Кровь и плата

Рейван вышел во двор, когда небо над восточной стеной только начинало сереть. Цитадель ещё спала — даже кузня молчала, и только у конюшни перекликались люди, выводя лошадей. Он поёжился от утренней сырости, проверил меч, перевязь, плоскую флягу с гелем на поясе. Хватит на день. Если не хватит — значит, что-то пошло не так. Двор постепенно наполнялся. Первыми пришли люди из обоза — конюхи, носильщики, повар с помощником. Они двигались тихо, привычно, без понуканий. Каждый знал своё дело: один запрягал лошадей, другой грузил корзины с провизией, третий проверял упряжь. Рейван смотрел на них и вспоминал, как в его родном Младшем Доме слуг было куда меньше — горстка людей на всю крепость, и каждого знали по имени. Старый конюх научил его когда-то сидеть в седле. Повар тайком совал ему сушёные фрукты. Здесь, в Великих Реках, масштаб был другим, и дистанция — тоже. Никто из этих людей не посмотрел бы ему в глаза. Потом подтянулись Лучшие. Два десятка — большая часть в серых плащах Безродных, несколько вассалов в тёмно-красном. Командир охраны, пожилой Лучший с проседью в волосах и глубокими складками у рта, обходил строй, проверяя готовность. Он двигался без спешки, но цепко, и Рейван заметил, как он на ходу поправил перевязь одному из молодых Безродных — молча, одним движением. Такие мелочи говорили о многом. Этот человек водил людей в бой и возвращался. Дориан вышел, когда солнце показалось над стеной. Он был одет по-дорожному: тёмно-красный плащ поверх кольчуги, высокие сапоги до колен, меч на поясе. Рядом с ним шагали двое вассалов — те, что были с ним на построениях. Наследник не выглядел сонным. Он вообще не выглядел так, будто ранний подъём может его утомить. Рейван подумал, что это свойство молодости, которой у него самого уже не было. Дориан вскочил в седло — легко, без усилия, — и осмотрел свиту. Взгляд его скользнул по лицам, ни на ком не задержавшись. Он не смотрел на людей так, как командир охраны. Он смотрел на них как на данность. Они были частью поездки, как лошади, как поклажа, как дорога под копытами. — Выступаем, — сказал он, и это слово прозвучало буднично, как само собой разумеющееся. Всадники тронулись. За ними заскрипели телеги обоза. Ворота цитадели распахнулись, и впереди открылся город — ещё сонный, в утреннем тумане. Люди на улицах жались к стенам, пропуская кавалькаду. Никто не кричал, никто не махал рукой. Город провожал наследника молча, как провожают грозу — с надеждой, что пройдёт стороной. Рейван ехал в передовом дозоре и смотрел, как извилистые улочки людского квартала сменяются более широкими, как дома редеют, как за последними огородами открывается тракт. Дорога уходила на восток — пыльная, разбитая телегами, с глубокими колеями, полными застоявшейся воды. Впереди, насколько хватало глаз, тянулись поля. День обещал быть долгим. Они ехали шагом уже около часа, когда Келлан — молодой Безродный, что-то оживлённо обсуждавший с соседом, — поравнялся с Рейваном. Тот ехал молча, глядя вперёд, но это, видимо, не смутило Келлана. — Далеко едем-то? — спросил он, придерживая лошадь. — Не знаю, — ответил Рейван. — Ты сам-то откуда? — не унимался Келлан. — С востока. — Восток большой. — Да. Келлан хмыкнул, поняв, что разговор не клеится, но не обиделся. Он был из тех людей, которые не нуждаются в ответах, чтобы продолжать говорить. Рейван не возражал. Он слушал вполуха, а сам смотрел на поля, на далёкие перелески, на небо, которое постепенно очищалось от утренней дымки. Ехать было приятно. Дорога успокаивала. К полудню они миновали три деревни. В каждой люди выходили из домов, кланялись, некоторые крестились. Всадники не отвечали. Свита двигалась размеренно, без спешки, и в этом ритме было что-то правильное, давно устоявшееся. Не поход. Не война. Просто выезд. Рейван вспоминал, как мальчишкой ездил с отцом в соседнее поместье — такое же, из Младших Домов, километров за сорок от их крепости. Тогда ему казалось, что это целое путешествие. Отец показывал ему поля и говорил: «Здесь наша земля. До того холма — наша. Дальше — чужая. Запомни». Рейван запомнил. Он до сих пор помнил тот холм, хотя земли той больше не было, и отец давно умер, и сам он не был там больше полувека. Он тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Прошлое — непозволительная роскошь для наёмника. К вечеру впереди показалась каменная ограда, а за ней — усадьба. Первое поместье. Рейван выпрямился в седле и приготовился к долгому скучному вечеру. Он знал, что такие визиты тянутся бесконечно, и всё, что от него требуется — быть на месте и не привлекать внимания. С этим он справлялся отлично. Усадьба встретила их запахом нагретого камня и конского навоза — запахом, который Рейван знал с детства. Старые стены, сложенные из серого плитняка, вросли в землю так прочно, что казались частью холма, на котором стояли. Над воротами темнел герб — не Тибиров, а местного Младшего Дома: сноп пшеницы, перевитый лозой. Рейван не стал разбирать символ. Это было неважно. Важно было то, что ворота открыты и хозяин