Ты — моя любовь. Ты — моё искусство.

После той ночи в студии всё изменилось, и они больше не притворялись, что между ними только работа, потому что каждое утро, когда Чимин входил в студию, Юнги смотрел на него так, будто видел впервые в жизни, и в этом взгляде не было холодной отстранённости, а было тепло, которого Чимин так долго ждал; они не говорили о своих чувствах открыто — им не нужно было слов, потому что всё было написано на лицах, в прикосновениях, в том, как Юнги теперь всегда держал кружку с кофе для Чимина, как он поправлял его воротник перед записью, как его длинные пальцы касались маленькой ладони омеги при каждой возможности, и каждый раз это касание было как обещание, как подтверждение того, что они теперь вместе, и это чувство было таким новым и таким правильным, что Чимин не мог перестать улыбаться. Юнги тоже изменился, он стал мягче, его голос перестал быть ледяным, и теперь, когда он говорил Чимину «давай ещё дубль», в его голосе слышалась не строгость, а забота. Он больше не прятался за маской холодного продюсера, он позволял себе быть настоящим, быть уязвимым, и это было самым ценным подарком, который Чимин когда-либо получал, потому что он видел, как Юнги борется со своими страхами, как он учится доверять, как он открывается ему, и эта борьба была красивее любого танца, потому что в ней была самая настоящая, самая честная любовь. Однажды вечером, после очередной удачной записи, Юнги сказал:  — Я хочу сделать кое-что новое, я хочу написать трек, которого ещё никогда не было, и я хочу, чтобы ты был в нём главным. Чимин удивлённо поднял брови, потому что Юнги никогда не говорил о своих проектах с таким волнением, он всегда был сдержан, даже холоден, когда речь заходила о его музыке, но сейчас в его голосе был огонь, который заставил Чимина сесть прямо и затаить дыхание. — Трек, которого ещё никогда не было, — повторил Чимин, — что ты имеешь в виду? А Юнги улыбнулся той самой редкой, тёплой улыбкой, и ответил:  — Я хочу сэмплировать твоё дыхание, твой голос, твой шёпот, я хочу записать всё, что делает тебя тобой, и сделать из этого музыку, потому что ты — моя самая большая муза, и я хочу, чтобы этот трек звучал так, как звучишь ты. Чимин замер, чувствуя, как внутри разливается такая тёплая, такая сладкая волна, что у него перехватило дыхание; он смотрел на Юнги и не верил, что этот человек, который когда-то назвал его «материалом», теперь хочет записать его дыхание, его шёпот, его самую суть, чтобы сделать из этого музыку. — Ты серьёзно? — спросил он тихо, и его голос дрожал от эмоций, а Юнги кивнул, его длинные пальцы коснулись руки Чимина, и он сказал:  — Я никогда не был серьёзнее, я хочу создать трек, который будет звучать как наша история, как наша любовь, как то, что я чувствую, когда смотрю на тебя, и я хочу, чтобы ты танцевал под него, так, как танцуешь только для меня. Чимин не мог отказаться, он не хотел отказываться, потому что это предложение было самым красивым, что он когда-либо слышал, и когда Юнги включил запись и начал записывать его дыхание — тихое, ровное, почти незаметное, — Чимин чувствовал себя так, будто его душу извлекают наружу и превращают в музыку, будто каждый его вдох, каждый выдох становится частью чего-то большего, чего-то прекрасного, что они создают вместе. Юнги работал несколько дней, накладывая звуки дыхания на медленный бит, добавляя тихие фортепианные аккорды и лёгкие струнные, и каждый раз, когда он включал черновую версию, Чимин чувствовал, как мурашки бегут по коже, потому что этот трек был не просто музыкой, он был их историей, их разговором без слов, их слиянием. Когда трек был готов, Юнги сказал: — Теперь твоя очередь, теперь ты танцуй под него, танцуй так, как будто никто не видит, танцуй для меня. Чимин вышел в центр танцевального зала, закрыл глаза и позволил музыке заполнить его; этот трек был другим, он не диктовал движения, он просто создавал пространство для них, и Чимин начал танцевать медленно, почти невесомо, позволяя телу откликаться на каждый звук, на каждый вдох, который был его собственным дыханием, превращённым в музыку; он забыл о технике, забыл о правильности, он просто двигался, как будто никого не было вокруг, как будто он был один во всей вселенной, но он знал, что Юнги смотрит на него, что его тёмные глаза следят за каждым движением, и это знание делало