Кровь и плата

Он сидел у костра. Пламя было странным — оно горело без звука, и треск поленьев то доносился отчётливо, будто кто-то ломал сухие ветки у самого уха, то пропадал вовсе, оставляя только глухую, ватную тишину. В этой тишине не было покоя — она давила, как давят стены пустого дома. Рейван знал, что спит, но знание это было зыбким, как всё во сне: он и понимал, что видит кошмар, и не мог из него выйти. Напротив него, по ту сторону костра, сидел человек. Не Лучший — человек. Он был одет в странную одежду из грубой коричневой кожи, явно старую, затёртую на сгибах, и сидел неподвижно, положив руки на колени. Лицо его, освещённое пламенем снизу, казалось смутно знакомым, но Рейван не мог вспомнить, где его видел. Он вглядывался, пытаясь уловить детали, и вдруг понял: эти скулы, этот разрез глаз, эта линия подбородка — это его собственное лицо. Только старее. Человеческое. Двойник молчал. Он просто смотрел на Рейвана, не мигая, и в его взгляде не было ни угрозы, ни мольбы — только спокойное, почти бесстрастное внимание. — Чего ты ждёшь? — спросил двойник, и голос его прозвучал глухо, как сквозь толщу воды. Рейван открыл рот и неожиданно для себя ответил — во сне его голос слушался, хотя язык ворочался тяжело, словно придавленный: — Что?.. Кто ты? — Я жертва. — Двойник чуть наклонил голову к плечу. — А ты хищник. Плата. — Я не хищник, — сказал Рейван, и слова эти прозвучали жалко, даже во сне. Он сам это почувствовал. — Правда? — двойник перебил его, и в его голосе прорезалось что-то новое — не насмешка, скорее усталое сомнение, как будто он слышал это уже много раз. Он посмотрел куда-то за спину Рейвана и произнёс коротко: — Скажи это ему. Рейван обернулся. Там, в темноте за кругом света, стояли глаза. Не человек, не Лучший — только глаза, огромные, бесстрастные, смотревшие сквозь него без всякого выражения. И голос — голос прозвучал ниоткуда, сразу со всех сторон, как будто сама тьма заговорила: — Вы сами просили. Вы сами приняли. Рейван хотел ответить, хотел крикнуть, но горло перехватило. Он резко обернулся к костру — и увидел, как черты двойника меняются. Лицо его поплыло, как воск на огне, глаза потеряли человеческое выражение, и в них мелькнуло что-то звериное. А потом он прыгнул — прямо через пламя, словно зверь, словно хищник, словно то, чем они оба были. Он проснулся от тишины. Не от шума — от его отсутствия. В полевых лагерях, где он провёл последние годы, тишина была редкостью: всегда что-то звучало — ветер в палатке, шаги часового, дыхание лошадей, храп кого-то из соседей. Здесь, в каменном мешке казарменного флигеля, было иначе. Стены гасили звуки. Тишина была почти осязаемой — плотной, как вода. Он лежал на спине и смотрел в потолок. Блики от масляной лампы в коридоре дрожали на сером камне. Сон ещё держал его за краешек сознания — тот самый сон с двойником и голосом из темноты: «Вы сами просили. Вы сами приняли». Слова эти были чужими и знакомыми одновременно, как мелодия, которую слышал в детстве и забыл. Теперь они висели где-то на границе памяти, и он знал, что в ближайшие часы они никуда не уйдут. Он сел, спустил ноги на пол и потёр лицо ладонями. Спал он, как обычно, в рубашке и штанах — привычка, въевшаяся за годы пути. Меч стоял у изголовья, перевязь висела на спинке стула. За окном только начинало сереть. День был выходной — первый за две недели, — и это означало, что он может делать что хочет. Может остаться во флигеле, тренироваться, чинить снаряжение. Может пойти в город. Он встал, налил воды из кувшина, выпил. Вода была тёплой, пахла глиной. Умылся над тазом, провёл мокрой ладонью по волосам, приглаживая их. Оделся без спешки: сапоги, плащ, перевязь. Проверил лезвие — чистое, но к вечеру надо будет смазать. Бросил взгляд в окно: облака, солнце ещё не показалось. В коридоре