уже стоит у порога. Он был стар. Лет двести, если не больше — для Лучшего возраст почтенный, но не дряхлый. Лицо его, изрезанное морщинами, как кора старого дуба, выражало спокойное достоинство. Одет он был не по-дорожному, а по-домашнему: тёмно-синий камзол без герба, мягкие сапоги, на плечах — плащ, подбитый мехом, несмотря на тёплый вечер. Старики всегда мёрзнут, подумал Рейван. Даже Лучшие. Дориан спешился первым. Он подошёл к хозяину не как наследник к вассалу, а как гость к старому другу — обнял за плечи, сказал что-то негромко, от чего старик улыбнулся уголками губ. Улыбка у него была скупая, но тёплая. — Добро пожаловать, господин наследник, — произнёс хозяин. Голос его был сухим, но не слабым. — Мы ждали вас. Всё готово. — Рад вас видеть в добром здравии, — ответил Дориан, отстраняясь, но продолжая держать старика за плечи. — Отец передаёт поклон. Он помнит вашу службу. — Ваш отец всегда был щедр на слова, — усмехнулся хозяин. — Но я ценю. Они обменялись ещё несколькими фразами, но Рейван уже не слушал. Он смотрел на слуг, которые высыпали во двор встречать гостей. Люди в чистых серых куртках — местная прислуга — помогали всадникам спешиваться, принимали поводья, выгружали поклажу. Всё делалось быстро, привычно, без суеты. Видно было, что здесь умеют принимать гостей и делают это не в первый раз. Рейван спешился сам, без помощи, и отвёл лошадь к конюшне. Конюх, пожилой человек с обветренным лицом, принял поводья с поклоном. Рейван кивнул ему и пошёл обратно во двор. Двор был обширный, но уютный. По периметру стояли хозяйственные постройки, крытые тёмной черепицей. У кузни горел огонь — оружейник, видно, работал весь день и теперь заканчивал последний заказ. Вдоль стены тянулись навесы для скота, но скота не было слышно — увели на дальнее пастбище. В дальнем конце двора, у сада, чернели кусты смородины, и оттуда тянуло сладковатым запахом ягод. Обычная, живая усадьба, каких Рейван повидал десятки на своём веку. Отсюда не хотелось уезжать на войну. Их, Безродных, разместили в людском флигеле — длинной пристройке у внешней стены. Внутри было чисто, но просто: деревянные койки вдоль стен, стол, несколько лавок. Окон не было — только бойницы под потолком, сквозь которые тянуло вечерней прохладой. На койках лежали свёрнутые одеяла — грубая шерсть, но свежая. Лучше, чем земля. Лучше, чем камни пустошей. Рейван выбрал место у дальней стены, бросил мешок под койку и сел. Джаред, ветеран со сломанным носом, устроился у входа и принялся чистить нож — он делал это каждый вечер, как ритуал. Келлан, молодой наёмник, растянулся на койке и закинул ногу на ногу. — Долго будем здесь? — спросил он, ни к кому не обращаясь. — До утра, — ответил Джаред. — А утром? — Дальше поедем. — Да что ты говоришь. Джаред не ответил. Келлан вздохнул и закрыл глаза. Остальные Безродные — братья из восточных Домов, ещё несколько человек — занимались своими делами. Кто-то перебирал снаряжение, кто-то просто лежал. Рейван смотрел на них и думал, что у каждого здесь своя история. Кто-то потерял Дом в войне, кто-то сам ушёл, как он. Кто-то родился Безродным и не знал другой жизни. Все они носили на себе груз прошлого, но никто не говорил об этом вслух. Говорить о прошлом среди наёмников было не принято. Вечером им принесли ужин — миски с гелем, хлеб, воду. Подавали люди, молчаливые и быстрые. Рейван взял миску, поблагодарил кивком — слуга удивлённо моргнул и исчез за дверью. Гель был густым, почти чёрным, и вкуса по-прежнему не имел. Рейван смешал его с хлебом и жевал медленно, без аппетита. Когда-то в детстве он не мог есть гель — казался ему безвкусной отравой. Мать тогда садилась рядом и показывала, как надо: отламывала кусочек хлеба, макала в гель и отправляла в рот. «Это наша пища, — говорила она. — Привыкай. Лучшие не жалуются». Он привык. Теперь он мог есть гель где угодно и когда угодно, не морщась и не вспоминая. За стенами флигеля слышались голоса слуг — они пересмеивались, перекликались, гремели посудой. В главном доме свет горел до глубокой ночи. Там, думал Рейван, шёл пир. Или не пир — просто ужин, но долгий, с разговорами и вином, как полагалось при встрече старых союзников. Дориан будет говорить о политике и выслушивать жалобы, обещать помощь и вспоминать прошлое. А хозяин будет кивать и думать о своём. Рейван лёг на койку и закрыл глаза. Он не помнил, как уснул. Утром их разбудили затемно. Рейван поднялся сразу, как привык за годы пути, и вышел во двор. Конюхи уже седлали лошадей, слуги грузили телеги. В главном доме ещё горел свет — может быть, не гасили с вечера. Дориан вышел быстро, в том же дорожном плаще, и вскочил в седло без завтрака. Видно было, что он не хочет задерживаться. — Выступаем, — сказал он, и свита тронулась. Утренний туман ещё лежал в низинах, и лошади шли по колено в белой пелене, фыркая и мотая головами. Рейван поправил ворот плаща — сырость пробирала до костей, но он не ёжился. За годы пути он привык к холоду. Дорога шла через поля, но к полудню поля кончились. Начались перелески — дубравы