух тоннах приклеивает машину к трассе, не давая сорваться в скольжение, оставляя колеса в статике, а траекторию на редкость стабильной.       Весь первый отрезок гонки они с Малининым резали воздух в секунде друг от друга, по очереди выбиваясь в лидеры. Петр лихорадочно вдавливал педаль газа, стараясь вписываться в повороты на запредельных скоростях, а Илья пытался блокировать в связке узких шикан.       — Бокс! Переходим на хард, — гоночный инженер звучал в ухе, а нога медленно сходила с педали газа, рассчитывая тормозной путь.       Пит-стоп длился две целых четыре десятых секунды. Секунды, за которые он успел выпустить два вдоха, и бегло увидеть алый пролетевший мимо болид Малинина.       Молниеносная работа команды механиков — домкрат, гайковерты, свист пневматики, и Петр вылетел обратно на трассу, оказавшись аккурат позади Малинина, вновь разгоняясь, чтобы нагнать отставание. В зеркале показалось оранжевое пятно, Макларен, второй пилот — Дикиджи, 4 номер.       Андеркат, на который надеялся Петр, не сработал, но теперь на харде у него было преимущество по темпу на длинной дистанции. И он старался нагнать Малинина, поглядывая в зеркало, в котором мелькал такой же, как и у него самого, болид Мерседеса. Коля выбивался в лидеры, обгоняя Влада, резко обрывая тому траекторию, заставляя сбавить скорость.       В голову прострелила шальная мысль о двойном пьедестале для их команды сегодня. Но голос в наушнике выбивает ненужное.       — У Малинина отказ MGU-K. Потеря мощности на выходе из медленных поворотов. Он сбрасывает темп, будь готов.       Петр увидел это сам: красная машина дернулась на разгоне, из-под заднего диффузора перестало вырываться характерное свечение перегретых выхлопных газов, моментально замедляя болид. Гуменник прошил его по внутреннему радиусу за считанные секунды, ощутив мимолетный укол злорадства за все поражения, за все колкости в прессе, и предвкушение победы.       Но соперник сзади стремительно нагонял, двигаясь непонятно на какой тяге, реактивной что ли, заставляя Петра все чаще кидать взгляды в зеркало. Болид с номером 7. Коля.       Он пытался сравняться, держался в периферии, копил энергию ERS системы, для рывка с дополнительной мощностью. Петр до крови кусал губу, блокируя внутренние траектории в третьем секторе. Сквозь шум мотора он слышал собственное дыхание, слишком частое, рваное. Сердце колотилось не только от перегрузок и адреналина.       Они проходили каскад скоростных виражей, где прижимная сила вдавливает позвоночник в спинку кресла так, что ребра трещат в обещании сломаться на выезде. В зеркалах Петр видел, как Коля использовал эффект слипстрима на прямых, буквально прилипал к диффузору его собственного болида.       На сорок пятом круге Петр допустил крошечную ошибку, которая определила исход гонки. Они шли совсем вплотную, а сзади рвался Влад, пытавшийся взять реванш. К оранжевому пятну приближалось еще одно, точно такой же болид. Первый пилот Макларена — Шайдоров, с почетным номером 1. Опытный, победитель прошлого этапа Гран-при.       — Держи внешний радиус, Коля будет нырять, если позволишь, — голос гоночного инженера был с едва слышимым волнением.       Позволять он точно не собирался. Одержав победу на многих заездах сезона, Петр хочет взять и последний Гран-при. Просто потому что может. И Коле, совсем еще молодому, младше на четыре года, он уступать не собирался.       Но в одном из шикан ошибка была совершена, он на долю секунды раньше дал по газам. Задние шины потеряли сцепление, машина вильнула в право на скорости. Этого хватило, чтобы лидерство было потерянно.       В то же мгновение, Коля нырнул левее, используя весь поребрик. Их колеса разделяли миллиметры. Петр, выравнивая траекторию, не моргая смотрел, как нос такого же Мерседеса поравнялся с его кокпитом, и на миг, сквозь забрал шлемов, он поймал взгляд Коли.       — У него свежий хард, возможность нагнать есть, через пару кругов. Сейчас сбрасывай до зоны следующего поворота.       