рыжие под наркозом

концентрационные лагеря, или же лагеря смерти. в глазах обычных людей, не попавших туда, это место, где можно найти работу и место для ночлега. по крайней мере, именно так говорили всем жителям городов Германии. поэтому народ и не бил тревогу, они были спокойны, пока в стенах этих мест происходили ужасные пытки и смерти сотен тысяч людей. горы трупов — расстрелянные, сожженные, надышавшиеся газом — валялись везде. и не важно старики это или дети, женщины или мужчины, вход был равен всем, выход - никому.  Руслан по образованию был врач, он сначала работал в городской больнице, но с началом войны, он перешел в военные госпитали. затем он начал идти по карьерной лестнице, если это можно так назвать. он побывал везде: в тылу на передке, в более спокойных местах, и теперь он тут, в концлагере. этому он был рад, проводить разные эксперименты и исследования на людях он мечтал с детства. именно поэтому выбрал эту профессию. в городе он не мог полностью раскрыть свой потенциал, но тут, когда у него в распоряжение все: от стариков до детей, с генетическими мутациями, близнецы, все разных наций! это же просто мечта! делать с ними все, и остаться безнаказанным. война его не сломила совсем, а наоборот, сделала устойчивее к чужим страданиям, он их переносил легко, будто не резал людей живьем, а ловил бабочек на полянке.  солнечный день, заключенные как обычно ходят в надежде, что их спасут, многие уже смерились, что умрут если не сегодня, то завтра точно. ведь они попали туда, откуда живым не выбраться. в обеденное время заключенным разрешалось немного пройтись по территории, они все время были под пристальным контролем, ни одно движение мимо надзирателей не проходило.  один из подчиненных врача Руслана Сергеевича  ходил по территории, он его послал найти ему рыжих людей для очередных мучительных экспериментов. Тушенцов славился своей жестокостью. в лагере работало около 12 таких врачей-мучителей, но именно он, был особенно ужасен. многие не проживали и часа после его опытов, которые он проводил на живую. он мог засунуть в матку женщины ребенка, сшить близнецов, менять части тел разным людям. он несколько раз пытался вживить матку в мужчин, но те умирали от боли, так и не дав ему ответ на его опыт: возможно ли это?  недавно, кто-то из его товарищей по цеху ему сообщил, что на рыжих уходит больше наркоза, чем на людей с другим цветом волос. этого Руслан не знал, ведь своим пациентам он его не вкалывал, потому что не видел надобности. да и крики от мук, для его ушей как мед, самая лучшая музыка. и все кричать по-разному, кто-то высоким голосом, у кого-то он сразу пропадает, а кому-то он просто вырезал голосовые связки, слушая хрипы умирающих людей.  ни одному человеку не удалось сбежать с его рабочего стола, ведь он всех приковывает к нему, и те лежат в полном его распоряжении. он воплощает на них все свои больные идеи, некоторые провальные, а некоторые проходят на «ура!»  все, что он делает с невинными пациентами, он записывает в блокноты, на листики, да куда угодно. делает это для того, чтобы не повторятся, но если ему особенно сильно нравится какая-то из реакций на очередное страдание, то он повторяет это снова и снова: на всех возрастах, на мужчинах и женщинах.  его глаза горят интересом и чувством собственной вседозволенности, когда перед ним лежит прикованное к столу тело. он может делать все, абсолютно все! и это нравится, безумно сильно, новые идеи могут приходить к нему посреди ночи, он их записывает, хотя знает, что точно не забудет.  — Ruslan Sergeevich, ich habe es mitgebracht. (Руслан Сеергеевич, я привел.) — парень в форме открывает дверь, показывая пять людей: два ребенка, очевидно близнецы(где он их откапал?); дед, у которого большая часть головы уже седая, но родной каштановый цвет виден очень хорошо; молодые парень и девушка, выглядят похоже, наверное тоже родственники. у детей рыжий цвет волос, юноша рыжий, а девушка блондинка. — Großartig, lass den alten Mann und die Kinder hierher kommen, lass den Rest im Flur sitzen.  (отлично, давай сюда старика и детей, остальные пусть в коридоре сидят.) — врач одобрительно улыбнулся, смотря на лица своих пациентов, на которых был ужас, даже два мальчика, лет пяти, понимали весь мрак ситуации. — что вы, апельсины? рады, что у меня? — с улыбкой спрашивает Тушенцов, на ломаном русском языке. он его выучил специально, чтобы понимать заключенных и разговаривать с ними. он резким движением уложил старика на стол и приковал ноги и руки. детей он веревками связал между собой и усадил их на стол рядом с мужчиной. близнецы дрожали от страха, а дед старался не показывать свой страх.  темноволосый приступил к воплощению своего эксперимента, он постепенно накачивал невинных наркозом, но оставлял их в сознании. наносил увечья, причинял боль разными способами: вырывал ногти, отрубал пальцы по фалангам, вырывал глаза, вырезал скальпелем рисунки. одному из мальчиков он вырвал язык, потому что криков было слишком много, хоть они ему и нравились, но оглохнуть в 30 лет он не планировал.  результаты он начал записывать в блокнот, уже изрядно потрепанный жизнью и испачканный разными группами крови:  "Rothaarige unter Narkose. Alter Mann, 80 Jahre alt, dunkles Haar. Zwei Zwillinge, Kinder, fünf Jahre alt, Rothaarige. Es brauchte dreimal mehr Anästhesie für 15 Kilogramm Kinder als 78 Kilogramm für Großväter." «рыжие под наркозом.   старик, лет 80, темные волосы.  два близнеца, дети, пять лет, рыжие.  на детей по 15 килограмм ушло в три раза больше наркоза, чем на деда 78 килограмм.»  — Eduard Wirts hat nicht gelogen, aber wir müssen noch die Jungen überprüfen. (Эдуард Виртс не врал, но надо ещё проверить на молодых.) — себе под нос сказал Руслан. он приказал вынести этих пациентов с кабинета и пригласить девушку, парня он решил оставить на конец, ведь их крики нравятся ему больше всего. когда он мучает молодых парней, то представляет, что это все солдаты Красной Армии, и что все они тоже умирают в муках, это греет его душу.  с девушкой он тоже справился быстро, он ее почти не мучил, просто усыпил как собаку. отключилась она за минут пять, это тоже пошло в записи. "Mädchen, blond, 25 Jahre alt, 45 Kilogramm. in fünf Minuten ohnmächtig geworden, brauchte nicht viel Betäubung. durchschnittliche Dosis." «девушка, блондинка, лет 25, 45 килограмм. отключилась за пять минут, много наркоза не понадобилось. средняя доза.»  пришел черед парня. вот тут то он и отыграется. высокого, рыжеволосого парня завели в кабинет.   — садись, — сказал Тушенцов, не оборачиваясь на него и указывая на кафельный стол. когда он закончил писать, то встал из-за стола и подошел к парню, тот дрожал от страха, но сидел тихо. хоть и был удивлен, что этот врач-мучитель знает русский.  темноволосый уложил парня на стол и пристегнул ноги, когда он перешел к рукам, то поднял взгляд на его лицо, чтобы увидеть ужас. он им питался. он мог не есть сутками, полностью погружаясь в свою работу. усталости он не чувствовал, страх других людей, чувство власти над ними его охватывало с головой, но сейчас…  он замер, когда заглянул в эти небесно-голубые глаза, полные паники и слез, которые еле сдерживаются. улыбка с его лица ушла моментально, он не понимал, почему руки не двигаются, не понимал, почему не может продолжить делать, что начал, что хотел… его ладонь легла на веснушчатую щеку, не больно, не резко, а очень нежно, он боялся, боялся причинить боль? «нет… не может быть! этого не может быть! я не могу… не хочу.»  — Süßigkeit, (милый) — тихо сказал кареглазый, мягкая улыбка тронула его лицо, первый раз он так себя ведет, это непривычно, но кажется, так правильно. он наклоняется и мягко целует искусанные губы, разум его затуманен этими глазами. затем отвязал парня, не отрывая глаз от его удивленного и испуганного лица. усадив его, он сел на свой стул и просто любовался им, не зная, что делать дальше. ничего плохого он точно с ним сделать не сможет, его сердце точно разорвется; отправить обратно тоже не вариант, точно умрет. а может, забрать себе? выращивать его как комнатное растение, любить, заботиться? делать этого Руслан не умел, но попробовать-то стоит?  — боишься меня? — спрашивает Тушенцов, чуть наклоняя голову вниз, чтобы выглядеть безобиднее. он смотрит своими большими, карими глазами на Даню как щенок. вся его одежда в крови, но глаза сейчас такие добрые и честные, что рыжий не может не расслабится. он кивает — боится. — я тебя не трону, верь мне, прошу…  темноволосый видимо совсем выжил из ума, раз просит поверить ему, раз так унижается (в его понимании мира то, что он сейчас делает — унижение). Кашин кивает скорее от страха умереть в муках, чем от того, что согласен доверять ему.  — мне страшно… — говорит Даня, хоть его сейчас никто не трогает, не причиняет ему боль, ни моральную, ни физическую, но напряжение в воздухе стоит ужасное. оно давит, говорит, что врач притворяется, что сейчас он резко причинит ему боль.  Руслан со стула падает на колени перед рыжим, он поднимает руки в жесте «сдаюсь», показывая, что у него нет сейчас никаких инструментов. он подползает ближе и кладет свою голову на худые колени, смотрит вверх самым невинным взглядом, словно щенок просит прощения.  — я не хочу, чтобы ты меня боялся, милый. останься со мной. — он поглаживает худые бедра, не отводит взгляд от голубых океанов напротив. хоть шея и побаливает в таком положении, он терпит.  — х-хорошо. — кивает Кашин, он осторожно кладет руку на темные волосы, они оказываются очень мягкими и приятными. он тянет их слегка, чтобы причинить немного боли, ему интересна реакция на такое его поведение. он ожидает криков или удара в ответ. но ничего подобного, ему будто вообще все равно.  — ты чего? — спрашивает тихо врач, он наклоняет голову в руку пациента, словно ещё напрашивается.  — простите… — он поглаживает макушку, чтобы снять неприятное ощущение.  — все хорошо,…, не переживай —он запнулся в моменте, когда хотел назвать рыжего по имени, но понял, что не знает его, поэтому снова поднял на него взгляд, но уже не умоляющий, а вопросительный.  — Даня.. — представляется он, слегка кивнув.  — Даня — повторяет болванчиком Руслан, мило улыбнувшись, от снова утыкается лицом в бедро Дани. — красивое имя.  — спасибо?… — растерянно хлопая глазками, отвечает Кашин. старший резко подрывается с пола, он стоит перед ним, держит его крепко, но не больно, за плечи.  — я тебя поцелую?! — решительно то ли спрашивает, то ли утверждает он, смотря в глаза. тот только пожимает плечами, но его губы уже накрывают чужие: горячие, пухлые. поцелуй мягкий, совсем не настойчивый, но он отвечает, — хочет верить. для кареглазого этот ответ стоит больше всего в жизни, он обнимает за талию, прижимает к себе, уткнувшись лицом в копну рыжих волос и поглаживая по спине.  — Ich werde gut zu dir sein. Versprochen. (я буду с тобой хорошим. обещаю.) —  голубоглазый не понял ничего, но по интонации, по нежности голоса он понял, что Тушенцов ему ничего плохого точно не сказал. немного поколебавшись, он обнял врача в ответ, прикрывая глаза.  он точно знает, что будет хорошим: не обидит, не оскорбит, не поднимет тон, а тем более, руку. этот рыжий парень ничего не сделал, но этого достаточно, чтобы свести его с ума. чтобы он делал то, что никогда в жизни и не думал, что будет делать. даже в детстве он всегда отличался жестокостью: к животным, к сверстникам. он никогда не ухаживал за девочками, с мальчиками вечно дрался, над животными издевался. но над ним не может. он даже не смог полностью его привязать к столу!  видимо, именно это называют «любовь».