и ольшаники, светлые, пронизанные солнцем. Пахло прелью, грибами, влажной землёй. Рейван вдохнул этот запах и подумал о том, как давно он не ходил по лесу просто так. Не по следу, не в дозоре, а ради прогулки. Даже в детстве лес был местом учений: отец учил его читать следы, мать показывала, какие травы годятся для заживления ран. Лес не был местом отдыха. Он был местом работы. — Долго ещё? — спросил Келлан, поравнявшись с ним. — К вечеру будем. — И что там? — Поместье Корвинов. Молодой хозяин, четвёртый десяток. — Корвины... — Келлан наморщил лоб. — Это у которых старый хозяин умер в прошлом году? — Да. — Говорят, случай на охоте, — вставил Джаред, подъезжая с другой стороны. Он прикуривал трубку на ходу, пряча огниво в ладони от ветра. — Случай на охоте, — повторил Келлан, и в голосе его не было вопроса. Только понимание. — И все сделали вид, что так и было? — Все сделали вид. — Значит, кому-то было выгодно. — Значит, да. Рейван ехал молча. Смерть на охоте — он вспомнил крепость, где вырос: там тоже однажды вассал не вернулся с охоты, и его нашли через три дня в овраге со сломанной шеей. Сказали — лошадь понесла. Никто не поверил, но никто и не стал копать. У покойного было слишком много врагов, а свидетелей не нашлось. Дорога свернула к реке, и за поворотом открылся вид на поместье. Оно было поменьше первого — одноэтажный каменный дом под черепичной крышей, хозяйственные постройки, сад, спускающийся к воде. Ворота открыты, у входа двое стражников-людей с дубинками на поясах. Увидев кавалькаду, один побежал внутрь, другой вытянулся по стойке смирно. Дориан осадил лошадь и спешился. Бросил поводья вассалу, оглядел двор — быстро, привычно. Хозяин вышел из дома почти сразу. Он был молод — лет сорок пять, может, чуть больше. Тёмные волосы коротко стрижены, одет добротно, но без роскоши: синий камзол без герба, простые сапоги, перевязь с мечом. Он поклонился ровно, без подобострастия, но и без панибратства. — Господин наследник. Добро пожаловать. У меня всё готово. — Благодарю. — Дориан кивнул ему. — Я слышал о твоём отце. Прими мои соболезнования. — Благодарю. — Хозяин чуть помедлил и добавил: — Прошу, проходите. Дориан шагнул к дому. Хозяин двинулся следом. Рейван спешился и отвёл лошадь к конюшне. Двор был ухожен: камни чисто выметены, под навесом у стены стояли бочки с зерном. Обычное поместье Младшего Дома — не богатое, но держащееся в порядке. Рейван сел на лавку у стены, вытянул ноги и закрыл глаза. Разговоры Безродных текли мимо него — негромкие, привычные. Он слушал их, как слушают шум ветра. Не вникая, но отмечая всё. Вечером принесли ужин. Гель был тёплым, хлеб свежим, в мисках лежало по куску сыра. Келлан присвистнул. Из главного дома доносились приглушённые голоса — наследник и хозяин говорили о чём-то. Слов было не разобрать, но Рейван и не пытался. Ему хватало того, что он слышал вокруг. Ночью он вышел во двор. Луна стояла высоко, заливая камни серебристым светом. У ворот горел факел. В одном из окон главного дома ещё теплился свет — неяркий, жёлтый. Рейван постоял, глядя на этот свет, потом вернулся во флигель и лёг. Они выехали, едва небо посерело. Конюхи подали лошадей у крыльца; Дориан принял поводья, кивнул Эдвину, и кавалькада тронулась. Рейван держался в передовом дозоре, привычно оглядывая обочины, хотя дорога была пуста. За годы службы он научился не пренебрегать пустыми дорогами: именно на них чаще всего случались засады. Лес сменился полями, поля — снова лесом. К полудню отряд перешёл ручей вброд. Лошади пили жадно, раздувая бока; люди спешились, разминая затёкшие ноги. Джаред присел на корточки у воды, сполоснул лицо и закурил трубку. Келлан лежал на спине в траве, глядя в небо. Рейван стоял, привалившись плечом к сосне, и слушал, как переговариваются вассалы у головного отряда. Слов он не разбирал, но интонации были спокойными. Поместье Геллеров встало перед ними к вечеру — не усадьба, а бывшая сторожевая застава, перестроенная под жильё. Тёмный камень стен, невысокая башенка над воротами, ров, заросший травой, но с исправным мостом. Ворота были открыты. У входа стояли двое стражников — Лучшие в серых плащах с гербом на плече. Увидев Дориана, старший из них коротко кивнул и посторонился. Двор был просторным, вымощенным брусчаткой. У кузни горел огонь, оттуда тянуло углём и горячим железом. У конюшни конюхи чистили лошадей; справа, за садом, темнели ульи, и ветер доносил сладковатый запах мёда. В дальнем конце двора, у навеса, стояли бочки — судя по запаху, с гелем. Запасы. Хозяин ждал у крыльца. Он был стар, но не дряхл: седые волосы собраны в короткий хвост, цепкие светлые глаза, на левую ногу чуть прихрамывает. Одет по-домашнему, без герба, но с достоинством — как человек, которому не нужно ничего доказывать. Дориан спешился и шагнул к нему. Старик улыбнулся краешком рта — сухо, но тепло. — Наконец-то. Я уж думал, ты решил пропустить старика. — Заезжали к Корвинам. — Знаю. — Геллер чуть прищурился. — Ну, проходи. У меня горячее. Они скрылись в доме, и дверь закрылась. Рейван