было тихо. Джаред, судя по звукам, возился в своей комнате — что-то упало, он выругался вполголоса. Келлан ещё спал, и Рейван не стал его будить. Он вышел во двор. Утро было прохладным, но не холодным. От реки тянуло сыростью и запахом рыбы — значит, рыбаки уже вернулись с ночного лова. У конюшни конюх-человек чистил лошадь, и щётка ходила по крупу с размеренным шорохом. У кузни ещё не зажгли огонь. Рейван пересёк двор, кивнул стражнику у ворот и вышел в город. Улицы людского квартала уже просыпались. Две женщины с корзинами шли к рынку, переговариваясь на ходу. Мальчишка тащил ведро с водой, расплёскивая через край. Старик на углу раскладывал свой инструмент: точильный круг, маслёнку, тряпки. Он делал это медленно, обстоятельно, не глядя по сторонам. Рейван прошёл мимо него и свернул к рынку. Рынок гудел. Телеги, лотки, горы овощей, рыба в бочках, связки сушёных трав, крики торговцев. Пахло хлебом, дымом, свежей кровью откуда-то — наверное, рядом был пункт сбора. Он шёл не спеша, разглядывая товары, и думал о том, что город — это не только цитадели, не только Дома и Советы. Город — это люди, которые каждый день встают до света, торгуют, работают, рожают детей, стареют и умирают. Они не знают, что там, за стенами цитаделей, решается их судьба. Или знают, но не хотят думать. Женщина у колодца набирала воду. Рукава закатаны до локтей, волосы убраны под косынку. Поставив ведро на край, она на секунду замерла и подняла лицо к небу. Не к Рейвану — к небу. Облака, кажется, её тревожили. Он проследил за её взглядом: облака были низкими, серыми, но дождя не обещали. Она вздохнула, подхватила ведро и пошла к дому. Он двинулся дальше. У храма Творца, на белых ступенях, сидел нищий — старый, седой, с пустыми глазами. Он не просил милостыню, просто сидел и грелся на солнце. Рейван прошёл мимо. Двери храма были открыты, оттуда доносился голос жреца — плавный, убаюкивающий: «...ибо слабость ваша — не проклятие, но путь...» Он не стал останавливаться. В детстве его водили в такой же храм. Он помнил запах воска, холод камня под коленями и голос жреца, который говорил о величии Лучших. Тогда он верил. Теперь — нет. Но что-то от той веры осталось: не вера, а привычка думать, что мир устроен правильно. Что Лучшие — высшие. Что люди — низшие. Что порядок вечен. Сон разрушил эту привычку, как камень разрушает стекло. Он дошёл до людского суда и остановился. Под старым дубом, в тени, кто-то сидел, привалившись спиной к стволу. Молодой человек. Одет прилично, но небогато. На груди — значок грамотея. Рядом — сумка с книгой. Он не спал, не просил милостыню, ни с кем не разговаривал. Просто сидел и смотрел в небо, запрокинув голову. Рейван посмотрел на него и вдруг понял: он уже видел этого человека. Не здесь — в поместье Геллеров. Тот стоял у крыльца с книгой в руках, когда они въезжали во двор. Писарь. Что он делает в городе? Он подошёл и заслонил собой солнце. Человек опустил голову и сощурился. Лицо у него было спокойное, но под глазами темнели круги. — Ты писарь? — спросил Рейван. — Был им, — ответил тот. — Сейчас — не знаю. — Что значит «не знаю»? — То и значит, господин. — Он чуть усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой. — Я служил у лорда Геллера. После того, как наследник Тибиров уехал, новый управляющий сказал, что писарь — лишний расход. Мне дали бумагу, дали выходное жалованье и сказали: в городе найдёшь место. Я пришёл в город и вот уже вторую неделю ищу. — Почему не нашёл? — Потому что чужой. Здесь каждый писец приписан к гильдии или к Дому. Без покровителя не берут. А покровителя у меня нет. Рейван помолчал. Потом присел на корточки рядом. Со стороны они, наверное, выглядели странно: Лучший и человек почти на одном уровне. — Я служу Дому Тибир, — сказал он. — Безродный наёмник. Мне нужен тот, кто