танец ещё более интимным, ещё более настоящим. Он танцевал под своё же дыхание, под бит, который создал человек, которого он любил, и это было так странно и так правильно одновременно, что у него на глаза навернулись слёзы; его руки рисовали в воздухе линии, которые он не мог объяснить словами, его тело изгибалось, как волна, как ветер, как что-то живое и дышащее, и он чувствовал, как Юнги смотрит на него, как его взгляд касается каждого движения, как он задерживается на изгибе спины, на повороте головы, на том, как маленькие пальцы Чимина сжимаются и разжимаются в такт музыке; и Чимин знал, что этот танец — самый честный и самый уязвимый в его жизни, потому что он танцевал не для камер, не для зрителей, не для себя, а для Юнги, для того, кто создал эту музыку, для того, кто видел в нём не просто танцора, а человека, которого он любит. Когда трек закончился, Чимин замер в последнем движении, его дыхание было сбитым, сердце колотилось где-то в горле, и он медленно открыл глаза, встречаясь взглядом с Юнги, который стоял у стены и смотрел на него так, будто видел чудо. В его тёмных глазах блестели слёзы, которых Чимин никогда раньше не видел, и этот блеск был самым прекрасным, что он когда-либо видел, потому что он знал, что эти слёзы — для него, для его танца, для их общей музыки.  — Ты прекрасен, — сказал Юнги, и его голос был хриплым от эмоций, — ты никогда не был так прекрасен, я не знал, что можно танцевать так, как танцуешь ты, я не знал, что музыка может звучать так, как звучит твой танец, я… я не могу найти слов, потому что их нет, есть только ты и этот танец, и моя любовь к тебе, которая теперь стала громче любой музыки. Чимин подошёл к нему, его маленькие ладони легли на грудь Юнги, и он чувствовал, как быстро бьётся сердце альфы, как оно стучит в унисон с его собственным. — Этот трек, — прошептал он, — это лучшее, что я когда-либо слышал, потому что это я, это моё дыхание, это наша история, и когда я танцевал под него, я чувствовал, что мы — одно целое, что наши души сливаются в этой музыке, и я хочу, чтобы ты знал: я никогда не танцевал для кого-то так, как танцевал для тебя, я никогда не был так открыт, так искренен, как сейчас, перед тобой, и это всё потому, что ты видишь меня, настоящего, без масок, без танцев, без голоса — просто меня, и я люблю тебя за это. Юнги обнял его, прижимая к себе так крепко, будто боялся, что Чимин исчезнет, растворится в воздухе, как мелодия, которую они только что создали.  — Я всегда буду видеть тебя, — сказал он, и его голос был твёрдым, как обещание, — всегда, каждую секунду, каждое мгновение, потому что ты — не просто искусство, ты — моя жизнь, и я хочу, чтобы мы создавали эту музыку вместе, всегда, до конца. Они стояли в танцевальном зале, обнявшись, и музыка всё ещё звучала в их сердцах, в их дыхании, в их прикосновениях; Чимин чувствовал, как большая ладонь Юнги лежит на его спине, как она гладит его, успокаивает, защищает, и он знал, что этот момент — не просто кульминация их истории, а её начало, начало чего-то большего, чего-то, что выходит за рамки работы, за рамки студии, за рамки всего, что они знали раньше. Они больше не были просто продюсером и артистом, они стали музыкой, они стали танцем, они стали слиянием двух душ, которые наконец-то нашли друг друга, и этот трек, который они создали вместе, был их первым совместным произведением, но далеко не последним, потому что впереди их ждало ещё много музыки, ещё много танцев, ещё много ночей, проведённых в этой студии, где они впервые сказали друг другу правду. — Я хочу, чтобы этот трек стал нашим первым синглом, — сказал Чимин, поднимая голову и глядя в тёмные глаза Юнги, — я хочу, чтобы весь мир услышал его, чтобы весь мир узнал, что такое настоящая музыка, настоящий танец, настоящая любовь. Юнги улыбнулся, его длинные пальцы коснулись щеки Чимина, и он ответил:  — Тогда сделаем это, сделаем так, чтобы весь мир услышал нашу историю, чтобы он узнал, что мы есть, что мы любим друг друга, и что наша любовь — это самая красивая музыка, которую можно создать. И в этом обещании было столько силы, столько веры, столько надежды, что Чимин почувствовал, как внутри разливается спокойствие, потому что он знал: они сделают это, они создадут нечто прекрасное, и их музыка будет жить вечно, как их любовь, которая наконец-то нашла своё звучание.