отвёл лошадь к конюшне, бросил поводья конюху и направился к флигелю, где уже собирались Безродные. Флигель оказался лучше прежних: просторнее, с настоящими окнами, с масляной лампой под потолком и койками, застеленными чистым бельём. Пахло деревом и сушёной мятой — видно, здесь готовились к приезду и не поленились зажечь травы от насекомых. Рейван выбрал место у стены и сел, вытянув ноги. Келлан упал на соседнюю койку, Джаред устроился у двери. — Здесь хорошо, — сказал Келлан, оглядывая потолок. — Готовились, — ответил Джаред и принялся чистить трубку. Вечером принесли ужин: гель, хлеб, по куску солёного мяса. Ели не спеша. Из главного дома доносились приглушённые голоса и смех — Дориан и старик явно нашли общий язык. Рейван доел и отодвинул миску. Завтра, думал он, будет новый день. А пока можно просто сидеть в тепле и ни о чём не тревожиться. За стенами флигеля гудел ветер. Где-то на стене перекликались стражники. День закончился. Командир охраны вышел во двор, когда небо только начало сереть. Он встал у крыльца главного дома, заложив руки за спину, и принялся ждать. Безродные, привыкшие подниматься до света, уже выходили из флигеля, застёгивая перевязи, поправляя плащи. Рейван вышел одним из первых. Он успел сполоснуть лицо у колодца и теперь стоял, привалившись плечом к стене флигеля, и смотрел, как просыпается двор. У кузни ещё не разожгли огонь, но из трубы уже тянуло вчерашним дымом. Конюхи выводили лошадей — слышно было, как переступают копыта по брусчатке. Пахло мокрым камнем, рекой и едва уловимо — мёдом из дальних ульев. Джаред подошёл, когда двор уже почти заполнился. Он был, как всегда, спокоен: перевязь застёгнута ровно, трубка в зубах, волосы приглажены. Встал рядом с Рейваном. Келлан появился последним. Вышел, зевая и почёсывая затылок, встал рядом с Джаредом и мрачно оглядел двор. — Чего, уже построение? — Уже, — сказал Джаред. — А я думал, хоть пожуём сначала. — Пожуёшь, когда вернёмся. Келлан хмыкнул и замолчал, застёгивая ремешок на левом наруче — тот всё время расходился, и Келлан боролся с ним каждое утро. Дориан вышел из дома вместе с Геллером. Старый хозяин придерживал дверь, пока наследник спускался с крыльца, потом двинулся следом, чуть прихрамывая. Дориан был без кольчуги, в простом дорожном плаще поверх рубахи, но меч висел на поясе — охотничий, чуть короче обычного, с рукоятью, обмотанной тёмной кожей. Он подошёл к командиру, сказал что-то негромко, и тот кивнул. Геллер остался у крыльца. Он не собирался с ними — старик был слишком стар для охоты, да и не его это было дело. Он просто стоял и смотрел, как собирается отряд, и лицо его было спокойным. Дориан вышел вперёд. Он не принимал парадной позы, не возвышал голоса. Просто заговорил — и те, кто ещё перешёптывались, замолкли. — Прошлой ночью на дальнем хуторе нашли семью. Все мертвы. Шесть человек. Убиты не разбойниками. Следы ведут в лес. Геллер считает, что в округе завёлся беглый. Одиночка. Сбежал из-под стражи, перешёл границу. Раньше он убивал людей ради крови — теперь, похоже, ради удовольствия. — Он обвёл взглядом лица. — Это наш лес. Наша земля. И наш порядок. Идём и берём. Командир шагнул к строю: — Пойдут не все. — Он ткнул пальцем: — Ты. Ты. Ты. Ты. Рейван даже не дёрнулся. Джаред молча кивнул и погасил трубку о каблук. Келлан ухмыльнулся, поправил перевязь и наконец застегнул непокорный наруч. Четвёртым командир выбрал наёмника, которого Рейван знал только в лицо, — немолодого, с рыжеватыми усами и спокойным взглядом. У конюшни уже держали осёдланных лошадей. Рейван взял поводья, проверил подпругу, вскочил в седло и выехал за ворота. Улица за воротами была пуста. Ветер гнал по брусчатке сухие листья. Лес впереди стоял тёмный, почти чёрный на фоне светлеющего неба, и от него тянуло сыростью. Подъехали остальные. Дориан пустил лошадь шагом, и отряд тронулся. Ветви сомкнулись над головой, и утренний свет остался позади. Дорога сузилась. Копыта забили по мягкой лесной земле. Пахло хвоей, прелью и ещё чем-то сладковатым. Рейван держался впереди, привычно оглядывая обочины. Он не ждал нападения, но привычка была сильнее. Джаред нагнал его. — Ты след читаешь? — спросил он. — Читаю. — Тогда смотри. Нам этот ублюдок нужен живым или мёртвым. — Найдём. Джаред кивнул и придержал лошадь. Рейван пустил свою вперёд. Лес становился гуще. Где-то там, впереди, лежал хутор, а на хуторе — то, что осталось от семьи. И следы, которые приведут к тому, кто это сделал. Лес расступился. Это произошло без предупреждения: только что ветви смыкались над головой, и вдруг деревья отступили в стороны, открывая широкую прогалину. Посреди неё, прижавшись к опушке спиной, стоял хутор — несколько приземистых построек, обнесённых покосившимся частоколом, который давно не чинили. Над крышами не вился дым. Во дворе не лаяли собаки, не скрипел колодезный ворот, не перекликалась домашняя птица. Тишина здесь стояла такая глубокая, что звук копыт по мягкой земле казался грохотом. Рейван остановил лошадь у ворот и спешился, бросив поводья Джареду. Ворота