Всего на мгновение, совсем уж кроткое, но он успел увидеть привычные для него отголоски дерзости, спортивного азарта. И он мог бы поклясться, Коля ухмылялся, когда Петру пришлось сбрасывать скорость, позволяя тому вырваться вперед.       Конечно, он не увидел всего этого, но за два года постоянных встреч, совместных пресс-конференций и мероприятий он успел выучить все привычки Коли. И не только привычки, его всего полностью. И это отравляло, часто отвлекало, в голове бесконечно роились мысли о Коле, и это порядком раздражало. Особенно сейчас, когда лидерство было вырвано своим же. Однако внутри была все равно противоречивая смесь гордости, раздражения и обжигающей, слепой симпатии, которую он так тщательно глушил последние полгода.       Коля завершил обгон в повороте, опаснейшем вираже, где любое касание грозило двойным сходом. Он сместился на внешний радиус, развернул руль, загрузив левые колеса, и заставил машину проскользить в нескольких сантиметрах от барьера. Аэродинамический вихрь от его машины качнул болид Петра, и на мгновение тот потерял прижимную силу и колеса предательски заскользили. Тот вывернул руль в противоположную сторону, ловя машину, и пропустил Колю вперед. Всего на полкорпуса, но он уже был первым, а вкус победы слазил с губ сухой коркой.       Еще несколько кругов прошли в попытках вернуть лидерство, но Коля блокировал искусно, не давая и момента для обгона. Петр должен был злиться, рвать и метать, однако возбуждение схлынуло в живот тугой, горячей волной. Это было неспортивное, стыдное, абсолютно неуместное сейчас чувство. Он вжался в кресло, чувствуя, как от вибрации мотора по телу расходятся предательские разряды.       Он искренне хотел злиться, у него только что вырвали победу в финале Гран-при, сделав это с привычной для Коли дерзостью. Но глубже злости сияло острое, как лезвие, восхищение. Коля феноменально боролся, и заслужил.       Клетчатый флаг приближался стремительно. Болид с номером 7 пересек линию первым, под крики толпы. Петр следом, с отрывом в доли секунд. Спустя еще мгновения Влад, а затем Миша. Болиды все прибывали и пребывали.       Двигатель заглох, а тело в секунду расслабилось от напряжения, державшего в тонусе всю гонку. Петр выбрался из кокпита под оглушительный вой трибун, на них то там, то тут мелькали плакаты и флаги с его номером, 13, и символикой Мерседеса. Ноги дрожали от усталости и остаточного адреналина. Он снял шлем подрагивающими пальцами, чувствуя как взмокли длинные волосы на затылке, собранные в растрепанный хвост.       На подиуме Коля стоял на верхней ступени, возвышаясь над Петром, и наверное это должно было вызвать у последнего раздражение, но нет. Гомон фанатов звучал оглушительно, разрывая воздух. Петр смотрел снизу вверх, и в груди теснилось сложное, горькое, счастливое чувство. Он поднял бутылку шампанского и, встретившись с Колей взглядом, неожиданно для себя криво улыбнулся, Коля ответил такой открытой, чистой радостью, что у Петра перехватило дыхание.       Потом была душевая, со всеми вытекающими. Пресс-конференция, где Коля уклонялся от вопросов о рискованном маневре, не совсем честном и опасном, а Петр, глядя в одну точку, произнес в микрофон: «Сегодня лучший выиграл». И не покривил душой.       Коля смотрел на него тогда. Вообще, Петр ловил чужой взгляд постоянно. И обычно на это он говорил что-то саркастичное, подкалывал или просто поднимал уголок губы вверх. Петр чувствовал эти взгляды затылком, лопатками, позвоночником, но сегодня отворачивался, не желая контакта. Нет, не потому что злился за вырванное лидерство, а потому что не понимал, куда девать чувства, затапливающие грудную клетку все сильнее, все безжалостнее с каждым днем, с каждой гонкой, где вместе с азартом он ловил иступляющее возбуждение, когда у Коли получалось обгонять или подрезать его.       