умеет писать — быстрее и чище, чем я. Жалованье — серебром. Стол. Защита. Согласишься — идёшь ко мне. Нет — остаёшься здесь. Человек посмотрел на него долгим взглядом. Он явно прикидывал: что за Безродный, зачем ему писец, что будет, если согласиться, а что — если отказаться. — Меня зовут Марен, — сказал он наконец. — Если вам это нужно. — Нужно. — Тогда я согласен. Рейван выпрямился. — Покажешь, где живёшь. Я должен знать, где тебя найти. Марен поднялся, забросил сумку на плечо и пошёл вперёд. Рейван двинулся следом. Солнце уже поднялось выше и припекало сквозь плащ. Рынок шумел, где-то звенел молот по наковальне, и они шли через этот шум — Лучший и его новый писарь, пока ещё чужие друг другу. Впереди был дом, где жил Марен. Марен остановился у низкой двери в конце переулка — настолько узкого, что Рейван, раскинув руки, мог бы коснуться пальцами обеих стен одновременно. Дома здесь лепились друг к другу, как старые соты; второй этаж нависал над первым, и солнечный свет пробивался только узкой полосой, в которой кружилась пыль. Над дверью висел пучок сушёной мяты, перевязанный грубой бечёвкой, и Рейван машинально отметил: мята — от насекомых, бечёвка завязана узлом, какой используют в деревнях к югу от реки. Значит, хозяева нездешние или помнят деревенские обычаи. Марен толкнул дверь, и она подалась с негромким, хорошо смазанным скрипом — не тем скрипом, что тревожит, а тем, что говорит о заботливой руке. Изнутри пахнуло теплом очага, сушёными травами и ещё чем-то, что Рейван не сразу опознал, — слабым, почти неуловимым запахом утюга, коснувшегося ткани. Так пахло в домах, где старались держать порядок, даже когда средств на это почти не было. Комната была тесной. Деревянный стол, две лавки, очаг в углу, сложенный из речного камня. На полке — глиняная кружка, горшок с мятой, маленький деревянный гребень с отломанным зубцом. У стены — сундук, накрытый старым, но чистым одеялом. Пол выметен так тщательно, что в щелях между половицами не осталось ни крошки. Женщина, стоявшая у очага с тряпкой в руках, обернулась и замерла. Она была молода — куда моложе Марена, — и одета в простое серое платье с закатанными до локтей рукавами. Тёмные волосы убраны под косынку, щёки тронуты жаром от огня. Увидев на пороге Лучшего, она не вскрикнула, не поклонилась сразу — просто замерла на долю секунды, и в этой паузе было больше страха, чем в любом крике. Потом поставила тряпку на край очага и опустила глаза. — Это мой наниматель, — сказал Марен, проходя вперёд и кладя сумку на сундук. — Из Дома Тибир. Он был со мной у суда. Женщина поклонилась — ровно, как кланяются люди, которые знают правила, но не привыкли быть на виду у господ. Движение было плавным, отработанным, но Рейван заметил, как побелели костяшки её пальцев, сжатых на ткани фартука. — Ира, жена моя, — представил Марен, и в его голосе прозвучало что-то, чего Рейван не ожидал: не гордость, не подобострастие, а скорее тёплое, чуть смущённое «вот, принимай гостя». — Господин, — тихо сказала Ира, всё ещё глядя в пол. — Простите, у меня не прибрано. Если бы я знала... — Ничего, — ответил Рейван. Он сел на лавку у стены, туда, где тень была гуще, и положил руки на стол. Сел не потому, что устал, а чтобы уменьшить себя — меньше роста, меньше угрозы. Он давно усвоил: когда заходишь в чужой дом, особенно в человеческий, лучше сесть. Стоящий Лучший пугает. Ира бросила короткий взгляд на мужа, словно спрашивая разрешения, потом взяла с полки глиняный кувшин и налила воды в чистую кружку. Поставила перед Рейваном — осторожно, чтобы не расплескать. Затем так же быстро, почти бесшумно, вернулась к очагу и достала из шкафчика хлеб и сыр. Нарезала ровно, аккуратно, выложила на деревянную тарелку и снова поставила перед гостем. Всё это молча, не поднимая глаз. Рейван взял кружку