были приоткрыты — одна створка висела на единственной петле, и ветер её чуть покачивал. Он отвёл её в сторону, стараясь не шуметь, хотя шуметь здесь было не для кого. Первое, что он почувствовал, — запах. Сладковатый, тяжёлый, он плыл от дома к воротам и оседал на языке. Запах разложения. Запах застарелой крови. Рейван знал этот запах и не спутал бы его ни с чем: так пахнет мясо, когда его оставляют на жаре, и так пахнет железо, когда оно долго лежит во влажном месте. Здесь пахло и тем, и другим. Он вошёл во двор, и остальные двинулись за ним — Дориан, двое вассалов, остальные Безродные. Никто не произнёс ни слова. Они растянулись цепью, привычно оглядывая пространство, хотя никакой угрозы здесь уже не было. Угроза пришла, сделала своё дело и ушла. Тела лежали в доме. Рейван толкнул дверь — она подалась со скрипом, и запах ударил в лицо с такой силой, что даже он на мгновение задержал дыхание. Потом шагнул через порог и осмотрелся. Их было шестеро. Мужчина лежал у входа — видимо, пытался заслонить собой проход, но ему не дали даже поднять руку. Удар пришёлся в шею, почти отсёк голову; кровь залила весь пол у двери и уже почернела, свернувшись в лужицу. Женщина — дальше, у стола, в неестественной позе, с вывернутой рукой. Она пыталась бежать к задней двери, но её достали в три шага. Дети — двое мальчиков и девочка — лежали на полу у очага, где, наверное, прятались. Старик сидел, привалившись спиной к стене, и в его открытых глазах застыло выражение не страха, а какого-то усталого удивления. Последней была собака — небольшая дворняга, которая, судя по позе, пыталась защитить детей, пока ей не перебили хребет. Рейван стоял и смотрел. Он видел такие картины раньше и знал, что первый взгляд всегда самый важный. Потом детали начнут смазываться, память начнёт прятать самые страшные куски, и восстанавливать картину придётся по крупицам. Поэтому он смотрел сейчас, пока глаза ещё не привыкли. Дориан вошёл следом и остановился в дверях. Рейван услышал, как он выдохнул — медленно, со свистом, будто выпуская воздух из лёгких, который слишком долго держал. Он не сказал ни слова. Просто стоял и смотрел поверх головы Рейвана на женщину у стола, на детей у очага, на старика у стены. Лицо его застыло: ни ярости, ни ужаса — только холодное, почти каменное спокойствие, за которым угадывалось что-то, что он не хотел показывать. Рейван приступил к работе. Он присел у входа и провёл пальцами по луже крови — та уже загустела настолько, что не прилипала к пальцам. Полдня прошло, не меньше. Затем осмотрел рану мужчины: удар был сильным, резаным, нанесён мечом или длинным кинжалом. Преступник бил сверху вниз, как бьют того, кто ниже ростом или стоит на коленях. Мужчина, скорее всего, стоял. Значит, его убили мгновенно, первым, чтобы не мешал. Он двинулся дальше. Женщина пыталась бежать, но преступник был быстрее — догнал в три шага. Здесь он не рубил, а пронзил: рана на спине, узкая и глубокая, точно под левую лопатку. Сделал шаг, наклонился, выдернул клинок и пошёл к детям. Они прятались у очага, но он знал, где их искать. Знал или услышал? Скорее всего, услышал. Дети не умеют сидеть тихо. Старик был последним. Он сидел, привалившись к стене, и ждал. Преступник не торопился: он подошёл, когда всё уже было кончено, и убил старика почти лениво — одним ударом в сердце. Потом, судя по луже у стены, некоторое время стоял над телом и пил. Не из голода. Из удовольствия. Рейван выпрямился и вытер пальцы о штанину. Он повернулся к Дориану, который всё ещё стоял в дверях, и сказал ровно: — Он не убегал. Он делал это медленно, со вкусом. Сначала муж, потом жена, потом дети. Старик был последним. Потом пил. Дориан наконец отвёл взгляд от женщины у стола. Глаза его были сухими, но голос, когда он заговорил, звучал глухо: — Ты можешь его найти? — Следы свежие. — Рейван кивнул за порог, туда, где за воротами темнел лес. — Он ушёл на восток. Дориан помолчал. Потом повернулся к двери и бросил через плечо: — Тогда не будем терять время. Они вышли во двор. Солнце уже поднялось над деревьями, но здесь, на прогалине, всё ещё было сумрачно. Вассалы и Безродные ждали у ворот. Никто не заходил внутрь — им хватило того, что они увидели через дверь. — Следы ведут на восток, — громко сказал Рейван, чтобы слышали все. — Одиночка. Без лошади. Движется быстро, но без осторожности — не заметает следы. Если поторопимся, догоним к вечеру. — Тогда вперёд, — сказал Дориан. Рейван вышел за ворота первым и сразу нашёл то, что искал: след сапога на глинистой почве, глубокий, с чётким отпечатком каблука. От него тянулась цепочка — через траву, через мох, через прошлогоднюю листву. Небрежные следы. Следы того, кто не боится погони. Лес снова сомкнулся над ними, и свет померк. Рейван шёл первым, читая следы, как раскрытую книгу. Вот здесь преступник остановился и перевёл дух — земля примята, рядом валяется обглоданная кость, не то зайца, не то птицы, с остатками мяса на суставе. Вот здесь он споткнулся о корень — след неровный, смазанный по краю. Вот здесь