Сейчас, когда паддок опустел и остывал после заката, Петр стоял у моторхоума Мерседеса, вдыхая тяжелый, плотный воздух. Яс-Марина мерцала огнями, но он не мог сосредоточить взгляд, все время возвращаясь к мгновению двухчасовой давности, в шикане, когда нос чужого болида, скользящий впритирку, и быстрый, как разряд статического электричества, взгляд сквозь стекло шлема. Дразнящий, острый, кидающий вызов. В тот миг Петр успел уловить его целиком и ответить почти бессознательно, тем же напряжением, раздраженным вожделением, от которого сейчас пересыхало во рту и болезненно кружилась голова.       Хотелось выдохнуть свои неудобные чувства к тиммейту и сопернику одновременно, просто перестать смотреть на него завороженно, перестать хотеть коснуться, перестать считывать в чужом взгляде ответный интерес. Это не приведет ни к чему хорошему, он знал точно.       — Петя!       Он моргнул, стряхивая наваждение, и обернулся. Лиза, менеджер по работе с пилотами, уже стояла рядом, легким движением поправив гарнитуру на ухе. Всегда ответственная, на несколько лет старше, энергичная, всегда собранная, она работала с командой пятый сезон и знала Петра достаточно, чтобы позволять себе маленькие тактильные вольности, которые он терпел, но никогда не поощрял. Просто небольшое исключение.       — А?       — Отличная гонка, — сказала она, подходя ближе и коротко коснувшись ладонью его плеча. — Малинин в пресс-руме рвал и метал, представляешь? Потери MGU-K, потом ещё и штраф за нарушение границ трассы получил. Зато у нас двойной подиум.       — В этой гонке мы точно доминировали, у других не было шанса, — голос его звучал ровно, почти самодовольно.       Петр стоял спокойно, позволяя женской ладони задержаться на ткани футболки с логотипом Мерседес ровно столько, сколько позволял коллегам. Мысли его были далеко от поражения Феррари и третьего результата Влада.       — Сохрани настрой до следующей, — Лиза улыбалась ярко, немного устало за целый день.       Коля вышел из-за угла моторхоума в тот самый момент, когда Петр мягко растянул улыбку в ответ. В груди шевельнулось неприятное, тягучее, знакомое, и уже изрядно надоевшее, чувство. Ревность. Коля ощутил её почти физически, как спазм диафрагмы и тяжесть в животе, как вкус металла на языке, подпитываемый чужой ладонью на плече. Он постарался разгладить лицо, убрать выдававшие его субтитры, но ноги уже несли его вперед.       — Лиза, Петь, — поздоровался он, подходя к ним, и останавливаясь с дрогой стороны от Петра, чуть ближе, чем нужно.       Голос не дрогнул, но Петр, едва услышав его, слегка напрягся, незаметно для чужого глаза. Он бросил короткий взгляд на Колю, и тут же отвел его, будто обжегся.       — Я как раз напоминала про съемку. Завтра, в десять утра, в студии. Вам обоим быть обязательно, компания новая, спонсоры хотят видеть обоих пилотов.       Дождавшись утвердительных кивков, Лиза бросила что-то про спешку, и удалилась к менеджеру Ферарри — Эмбер, что уже ожидала ее у выхода. От этого, почему то Коле стало чуть легче, ревнивое жжение поутихло.       Они остались вдвоем, в паддоке, где рядом изредка проходили служебные работники.       Тишина между ними была наполненной, плотной, гулкой, звенящей. Воздух действительно потяжелел, стал гуще, будто его можно было потрогать кончиками пальцев. Петр чувствовал присутствие Коли кожей, даже не касаясь его, жар чужого тела на расстоянии вытянутой руки, едва уловимый запах разогретого асфальта и шампанского, исходивший от обоих. Коля смотрел на него, уже не украдкой, а прямо, внимательно, и Петр знал, что нужно что-то сказать, но слова застревали в горле.       — Ты молодец сегодня, — все же выдал он, стараясь сделать так, чтобы голос был без этой хрипоты, будто он молчал часы до этого.       Коля думал, что Петр в обиде. За тот обгон, за дерзость, за то, что второй пилот посмел отобрать победу у первого, нарушив негласную субординацию. Но от этой простой похвалы внутри что-то перещелкнуло.       Петр же просто не знал, что делать с желанием, которое пульсировало где-то внизу живота, смешиваясь с раздражением от поражения и с иррациональным, почти абсурдным порывом — коснуться. Так, как он даже думать себе не позволял, но что проступало в сознании навязчивой картинкой, стоило встретить чужой взгляд темных глаз.       — Не лучше тебя, — Коля улыбался, подбираясь на шаг ближе.       Он всматривался в его лицо, замечая как дергается кадык, когда Петя наконец поймал его изучающий взгляд.       — Сегодня — лучше. Не привыкай, — уголок его губы взметнулся вверх на последних словах.       С губ сорвался смешок, Коля закатил глаза и поднял руку, кладя свою ладонь на то же место, где минуты назад была рука Лизы. Просто забавы ради, небольшого эксперимента, если угодно.       Касание длилось долю секунды. Петр дернулся — едва заметно, одним плечом, и чуть отшатнулся, сам не осознавая, насколько красноречивым выглядит это движение со стороны.       Ладонь исчезла моментально, как и весь хороший настрой. В его глазах что-то погасло, спряталось за заслонкой самоконтроля. Коля окончательно укрепился в мысли, что Петр теперь не будет относиться к нему как прежде. Что тот самый момент, обгон перед самым финишем, перечеркнул все. Что прикосновение, которое раньше сошло бы за дружеский жест, теперь воспринимается как нежелательное вторжение.       А Петр просто отшатнулся, потому что соблазн был слишком велик. Потому что, если бы он позволил Коле хотя бы на секунду дольше касаться его, он бы не сдержался, и стены отрицания и контроля рухнули с грохотом сдерживаемого внутри.       — Такси, — спустя минуту произнес Коля севшим голосом, кивая на подъехавшую машину с логотипом гоночного комитета.       Петр первым сел на заднее сиденье, откидывая голову назад и шумно выдыхая. Коля устроился рядом, но оставил между ними пространство, то самое, что теперь казалось бездонной пропастью. Водитель тронулся, и ночная Яс-Марина поплыла за тонированными стеклами, переливаясь неоном освещения и бликами на воде.       В салоне пахло кожаной обивкой и свежестью кондиционера, может недосказанностью. Петр смотрел в окно, но боковым зрением видел чужой профиль, расслабленный, подсвеченный уличными огнями, красивый. На повороте Коля чуть качнулся, и его колено коснулось ноги Петра. В голове появился счетчик, чеканящий секунды до того, как кто-нибудь отодвинется. Этого не произошло.       Петр задержал дыхание, чувствуя, как от этого невинного касания по ноге разливается осадочная, пьянящая тяжесть, что накрыла его в кокпите во время гонки. Он запретил себе смотреть, запретил себе думать. Но когда такси остановилось у отеля и Коля, выходя, случайно задел его плечом, Петр понял, что запреты больше не работают.       Двери лифта сомкнулись за ними, отрезая от внешнего мира. Зеркальная кабина, мягкий свет, два отражения, стоящих слишком близко для простых напарников и теплое дыхание, щекочущее кожу на лице. Петр посмотрел на Колю в упор, впервые за вечер не отвел взгляд.       Лифт мчал их вверх с высокой скоростью, но явно не больше, чем они летали на трассе сегодня. Однако Пете хотелось, чтобы кабина застряла где-то меж этажами, давая им чуть больше времени, когда они были не гонщиками, не соперниками или сокомандниками. А просто людьми, у которых есть права на чувство, которым не нужно скрывать взгляда и нервно выдыхать рядом.       Взгляд Коли был пытливым, будто пытающимся разгадать сложную задачу, таившуюся внутри. Было сложно противится, совершенно невозможно, если быть точным.       Кабина позволяла сохранить приличное расстояние между ними, но вопреки всему, они стояли почти вплотную, разделяемые жалким десятком сантиметров. Пете было невероятно сложно сохранить привычную отстраненность.       И наверное именно тогда, весь его хваленный самоконтроль, дрессируемый каждый день, дал огромную течь, невероятных размеров трещину, когда его собственные пальцы почувствовали ткань чужой футболки, изгиб теплой кожи под ней.       Коля едва заметно вздрогнул, но не отстранился, вовсе нет, наоборот, сдвинулся вперед на пару сантиметров, ловя шумные вдохи.       Их отделяло крошечное расстояние и море невысказанности, которая текла в каждом действии, в каждом выдохе и секунде рядом. Хватка на талии стала крепче, и еще через мгновение, Петр был готов притянуть его к себе, просто потому что тактика игнорирования своих же чувств не работала.       