и отпил. Вода была холодной, пахла колодцем — не тем сладковатым запахом, что бывает у речной воды, а чистым, железным, какой бывает, когда колодец глубок. Хлеб был ячменный, с твёрдой коркой, но внутри — мягкий, свежий. Сыр — козий, с зеленью. Он ел молча, не торопясь, и чувствовал, как взгляд Иры время от времени касается его — быстрый, как крыло бабочки. — Условия такие, — заговорил он, отставляя кружку. — Жалованье — две серебряные марки в месяц. Это больше, чем платят в гильдии, но я требую, чтобы работа была сделана быстро и чисто. Ты ведёшь учёт всех моих поручений, читаешь входящие бумаги, пишешь ответы под мою диктовку. Если понадобится что-то срочное ночью — поднимаешься и работаешь. Стол — в людской столовой при цитадели. Жить будешь здесь, но ежедневно являешься в казарменный флигель к восьмому часу. Если вызываю раньше — приходишь раньше. Оружия не носишь, в драки не лезешь. Вопросы есть? — Нет, господин, — ответил Марен. Он стоял у стола, не садился, хотя Рейван не предлагал ему сесть. Это было правильно: человек не садится в присутствии Лучшего, пока тот не разрешит. Но и не мялся с ноги на ногу, как делали многие. Просто стоял спокойно. Рейван перевёл взгляд на Иру. Она стояла у очага, держа в руках ту самую тряпку, которой протирала стол, и смотрела на мужа. В её глазах читалось то, что она не говорила вслух: тревога, смешанная с чем-то похожим на гордость. Её муж только что получил работу. Не при гильдии, не при суде — у Лучшего. Это было опасно и ненадёжно. Но это было лучше, чем сидеть под дубом и смотреть в небо. — Хлеб хороший, — сказал Рейван негромко, обращаясь к Ире. Она вздрогнула, словно не ожидала, что Лучший заговорит с ней напрямую. Подняла глаза — всего на мгновение, — и в этом взгляде мелькнуло что-то, похожее на удивление. Потом снова опустила голову. — Благодарю, господин, — прошептала она. Рейван поднялся. Разговор был окончен. — Завтра к восьми, — повторил он Марену и направился к двери. У порога он на мгновение задержался. Что-то зацепило его — не то, как лежал свет на половицах, не то, как пахло травами и хлебом. Этот дом был чужим, но в нём было что-то правильное. Не достаток — его не было. А порядок. Забота. То, что он сам потерял так давно, что почти забыл, как это выглядит. Он вышел, пригнувшись под притолокой, и закрыл за собой дверь. Изнутри донёсся быстрый, приглушённый шёпот — Ира говорила с Мареном, и голос её был быстрым, обеспокоенным, но не испуганным. Слов он не разбирал, но знал, о чём она спрашивает: «Ты уверен?» А Марен, скорее всего, ответит: «Нет. Но это лучше, чем ничего». А может, и не ответит. Может, просто обнимет её и замолчит. Рейван пошёл прочь по переулку. Солнце поднялось уже высоко и пекло сквозь плащ. Где-то впереди, за крышами людского квартала, возвышалась цитадель Тибиров. Завтра у него будет писарь. А сегодня — целый день впереди. Целый выходной. И он ещё не решил, чем его занять. Вот исправленная сцена обеда. Действие происходит на постоялом дворе для Лучших, напиток — вино. От дома Марена он пошёл не к рынку, а вверх, к границе людского квартала и кольца цитаделей. Там, на тихой улице, где не торговали вразнос и не кричали, стоял тот самый постоялый двор, где он ночевал в первый день. Двухэтажный дом из тёмного камня, конюшня во дворе, вывеска без слов — только герб, обозначавший, что здесь принимают Лучших. У входа, прислонившись плечом к косяку, стоял хозяин — немолодой, с военной выправкой, которая чувствовалась даже в том, как он скрестил руки на груди. Он узнал Рейвана и кивнул, не задавая вопросов. Здесь не спрашивали лишнего. Внутри было тихо и сумрачно. Общий зал ещё не заполнился, хотя обеденное время уже близилось. За дальним столом, у окна, сидел Лучший с гербом какого-то Младшего Дома на рукаве — темноволосый, с резкими