Тёмно-оранжевый закат

Пустые дворы старых хрущевок в полуночи горят редкими квадратиками окон, в которых теплый желтый свет еще пока не погасили. Их обитатели либо относятся к типу людей «маргинальных» и промышляющих вещами незаконными. У таких обычно окна горят неоново-фиолетовым и днем, и ночью. Странные зеленые растения прикрываются шторками, а соседям сверху приходится бить кастрюлями по батареям, призывая к совести и отключению кальянного репа или, хотя бы, понижения громкости с максимальной до более-менее приемлемой. По крайней мере, эта версия ближе женщинам преклонного возраста, которые спать ложатся ровно в девять вечера, чтобы не пропустить утреннюю программу по телевизору и, конечно же, успеть на автобус, который с утра не прощает и минутной задержки, наполняясь такими же женщинами не менее преклонного возраста, стремительно занимающими места. Но есть и другой тип людей, из чьих окон льется свет даже после полуночи-занятые и, как правило, где то обучающиеся молодые люди. Они одновременно страстно любят и отчаянно ненавидят свои ночные посиделки за учебниками и конспектами, однако режим сна не меняют, а только жалуются без конца на свою тяжелую долю. Такие люди, если еще живут с родителями, вынуждены каждые полчаса во время своих полуночных всплесков мотивации к учебе объяснять старшим, почему нельзя днем, как все «нормальные» и раздавать заранее лживые обещания о том, что еще пять минут и обязательно, вот прям серьезно спать. Именно в такой квартире обычного спального райончика на окраине сегодня в 01:23, как показывали настольные часы, еще горел свет, а сидящая на стуле и кусающая в отчаянии ручку девушка встревоженно вглядывалась в тетрадь с конспектами.    —Блять!  Выругалась, не выдержав, потому что в задачке по математике ничего, абсолютно ничего не понятно. Потеребила кружевной чокер на шее, закатила глаза и откинулась на стуле. Пятерка по математике, видимо, не светит, потому что старая кашолка требует нереального. Каштановые волосы, подстриженные под каре, сжали с силой тонкие бледные руки, пухлые губы изломились в гримасе, выражающей всю тяжесть положения, а карие глаза зажмурились. Тяжелая доля десятиклассников-сидеть, кусая губы, и думать, почему нельзя было просто уйти после девятого класса.     —Алинаа!—, дверь в комнату скрипнула, пропуская мужчину с бородой, редкими каштановыми волосами и в запятнанной майке-алкоголичке внутрь комнаты. Пахло от него, если честно, не цветами, но девушка привыкла за годы проживания в этом доме. Алина насторожилась, когда ее отец повысил тон еще сильнее.     —Блять, ты время видела?  Девушка устало закатила глаза, уже зная, что произойдет дальше, заранее растирая пока не ушибленные руки и ноги. Синяки появляются часто, поэтому в школу даже в самые жаркие дни приходится ходить в рубашках с длинными-длинными рукавами, скрывающими неприятное глазу сине-красное месиво. Сказать слово поперек нельзя, сопротивляться нельзя, бить в ответ-даже в голову не приходит. Избитый сценарий, выученный за годы, но задевал все равно одинаково. Каждый раз она была не в силах сдерживать слезы, и именно это, по обычаю, вызывало большую часть гнева отца, ведь слезы он терпеть не мог, как и любое проявление слабости. Постоянное «не жалей себя», «не строй из себя жертву»-ненависть до трясущихся рук и желания сбежать из дома, но, увы, порядки тут строги: гулять до семи и только с разрешения, после школы сразу домой, телефон на проверку каждый вечер, постоянно чистить переписки в ВК… Хотелось сбежать, вырваться из этого ада, глотнуть свежего майского воздуха на улице. Пожить, как другие подростки, влюбиться и плакать, впервые напиться.   Алину вместо привычного страха и слез обиды захлестнуло что-то новое, с силой пробирающееся внутрь. Руки затряслись, сжавшись в кулаки. Уверенность неожиданно переполнила, отчего то заново родившись в побитом и искалеченном физически и душевно теле с загубленной волей. Нет, пока ты жив воля не денется никуда. Ее можно на время заглушить, но не вырезать из людского естества, особенно если ты еще молодой человек. Алине хотелось не принять удар, а ответить с новой силой и бить, бить и бить, бить не продолжая, бить до хруста носа отца и текущей оттуда крови, бить до разбитых губ, бить без страха, отчаянно. Может быть, это долгожданное взросление? Не сидеть, сложа руки, не терпеть побои, а отвечать и отстаивать свои права. Попробовать это стоило, по крайней мере, так говорил кипящий от неконтролируемой злости разум. Она встала на дрожащих ногах.    —Съеби с моей комнаты!,— Алина перешла на крик, уже, кажется, совершенно ничего не страшась. В тот миг ей казалось, что всё решаемо, всё в ее руках и отец, вероятно, просто испугается запала и уйдет. Поймет, что—   Удар. Четкий, в лицо, так еще и очень болючий. Алина отшатнулась, схватившись за ушиб-с такой силой и в такое видное место она еще не получала. Видимо, разозлила. Кровь закипела, адреналин заставил подскочить на ноги и ударить в ответ. Отец, совершенно не ожидавший такого поворота, попятился назад.    —Ты ахуела, мразь?,— Его глаза были наполнены злобой, а руки уже сжались в кулаки и замахнулись для нового удара. Алина вдруг закричала.     —Отвали! Я больше не хочу терпеть твои нападки, весь этот бессмысленный контроль, цирк с проверкой телефона! Я вам, блять, никогда больше не позволю влиять на мою жизнь, понятно?   