Однако двери лифта опередили его, распахнувшись на нужном этаже. Благо, в проходе никого не было. Петр уловил в беглом взгляде Коли разочарование, столь огромное и знакомое ему.       Но он отступил к выходу, а рука перестала ощущать тепло чужой кожи. И это показалось главным упущением сегодняшнего дня, обогнав даже упущенное первое место.       Они оба вышли из лифта, чувствуя жгучую неловкость, вкупе с желанием продолжить незаконченное. Однако у номеров, привычно соседних, пришлось замереть.       — Ну, до завтра, — негромко бросил Петр, ощущая как сердце бьется где-то в горле.       Он уже схватился за ручку двери, вытягивая из кармана ключ карту, как Коля наконец-то прервал молчание.       — Ты серьезно? — звучит в спину, и Петя уверен, что может до мелочей представить, как поднята чужая бровь, а руки сложены на груди.       Петр медленно обернулся, с тихим выдохом, уже понимая, что назад пути нет. Он встретился с Колей взглядом. Тот смотрел прямо, с заметным возмущением во взгляде, с пониманием того, что барьера больше нет.       — Ты не можешь, — голос его прозвучал ниже обычного, с хрипотцой, — зажимать меня в лифте, а потом снова делать вид, что ничего не происходит.       Внутри все еще клокотало возбуждение, то самое, что накрыло его в кокпите во время обгона, что жгло в такси, что едва не взорвалось в зеркальной кабине лифта.       Петр не знал, как это делается. Не знал, как подпустить человека на расстояние меньше вытянутой руки и при этом не разрушиться, не потерять стабильность и железную выдержку, которая сбоила рядом с Колей.       Он молчал, не зная, что именно нужно сказать. Быть честным было страшно даже с самим собой, не говоря о том, чтобы сказать Коле, который вновь был на расстоянии выдоха, спешно сократив дистанцию.       — Ты всё время отворачиваешься, закрываешься. Смотришь в пол, в потолок, в стену, куда угодно, только не на меня. Думаешь, я не замечаю? — Коля вглядывался в чужое лицо, ища признаки чего-то. Сам до конца не понимал, но знал, что быть в подвешенном состоянии больше не может.       — Я не… — начал Петр и осекся. Потому что врать не имело смысла, он действительно отворачивался, отводил взгляд. Старался спрятать все, что рвалось наружу.       — Я не знаю, что с этим делать, — выдохнул он наконец. Голос прозвучал глухо, почти не слышно за шумным дыханием. — Если я буду вести себя так, как хочу… то не смогу сдерживаться.       Тишина зазвенела, подчеркивая откровенность. Коля кивнул, принимая ответ с каким-то болезненным пониманием, и медленно, очень медленно поднял руку, перемещая ладонь Петру на грудь, туда, где сердце колотилось так, что оставляло гематомы на ребрах.       — Так не сдерживайся.       В голове своей он услышал эти слова так, будто это красный сигнал на старте гонки, заставляющий срываться с места.       Пальцы сами нашли ручку двери, дернули вниз, и номер распахнулся темным проемом и кондиционированной прохладой. Он втянул Колю внутрь, захлопнул дверь резким движением и, не дав ни секунды на раздумье, впечатал в ближайшую стену. Ладони легли на плечи, пройдясь по ним с иррациональной нежностью, и только тогда Петр позволил себе посмотреть, не закрываясь.       В полумраке номера чужое лицо казалось вырезанным из света и теней. Острые скулы, с едва заметными еще мальчишескими чертами, приоткрытые губы, по которым прошелся язык, разнося блеск, расширенные зрачки, в которых Петр увидел собственное отражение, голодное, непривычное, и одновременно до боли знакомое.       — Вот так. Смотри на меня, — шепот Коли обволакивал уши, и кончики его пальцев легли на чужую скулу, проходясь по ней, переходя к линии челюсти.       Кожа Петра плавилась под его прикосновениями, и глаза его медленно закрылись, подставляясь под пальцы. Почувствовал горячий выдох на своем лице, он все же сократил последние сантиметры.       