чертами лица, — и читал книгу, не притрагиваясь к еде. Ещё двое наёмников в серых плащах без гербов сидели в углу, но не старый и молодой, как часто бывает, а двое примерно одного возраста — обоим на вид лет по шестьдесят, — и негромко переговаривались, разложив на столе карту. Рейван не стал присматриваться. Он выбрал место у стены, откуда был виден весь зал и входная дверь — старая привычка, от которой он не собирался отказываться. Сел, положив руки на стол, и стал ждать. Хозяин подошёл сам — не из подобострастия, а из делового обычая: здесь не держали прислугу в зале, и каждый гость был на виду. — Гель, хлеб, вино, — сказал Рейван. — Разбавить? — Самую малость. Хозяин кивнул и удалился. Через несколько минут он вернулся с подносом: миска геля — густого, тёмного, почти чёрного, — половина ячменного каравая и глиняный кувшин с вином. Вино было красным, густым, пахло терпко и чуть кисловато. Рейван налил себе полкружки, отпил — вино оказалось неразбавленным, но лёгким, с привкусом смородины. Он сделал ещё глоток, прежде чем принялся за гель. Ел он медленно, смешивая гель с хлебом, и думал о том, что за последние недели привык к этому месту. В первый день, когда он сидел здесь, у него в кармане звенели последние монеты, а завтрашний день был тёмен и неизвестен. Теперь у него было жалованье, место в Доме, собственный писарь. И всё же что-то внутри не отпускало — тень сна, слова, услышанные в темноте. «Вы сами просили. Вы сами приняли». Он отогнал эту мысль и снова отпил вина. За окном, на другой стороне улицы, женщина вешала бельё на верёвку, протянутую между домами. Руки её были красными от холодной воды, но двигалась она споро, привычно. Он смотрел на неё и думал, что в его детстве тоже вешали бельё во дворе — слуги, конечно, а не мать, — и он мальчишкой бегал между мокрых простыней, пока старая служанка не прогоняла его прочь. В зал вошли трое — все в серых плащах без гербов, с оружием на поясе. Они заняли стол у двери и заказали гель и вино. Говорили они негромко, но Рейван, потратив немного крови на усиление слуха, разобрал обрывки разговора. — ...Совет через месяц. Говорят, Тибиры предложили объединение. — А Закатные? — Против. Но пока молчат. — Надолго ли? — Вот и я о том же. Рейван перестал слушать. Он знал о Совете и так. Знал, что Тибиры хотят порядка под своей рукой и что Закатные этому противятся. Знал, что война близко. Но сейчас, с кружкой вина в руке и миской геля на столе, война казалась далёкой. Почти нереальной. Он допил вино, доел гель, бросил на стол серебряную мелочь и поднялся. Хозяин поймал его взгляд и кивнул на прощание. Он не собирался сюда идти. Ноги сами свернули на знакомую улицу, и он не стал им мешать. Внутри было пусто и тихо. Солнце, пробиваясь сквозь стрельчатые окна, ложилось на каменный пол длинными бледными полосами, в которых плавала пыль. Пахло воском, старым деревом и чем-то ещё — может быть, ладаном, а может, просто временем. Скамьи стояли ровными рядами, пустые, отполированные прикосновением сотен тел, которые приходили сюда молиться, просить, каяться. На алтаре горели свечи — тонкие, белые, оплывающие на железные подставки. Над алтарём, на стене, темнел символ Творца: круг, рассечённый вертикальной линией. Рейван сел в последнем ряду, у самой двери, и положил руки на колени. Он не собирался молиться. Просто хотел побыть в тишине. Но тишина — вещь опасная. В ней говорят голоса, которые заглушаются дневным шумом. «Правда ли я лучше? По рождению, по замыслу Творца?» Он смотрел на символ и думал, что в детстве ему казалось, будто это луч света, пронзающий тьму. Мать так и говорила: «Творец посылает свой свет, чтобы разогнать тьму в душах». Он верил. Он стоял в их маленькой домашней часовне, опустив голову, и чувствовал этот свет внутри себя. Чистый, правильный, возвышающий. Он