вытер меч о мох — на зелёном ковре остался длинный ржавый мазок. Он шёл и думал, что выслеживать Лучшего всегда легче, чем зверя. Зверь петляет, возвращается, путает следы инстинктивно. Лучший — особенно такой, как этот, — идёт прямо, потому что считает себя неуязвимым. Или потому что хочет, чтобы его нашли. Рейван знал, что иногда преступники хотят этого сами, не осознавая, и подыгрывают преследователям, оставляя следы всё более явными. Следы действительно становились всё свежее. Земля под ногами ещё не просохла там, где преступник переходил ручей. Значит, он близко. Дориан догнал его у старого дуба, когда Рейван присел, разглядывая очередной отпечаток. — Я пойду один, — сказал он, не оборачиваясь. — Если он услышит отряд, может броситься бежать или наделать глупостей. А я хочу подойти тихо. Дориан помолчал. Потом спросил: — Ты уверен? — Да. Рейван исчез в чаще, не дожидаясь ответа. Он шёл бесшумно — не потому, что был быстрее других, а потому, что умел это лучше. Ветви не хрустели под его ногами, он обходил сухие листья, ступая по мху и корням. Лес становился гуще. Где-то впереди, за деревьями, прятался тот, кого он искал. Сцена 7. Логово Рейван шёл один уже около часа, когда лес начал меняться. Деревья расступались, почва под ногами становилась рыхлой, влажной, и воздух потянуло застоявшейся водой. Он замедлил шаг. Следы, которые он читал последние несколько сотен ярдов, больше не убегали вперёд — они кружили, возвращались, петляли среди корней, словно преступник топтался на месте, выбирая место для ночлега или просто не зная, куда идти дальше. Впереди, в низине, тёмной полосой обозначился овраг. Старый, глубокий, заросший орешником и диким шиповником, он уходил вниз, где среди замшелых стволов угадывался провал — не то землянка, не то просто яма, вырытая когда-то давно и теперь превращённая в укрытие. Оттуда не доносилось ни звука, но Рейван знал: он там. Воздух в овраге был гуще, тяжелее, и к запаху прели примешивался другой — запах грязного тела, старой крови и золы. Он не стал прятаться. Смысла не было: если преступник ещё не услышал его шагов, то услышит сейчас, а если услышал раньше, то уже ждёт. Он спустился в овраг, раздвигая ветки рукой, и остановился в нескольких шагах от входа в землянку. — Выходи, — сказал он негромко. Из темноты донеслось движение — шорох, звук осыпающейся земли, тяжёлое дыхание. Потом на свет, пробивавшийся сквозь кроны, вышел человек. Он был Лучшим, но выглядел так, будто перестал им быть много лет назад. Грязные, свалявшиеся волосы свисали на лицо, одежда — когда-то, может быть, плащ с гербом — превратилась в рваньё, и на груди, на рукавах, на коленях темнели корки засохшей крови. Он был бос, и ступни его были изранены, но он, казалось, не замечал этого. Глаза его, светлые и влажные, смотрели на Рейвана без страха. Скорее — с любопытством. С жадным, голодным любопытством. — Один? — спросил он, и голос его оказался неожиданно спокойным, почти мягким. — Пока да. — Остальные ждут в лесу. Я слышал их. — Тогда ты знаешь, зачем я здесь. Преступник чуть склонил голову к плечу. Он не бросился бежать, не схватился за оружие — он стоял, слегка покачиваясь, и разглядывал Рейвана так, словно они встретились на рынке и теперь решали, стоит ли торговаться. — Ты ведь тоже это чувствовал, — сказал он наконец, и в голосе его прорезалась странная, доверительная интонация, как у человека, который встретил старого знакомого в незнакомом месте. — Когда голод берёт верх. Когда понимаешь, что они — просто скот. Тёплый, вкусный скот. Ты держишь лицо, носишь плащ, кланяешься Высшим. А внутри — ты такой же, как я. Рейван ничего не ответил, и преступник, ободрённый этим молчанием, шагнул ближе. Теперь их разделяло несколько футов, и Рейван видел, как подрагивают его пальцы — не от страха, а от напряжения, от переполнявшей его крови, которую он выпил и не успел потратить. — Просто я снял маску, — продолжал он, понижая голос до шёпота. — А ты всё ещё носишь. Но мы с тобой одинаковые. Мы оба знаем, что слаще свежей крови нет ничего на свете. Ты помнишь свой первый раз? Когда перестал быть Лучшим и стал просто голодом? Ты ведь убивал не ради долга. Ты пил из вены. Ты помнишь этот вкус. Рейван смотрел на него и думал, что этот человек, наверное, был когда-то красивым. До того, как перестал мыться и начал пить кровь младенцев. До того, как поселился в яме и начал разговаривать сам с собой. Сейчас от той красоты остались только следы — в изгибе бровей, в линии челюсти. Всё остальное сожрал голод. — Ты не снял маску, — сказал он ровно. — Ты просто сдох раньше, чем научился с ней жить. Лицо преступника изменилось не сразу. Сначала дрогнули губы — он всё ещё пытался удержать улыбку, но она уже сползала, как сползает с лица краска. Потом потемнели глаза, и он вдруг перестал быть похожим на безумца, который хочет поговорить. Он стал похож на зверя, который понял, что разговор окончен. Он бросился первым. Движение было быстрым, но недостаточно быстрым, чтобы застать Рейвана врасплох. Тот ушёл в