Он впивался в губы жадно, нетерпеливо, с привкусом шампанского, оставшегося еще после подиума. Коля ответил сразу, запустил пальцы в длинные волосы Пети, не до конца высохшие после душа, притянул ближе. Петр чувствовал, как под его ладонями вздымается его грудная клетка, как дрожат мышцы живота, как бьется пульс, везде и сразу, единым частым ритмом.       Он оторвался от губ и прошелся дорожкой поцелуев по скуле, по шее, задержался в ямке над ключицей, где кожа была совсем тонкой и нежной. Коля со свистом втянул воздух и выгнулся навстречу, когда почувствовал укусы на его ключицах и шее, которые уже через несколько часов расцветут бордовыми следами. Его пальцы сжались на плечах Петра, сминая ткань футболки.       — Петь…       Он не ответил, только опустил ладони ниже, задирая край футболки, касаясь обнаженной кожи. Горячо, с подрагивающими от возбуждения пальцами. Мышцы под его пальцами напрягались и расслаблялись, каждое движение отдавалось эхом где-то в низу живота, скручивая узел внутри сильнее. Он провел ладонями по бокам, по ребрам, спустился к поясу джинсов и замер на мгновение, встречаясь с Колей взглядом.       Тот смотрел сверху вниз, часто дыша, терзая зубами нижнюю припухшую губу. Удивление в его глазах мешалось с желанием, и с мучившим его ожиданием.       Петр медленно опустился на колени, ковровое покрытие номера приглушило любой звук. Он огладил ладонями чужие бедра, нажимая на выступающие косточки таза, чувствуя, как Коля вздрагивает от каждого прикосновения, и поднял голову.       — Победитель получает все, — произнес он тихо, но отчетливо. Тень дразнящей улыбки легла ему на лицо.       Коля судорожно выдохнул. Его пальцы сжали плечо Петра, мягко прошлись по волосам, не то отталкивая, не то притягивая.       — Ты не обязан…       — Знаю. Я хочу, — перебил Петр почти ласково и расстегнул пуговицу на джинсах.       Петя действовал неспешно, почти ритуально, наслаждаясь каждой секундой и ловя каждую реакцию. Как Коля закусывает губу, когда пальцы касаются вставшего члена через белье, как запрокидывает голову к стене, когда холодный воздух касается разгоряченной кожи, как его дыхание сбивается, превращаясь в рваные стоны.       Он целовал кожу его бедер, втягивая ее, оставляя пятна, что сойдут лишь через пару дней. Слушал, как часто и тяжело дышит Коля, чувствовал, как его пальцы нежно перебирают волосы на затылке, ища в них опору.       Когда напряжение стало невыносимым, Петр прижал Колю бедрами к стене, помогая удержаться, и продолжил, ритмично сжимая губы и проходясь языком по особо чувствительным местам, не отводя взгляда. Он хотел видеть каждую эмоцию, каждую тень, пробегающую по лицу. И Коля не прятался, как и всегда, смотря открыто, широко распахнутыми глазами, в которых блестело удовлетворение и что-то щемяще нежное.       Доходя до пика, Коля выпустил очередной стон сквозь стиснутые зубы и обмяк, хватаясь за плечи Пети, чтобы не сползти по стене вниз. А тот мягко придержал его, вытирая губы тыльной стороной ладони. Он поднялся, чувствуя, как гудят затекшие мышцы, как горит лицо, как бешено колотится сердце.       Они стояли в темноте номера, тяжело дыша, не говоря ни слова. За окнами город переливался огнями, но здесь, внутри, весь мир сжался до этой комнаты, до тел, прижатых к стене коридора.       Первым заговорил Коля, ища пульт кондиционера, чтобы хоть как-то справится с жаром. Петя просто пошел за ним, устало переставляя ноги.       — Ты…       — Я, — отозвался Петр и вдруг улыбнулся, открыто, совершенно беззаботно, будто бы груза внутри больше и не было.       Коля смотрел на него секунду, другую, а потом счастливо рассмеялся, и притянул его к себе за ворот футболки, оставляя на его губах почти целомудренный поцелуй.       — Победитель получает все, да? — переспросил он, уткнувшись лбом в чужое плечо. — Тебе тоже полагается.       Руки Коли были везде, мягко сжимали волосы на затылке, сдавливали ребра и гладили бедра, стаскивая футболку. Наверное, завтра они опоздают на съемку, но это уже не кажется пунктуальному Петру вопиющей бестактностью.