был Лучшим. Избранным. Совершенным созданием, которому надлежит хранить порядок в мире. «Или я зверь в одежде?» Теперь, глядя на символ, он видел не луч, а клинок. И тьма, которую этот клинок рассекал, была им самим. Там, в диких землях, он встретил тех, кто когда-то были Лучшими. Они ходили на двух ногах, они носили гербы, они говорили речи. Но в какой-то момент что-то в них сломалось. Или, наоборот, что-то вырвалось на свободу — то, что они прятали всю жизнь. Он помнил одного из них. Тот сидел на корточках над телом его товарища и жрал. Не пил кровь — жрал, отрывая куски зубами, давясь от жадности, рыча, если кто-то приближался. И лицо у него было почти человеческое. Только глаза — пустые, голодные, без проблеска мысли. Зверь в человеческом обличье. Или наоборот — человек, который наконец перестал притворяться. «Я такой же? Я просто ношу маску, а под ней...» Он вспомнил тот день. Не бой — бой был раньше. А потом. Когда он, загнанный, раненый, полумёртвый от голода, лежал в овраге и смотрел, как по тропинке идёт человек. Простой человек с корзиной грибов. Рейван не думал тогда. Он действовал. Одно движение — и человек лежал на земле. Корзина откатилась в сторону, грибы рассыпались по траве — белые, молодые, кто-то собирал их на суп. И пока он пил, человек смотрел на него. В его глазах не было ужаса. Не было мольбы. Только отвращение. И странное, пугающее торжество. «Ты — зверь, — говорили его глаза. — Ты просто зверь. Я знал это всегда. И вот теперь ты это показал». Рейван пил, и кровь была тёплой, живой, она текла в горло, и голод отступал, и он чувствовал, как тело наполняется силой. А вместе с силой приходило что-то ещё. Не стыд. Стыд пришёл позже. А в тот момент — удовольствие. Чистое, животное, тёмное. «Мне понравилось. Творец, мне понравилось это.» Он закрыл глаза. Перед внутренним взором вставали те люди, что охотились на них в диких землях. Они не были жертвами. Они шли с факелами и копьями, они убивали Лучших, и даже умирая, они не опускали глаз. Они кричали ему: «Ты такой же зверь, как те, что ходят здесь!» И когда он убивал их, когда вонзал клыки в их плоть — он видел в их глазах не страх, а всё то же торжество. Они умирали, но они были правы. Их смерть была доказательством. Они говорили: «Смотри. Смотри, кто ты есть на самом деле». И он смотрел. И не мог отвести глаз. Свеча на алтаре догорала. Огонёк мигнул, затрещал и погас, оставив тонкую струйку дыма. «Смирение — удел людей. Так нас учили. Мы — высшие. Мы не смиряемся. Мы властвуем.» Но те люди в диких землях не смирялись. Они шли на смерть с поднятой головой и оставляли его одного, с кровью на губах и пустотой внутри. Кто из них был выше? Тот, кто умирал за свою правду? Или тот, кто жил и боялся узнать себя? Он открыл глаза и долго смотрел на символ над алтарём. Круг. Линия. Свет или клинок? Истина или ложь? В детстве он думал, что знает ответ. Теперь он не знал ничего. Сзади послышались шаги. Мягкие, неторопливые. Жрец вышел из боковой двери с чашей в руках — беловолосый, в светлых одеждах. Он посмотрел на Рейвана, и его лицо, освещённое пламенем свечей, было спокойным и чужим, как лицо статуи. — Ты пришёл помолиться? — спросил он. — Просто посидеть, — ответил Рейван. Жрец кивнул, не удивившись. Прошёл к алтарю, поправил фитили, и огонь снова загорелся ровно. Рейван смотрел, как он движется — плавно, уверенно, как человек, который знает своё место в мире и не сомневается в нём. «Ты веришь? — думал он, глядя в спину жреца. — Или ты тоже носишь маску?» Ответа не было. Жрец удалился так же бесшумно, как и вошёл. Рейван встал. Бросил монету в чашу у двери — не из веры, а из привычки. И вышел на улицу. Солнце ударило в глаза, и он зажмурился. Рынок всё так же гудел, телеги скрипели, и мальчишка-разносчик бежал с корзиной