сторону, пропуская противника мимо, и почувствовал, как воздух расступается за его спиной. А потом — снова. Преступник, промахнувшись, не остановился: он развернулся на месте, толкнувшись от земли с такой силой, что во все стороны полетели комья грязи, и снова ринулся вперёд. Теперь он использовал способности. Рейван видел это по тому, как размывались его движения — не плавно, рывками. Ускорение, активированное кровью. Преступник тратил её щедро, почти расточительно, не думая о том, что запас не бесконечен. Он то исчезал из поля зрения, возникая слева, то оказывался за спиной, и приходилось разворачиваться, угадывая направление атаки по шелесту воздуха. Удары сыпались часто, но хаотично — он не фехтовал, он рубил, как рубят дрова, надеясь задавить силой и скоростью. Рейван не атаковал в ответ. Он уходил. Пригибался. Смещался на полшага ровно в тот момент, когда клинок должен был его достать, и раз за разом заставлял противника промахиваться. Тот рычал от злости, тратил кровь на очередное ускорение, которое давно перестало быть преимуществом, и начинал задыхаться — настоящий воин не тратит кровь на эффекты, которые не приносят результата. Один раз Рейван чуть не ошибся, когда преступник, замешкавшись на долю секунды, вдруг прыгнул вверх и завис в воздухе. Левитация. Способность, требовавшая огромного расхода крови и почти бесполезная в одиночном бою. Он висел в нескольких футах над землёй, тяжело дыша, и смотрел на Рейвана сверху вниз, а тот стоял и ждал. Левитация — трюк. Красивый, но пустой. Ты тратишь кровь, чтобы висеть в воздухе, а противник в это время просто ждёт. Спустя несколько секунд преступник рухнул вниз, едва удержавшись на ногах, и Рейван понял: он выдыхается. Это был не воин. Воин не стал бы тратить кровь на левитацию в тесном овраге, где негде маневрировать. Воин не стал бы бить с такой амплитудой, оставляя себя открытым после каждого удара. Воин не стал бы вкладывать в каждый выпад столько ярости и так мало расчёта. Преступник был силён и быстр — возможно, в прошлой жизни он был кем-то, кто не привык к сопротивлению. Сборщиком налогов. Надзирателем. Кем-то, кто привык убивать тех, кто не может дать сдачи. Но сейчас перед ним стоял тот, кто мог. Рейван перестал отступать. Он шагнул вперёд, пропуская очередной удар над плечом, развернулся и коротко, почти без замаха, ударил преступника в челюсть рукоятью меча. Голова того дёрнулась, он пошатнулся, и Рейван, не давая ему опомниться, тут же выбил клинок из его пальцев. Меч отлетел в кусты. Преступник упал на колени и попытался подняться, но сил уже не было — он истратил всё на ускорения и левитацию, и теперь его просто трясло от истощения. В этот момент из леса послышались шаги. Дориан, Джаред, Келлан и остальные спустились в овраг, цепляясь за ветки. Они окружили преступника, и тот, стоя на коленях, обвёл их мутным взглядом, но ничего не сказал. Вся его разговорчивость исчезла. Остался только страх — липкий, животный, какой бывает у всех, кто знает, что пощады не будет. Джаред шагнул к нему первым и заломил руки за спину. Преступник не сопротивлялся. Дориан подошёл и посмотрел на него сверху вниз. Лицо его было спокойным, но в глазах стояло что-то холодное, почти брезгливое. — Вяжите, — сказал он. — Казним в поместье. Преступника подняли и поволокли наверх, к лошадям. Рейван задержался на дне оврага. Он стоял и смотрел на тёмный провал землянки, из которой тот вышел, на следы боя на земле, на кровь, которая ещё не засохла на листьях. Вечерело. Из леса тянуло сыростью и ночной прохладой. Где-то впереди, за деревьями, преступник шёл, спотыкаясь, под конвоем, и ему оставалось жить ровно столько, сколько потребуется, чтобы дойти до поместья. А может, и меньше. В поместье вернулись глубокой ночью. Луна уже поднялась над садом и висела в голых ветвях яблонь — свет её был холодным, почти осязаемым, и двор казался выложенным из старого серебра. Ворота отворились без скрипа, и отряд въехал внутрь. Лошади хрипели, оступаясь на брусчатке; пар от их боков поднимался в неподвижном воздухе и таял, не долетая до крыш. Никто не сказал ни слова. Преступника сняли с лошади, и он едва устоял на ногах. Двое Безродных подхватили его под локти и повели к дому. Он больше не пытался говорить — даже когда споткнулся на ступенях крыльца и ударился коленом о камень, из горла вырвался только глухой, животный звук. У дверей стоял Геллер. Старик был в том же домашнем плаще, что и утром, и лицо его, всё в глубоких морщинах, ничего не выражало. Только взгляд задержался на преступнике — спокойный, без брезгливости, без гнева. Так смотрят на дело, которое нужно довести до конца. — В подвале всё готово, — сказал он негромко. — Людей отослал. Только свои. Дориан кивнул и спешился. Он двинулся к дому первым, остальные потянулись следом. Их провели через главный зал. Свечи на длинном столе ещё горели — должно быть, Геллер не гасил их с вечера, — и тёплый восковой свет резанул по глазам после лесной темноты. Потом была узкая дверь в дальнем конце зала, за ней — каменная лестница, круто