Отец встал, как вкопанный, с минуту что-то обдумывая, а потом резко подался вперед. Схватил за волосы.    —Мы потратили на то, чтобы вырастить тебя, неблагодарную тварь, кучу денег и времени. Раз ты так хочешь самостоятельности, милая, вали нахуй отсюда!   Он сказал это, четко выделяя каждое слово, достаточно громко, чтобы разбудить мать, но ее, казалось, совершенно не волновало происходящее с дочерью. Пусть, так правильно, он отец и знает лучше-привычные оправдания, раз за разом вылетающие с тонких, подкрашенных красной помадой губ матери, которыми она потом гадко улыбалась и делала новую затяжку тонкой сигаретой, роняя пепел на белую скатерть. Во снах Алины из этих губ лилась кровь, покрывая противные язвы вокруг рта. Во снах он выглядел гнилым, но в жизни такими были только зубы-возраст, как никак. Может быть, всё так же из-за возраста она крепко спит, не обращая внимание на происходящее в соседней комнате. Ну и пусть, крики всё равно утихают.    —Что ты делаешь?!   Алину трясло от страха и непонимания ситуации под звуки ругани пьяных соседей сверху. Из отходящего куска обоев на стене упала штукатурка, разбившись на старом деревянном полу на маленькие кусочки. Впервые, впервые в ее жизни отец, вместо того чтобы запереть дома, выгоняет ее на улицу. Вроде и страшно, а вроде и… Свобода? Если, конечно, забыть про обстоятельства, к этому приведшие, можно даже и порадоваться в кой-то веке! Однако в мае, ночью, так еще и в легкой футболке и шортах будет прохладно, но никому до этого нет дела. Ну, зато свобода. Подъезд встретил сырым запахом, смешанным с отголосками сирени, вовсю цветущей на улице. Два пролета лестничной клетки преодолелись в миг и вот она, долгожданная дверь подъезда, тяжело поддающаяся. А вот и улица, цветет и пахнет даже ночью, какая красота. И никого, даже бомжей на лавочке нет. Только куда идти? Хотя, в целом, это не так уж и важно, когда темное звездное небо висит над головой, луна подсвечивает цветущие клумбы у подъезда, в тишине слышны только редкие, отдаленные проезжающие машины… Идиллия, звезды видно идеально, созвездия, которые раньше ночью можно было увидеть только из окна или на картинках в книжках. Вот большая медведица величественно раскинулась над головой, рядом с ней и малая, а вот чья-то рука… Стоп, какая рука?    —Твою мать!  А Саша, одноклассник, стоит как ни в чем не бывало, только руку убрал на голову, чешет теперь свои короткие каштановые волосы. Какого черта?    —Что ты тут забыл?,—вполне логичный вопрос, однако тот, кому он адресован предпочел повременить с ответом, вытаскивая из кармана джинс пачку сигарет, медленно доставая оттуда зажигалку и подкуривая. Пламя от зажигалки осветило сине-красную олимпийку, а красиво изогнутые будто бы в вечной надменной улыбке тонкие, изящные губы обхватили сигарету. Взгляд еле видных в темноте ночи, освещаемых только лампой у подъезда и сигаретой голубых глаз оценивающе упал на одежду Алины.    —Ты не простудишься, дурная?   Алина аж замерла от такой наглости. Значит сначала рукой вид на небо закрывает, потом вопрос игнорирует, а теперь и оскорбляет! Что за ужас?    —Саш, ты упоротый?   Саша только улыбнулся своей надменной улыбкой.    —Возможно. Могу и с тобой поделиться.   Алина закатила глаза.    —Может нахуй пойдешь?  Саша засмеялся.    —А может погулять пойдем?  Алина сдалась. Делать нечего, на улице все равно скучно, так что можно прогуляться и с этим идиотом, ведущим ее, между прочим, в неизвестном направлении… Смеется с каких-то своих рассказов, вечно поправляет растрепанные волосы, подстриженные по уши, такие густые и красивые. Раздражает. Раздражает и эта самодовольная улыбка, по которой хочется вмазать кулаком. Он еще и высокий, хер дотянешься, вообще ужас. Со своими 165 сантиметрами роста Алине, чтобы набить морду наглецу, нужно чуть ли ни на табуретку становиться, потому что вымахал он до гордых 185. Хотя в своей олимпийке, адиковских штанах и белой футболке он выглядит, если смотреть с закрытыми глазами, даже симпатично… Нос вздернутый, еле заметные веснушки, длинные ресницы, красивые волосы, которые после очередной «безобидной шутки» про черный пояс уже хочется повыдирать безжалостно. Всё-таки идиот, последний и законченный. Стоп, откуда он взял блейзер?    —Будешь?,—Протянул, давя всю ту же самодовольную лыбу.    —Не пью.,—Алина закатила глаза, показывая незаинтересованность.,—Между прочим, не пробовала и не собираюсь. Я же не быдло.    Саша аж театрально обиделся на такое заявление, поджав губы и отвернувшись. Опять глубокий глоток пойла со вкусом химозной вишни.    —Опаа, даже с родичами на новый год шампанское не пила?,—Он и вправду был удивлен.,—Это что ж за жизнь у тебя такая скучная?    —Не скучная, а обычная! Если что не все в мире алконавты.    —Я алконавт?  Алина всерьез задумалась. Саша минимум три раза в неделю был на вписках, это первое и уже довольно компрометирующее. Второе, он пил сейчас, значит знает, где достать… Видимо, все же алконавт.    —Ладно, давай мне свою блевотню.    —Мне наблевать тебе в ладони?,—Саша засунул два пальца в рот и нагнулся, делая вид, что его сейчас вырвет, причем с соответствующими звуками,—Буэээ!    —Стой, придурок!,—Саша же только засмеялся, как конь, пока Алина отчаянно пинала его всем, чем можно.    —Успокойся, красотка, я хрупкий!