пирогов, уворачиваясь от лошадей. Мир не изменился. Только внутри что-то сдвинулось — словно льдина треснула и медленно, почти незаметно поплыла по течению. Он стоял на ступенях храма и думал, что когда-нибудь ему придётся ответить на эти вопросы. Не перед Творцом. Перед собой. Вечерняя тишина встретила его у самых ворот и проводила через весь двор, мимо пустых тренировочных стоек и погасшей кузни, до самой двери казарменного флигеля. Окна обеденного зала ещё горели, и оттуда доносился приглушённый гул голосов — Безродные и вассалы заканчивали ужин, перебрасываясь ленивыми фразами, — но он не свернул туда. Ему не хотелось ни говорить, ни слушать. День и так был полон голосов, и теперь хотелось просто молчать. В коридоре, у двери Джареда, он на секунду замедлил шаг. За стеной звучал голос — негромкий, монотонный, без вопросительных интонаций: Джаред, должно быть, рассказывал кому-то одну из своих бесконечных историй. Собеседник молчал — только иногда доносился скрип койки, словно кто-то переворачивался с боку на бок. Рейван постоял, прислушиваясь, но слов было не разобрать, и он двинулся дальше, в свою комнату. Там он снял перевязь, повесил её на спинку стула и сел на кровать, привалившись спиной к холодной каменной стене. Некоторое время он просто сидел, глядя в потолок, на котором дрожали блики от масляной лампы в коридоре. День вышел долгим и странным — сон, рынок, постоялый двор, храм, — и теперь всё это сплелось внутри в тугой узел, который он не мог распутать. Слова двойника всё ещё звенели где-то на границе памяти: «Вы сами просили. Вы сами приняли». Он взял с полки кувшин, налил полкружки вина и сделал глоток. Вино было лёгким, с кислинкой, и он пил его медленно, чувствуя, как прохлада растекается внутри. В дверь постучали — коротко и сухо, костяшками пальцев, как стучат люди, которые не хотят беспокоить, но вынуждены. Он опустил кружку на стол и выпрямился.Он поднялся и отворил дверь. На пороге стояла женщина в тёмном платье прислуги Высшего Дома — невысокая, сухая, с белым воротничком, туго стянутым у горла. Смотрела она не на него, а куда-то в стену над его плечом, как смотрят люди, которые за долгие годы службы научились не встречаться глазами с теми, к кому их посылают. — Госпожа Селина Тибир просит вас следовать за мной, — произнесла она ровным, ничего не выражающим голосом, каким говорят заученные фразы, не вкладывая в них ни почтения, ни пренебрежения. Рейван на мгновение задержал взгляд на её лице, потом перевёл на свои сапоги у кровати, потом на перевязь на спинке стула. «Просит» — не «приказывает». Уже любопытно. Он натянул сапоги, застегнул перевязь и кивнул. — Иду. Они вышли в коридор, миновали дверь Джареда, за которой теперь было тихо, и спустились во внутренний двор. Фонтан в центре журчал в темноте — звук был ровным и убаюкивающим, как дыхание огромного зверя, спящего под камнями. Над головой, в узком колодце между стенами, висели звёзды, и одна из них, самая яркая, дрожала, словно пыталась сорваться и упасть. Служанка свернула в коридор восточного крыла — туда, куда Рейван никогда не заходил. Здесь пол был устлан старыми коврами, вытертыми до основы, но всё ещё мягкими под ногой. На стенах горели масляные лампы в кованых подставках, и свет их был не резким, а приглушённым, золотистым, как мёд. Пахло воском, сушёными травами и старым деревом — должно быть, мебелью, которая стояла здесь поколениями. Шаги тонули в коврах, и от этого коридор казался ещё тише, чем был на самом деле. Они остановились у высокой дубовой двери с резьбой, изображавшей виноградную лозу. Служанка приоткрыла её и отступила в сторону. — Госпожа ожидает вас в саду. Рейван шагнул через порог и на мгновение замер, привыкая к новому пространству. Сад был старым — яблони, посаженные ещё при первых Тибирах, смыкались