уходившая вниз, и с каждым шагом свет отступал, а ему на смену приходил холод. Подвал был просторным — возможно, когда-то здесь хранили зерно или вино. Стены из грубого тёмного камня, сложенного на совесть, помнили не одно такое разбирательство. Факелы горели в железных кольцах, вбитых в кладку, и пламя в них дышало неровно, заставляя тени на стенах то сжиматься, то растягиваться до самого потолка. Посередине стоял грубый деревянный стол — не стол даже, а скорее верстак, — и на нём были разложены две вещи: глиняный тигель на железной подставке и длинные щипцы с деревянными рукоятями. Воздух над тиглем дрожал и плавился, и жар от него расходился волнами. Присутствовали только Лучшие. Геллер опустился на скамью у самой двери, положив руки на колени, и замер — так, как замирают старые люди, приготовившиеся долго ждать. Дориан встал напротив преступника, скрестив руки на груди, и блики факелов заиграли на его лице. Вассалы — командир охраны, молодой со шрамом — держались чуть позади. Безродные выстроились полукругом: Джаред, Келлан, ещё несколько человек. Рейван отступил в тень у лестницы, туда, где пламя не доставало, и оттуда было видно всех. Преступника поставили на колени перед столом. Он больше не напоминал того, кто несколько часов назад ухмылялся, говорил, бросался в бой, тратил кровь на левитацию ради красивой позы. Теперь это был просто человек — грязный, дрожащий, с мокрыми от пота волосами, облепившими лоб. Пальцы его, связанные за спиной, безостановочно двигались, будто пытались нащупать что-то, за что можно уцепиться. Дышал он часто, поверхностно, и в тишине подвала каждый его вдох звучал отдельно. Дориан смотрел на него. Он не торопился. Просто стоял и смотрел — ровно, без наслаждения, без брезгливости. Так, как смотрят на работу, которую нужно выполнить. — Ты убил шесть человек, — заговорил он, и голос его прозвучал негромко, но отчётливо. Подвальная акустика подхватила каждое слово и разнесла по углам. — Ты пил их кровь. Ты охотился на них ради удовольствия. То, что ты сделал на хуторе, — не голод и не война. Это преступление. Он перевёл дыхание — не для паузы, просто чтобы продолжить ровно: — За это преступление полагается смерть. Способ казни выбираю я. Короткий взгляд в сторону — и командир охраны шагнул к столу. Он взял тигель. Рейван видел, как напряглись его предплечья под тканью рукавов — даже для Лучшего вес расплавленного металла ощутим. Воздух вокруг тигля дрожал, и лицо командира в этом дрожащем свете казалось вырезанным из грубого дерева. Он двигался спокойно, без суеты — должно быть, делал это не в первый раз. Преступник увидел тигель и задёргался. Попытался встать, но чьи-то руки надавили на плечи, и он рухнул обратно на колени. Он открыл рот — то ли для крика, то ли для мольбы, — но горло перехватило спазмом, и наружу вырвался только сип. Командир зажал его голову под мышкой — крепко, без усилия. Движение было отработанным, как у человека, который знает, что пленник будет биться, и знает, сколько это продлится. Тигель наклонился. Расплавленный металл хлынул в горло — густой, белый в свете факелов, похожий на струю жидкого солнца. Крика не было. С расплавленным металлом внутри не кричат. Только булькающий, влажный хрип, от которого у стоявших ближе дёрнулись желваки. Тело выгнулось дугой, руки за спиной вывернулись под неестественным углом, и преступник рухнул на каменный пол. Запах палёной плоти поплыл по подвалу — сладковатый, тошнотворный, — перебивая воск и горящее масло факелов. Тело ещё несколько мгновений вздрагивало, ногти скребли по камню, потом затихло. Тишина вернулась. Факелы всё так же дышали, тени всё так же метались по стенам. Дориан отлепился от стены. Он смотрел на тело ровно столько, сколько требовалось, чтобы убедиться: приговор исполнен. — Убрать. Двое Безродных шагнули вперёд. Рейван видел, как они подхватили тело — один взял за плечи, другой за ноги — и поволокли его наверх, к лестнице. Голова преступника безвольно моталась, ударяясь о ступени. Геллер поднялся со скамьи, коротко кивнул Дориану и вышел следом, прихрамывая. Вассалы двинулись за ним. Келлан, проходя мимо Джареда, пробормотал что-то себе под нос, и Джаред в ответ чуть повёл плечом — не соглашаясь и не споря. Слов Рейван разобрать не пытался. Он остался у лестницы последним. Факелы ещё горели. Тигель на столе остывал, и воздух над ним уже не плавился — просто подрагивал. Рейван пересёк подвал, провёл пальцем по краю тигля. Глина была горячей, но уже не обжигала. Он поднялся по лестнице. В главном зале свечи догорали, и воск натёк на стол длинными белёсыми лужами. Никого уже не было — только далёкие голоса во дворе, скрип телеги, ржание лошади. Он вышел на крыльцо и остановился. Луна ушла за деревья. Двор теперь был просто серым — без серебра, без теней, — и пахло рекой, конским потом и дымом. Конюхи-люди возились у конюшни, переговариваясь вполголоса. Телега с телом уже скрылась за воротами. Обычная ночь. Обычная жизнь. Рейван глубоко вдохнул и пошёл к флигелю. Завтра они ехали дальше.