над головой, и сквозь их листву проглядывали звёзды. Воздух был влажным и прохладным, пахло водой, мятой и сырой землёй. В центре, у каменного фонтана, стояла Селина. Рядом с ней — служанка постарше, с длинным строгим лицом, в таком же тёмном платье. Ещё одна, та, что привела его, осталась у двери. Он отметил это краем сознания: две служанки, не одна. Незамужняя дочь главы Дома не могла оставаться наедине с мужчиной, даже в собственном саду, даже с Безродным наёмником, которого позвала сама. Правила есть правила, и Селина соблюдала их — или её заставляли соблюдать. Он подошёл ближе и остановился в двух шагах, чуть слева. Селина стояла, скрестив руки на груди, и смотрела не на воду, а на него. Она явно ждала. — Спасибо, Мария, — сказала она, обращаясь к служанке, что стояла у фонтана. Та чуть склонила голову, но не двинулась с места. Селина перевела взгляд на другую служанку, что застыла у двери. Тишина затянулась на несколько долгих секунд. Потом Селина едва заметно поджала губы и подняла глаза к небу — на мгновение, не больше, — будто уставшая от того, что её не оставляют одну. Она снова посмотрела на Рейвана. — Ты ведь родился в Младшем Доме? — спросила она, и голос её прозвучал буднично, почти устало, но с оттенком того самого цепкого интереса, который он заметил в ней ещё раньше. — Да, госпожа. — И ты сам ушёл из дома? — Так сложились обстоятельства, госпожа. Она чуть наклонила голову к плечу, разглядывая его, и в этом взгляде не было ни высокомерия, ни страха — только попытка понять. — Вот как, — произнесла она задумчиво. — Скажи, — она чуть подалась вперёд, и движение это было едва уловимым, но почему-то напомнило ему о том, как дети наклоняются, когда хотят услышать секрет, — а что случилось во время поездки брата? Он мне ничего не говорит. Только то, что сделал то, что должно. — Это правда, госпожа. Он сделал то, что должно. — И какова правда? Что там произошло? Рейван на секунду задумался. Ему не жаль было рассказать — он не давал клятв молчать. Просто он не понимал до конца, зачем ей это. Но она спросила прямо, и он ответил так же прямо. — Мы нашли беглого преступника, госпожа. Он прятался в лесу, нападал на хутора. Убил шестерых человек — семью. Мужчину, женщину, троих детей и старика. Пил кровь, уродовал тела. Ваш брат приказал выследить его. Мы шли по следу почти сутки. Я нашёл его в овраге, в старой землянке. Он сопротивлялся, но его взяли. Господин Дориан приказал казнить его. Селина слушала, не перебивая. Лицо её постепенно бледнело, но глаза оставались сухими и внимательными. Только один раз, когда он упомянул детей, её пальцы, теребившие рукав, замерли на мгновение. — А преступник? — спросила она тихо. — Он говорил что-нибудь? Пытался оправдаться? — Говорил. Что он не виноват. Что голод сильнее его. Что все Лучшие такие же, как он, только прячут это. Она помолчала, переваривая услышанное. — И ты что думаешь? — Я думаю, что это безумный бред, госпожа, — сказал Рейван ровно, без тени сомнения. — Он просто не хотел отвечать за то, что сделал. Селина долго смотрела на него, и в её глазах что-то происходило — не разочарование, нет, скорее медленное, неспешное узнавание. Будто она получила не тот ответ, которого ждала, но этот ответ её устраивал. — Хорошо, — сказала она наконец. — Спасибо. Ты можешь идти. Рейван поклонился и пошёл к выходу. Служанка у двери посторонилась, и он вышел в коридор, где всё так же пахло воском и старым деревом. Та, что привела его, двинулась следом, но он уже не смотрел на неё. Он думал о том, что разговор вышел странным — не потому, что Селина спросила что-то не то, а потому, что он сам ответил не так, как мог бы. «Безумный бред». Он сказал это легко, почти не задумываясь. А теперь, шагая по коридору, он чувствовал, что эти слова почему-то не идут у него из головы.