Сюрприз

Майк Уилер не считал себя параноиком. В конце концов, последние годы научили его одной простой вещи: если Уилл Байерс говорит, что всё в порядке, — лучше просто выдохнуть и поверить. Особенно сейчас, когда вместо ужасов Изнанки их главной проблемой были просроченные продукты в холодильнике и задолжности по курсовым. И всё же. Последние три дня что-то было не так. Уилл, который обычно по утрам встречал Майка на кухне с чашкой кофе и сонным поцелуем, теперь вечно куда-то исчезал. Он мог выбежать за «нужной краской» на три часа, мог сидеть в спальне, запершись, бормоча что-то про «ужасный фон для Хоукинса», а вчера вернулся домой в половине двенадцатого ночи с неестественно бодрым лицом и пакетом, который тут же спрятал за спину. — Художественный совет, — выпалил Уилл, не встречаясь глазами. — Затянулось просто. Майк, сидящий за ноутбуком и мучительно подбирающий рифмы для стихотворения, только кивнул. Он доверял. Он правда доверял. Но когда сегодня раздался звонок на домашний телефон — старый, почти раритетный аппарат, который они держали для ностальгии, — Майк потянулся к трубке совершенно машинально. Он не успел. Из спальни, словно выпущенный из катапульты, вылетел Уилл. С растрёпанными чёлкой и пятном синей краски на скуле, он перехватил трубку буквально за секунду до того, как пальцы Майка коснулись пластика. — Алло!? — голос Уилла предательски дрогнул на высокой ноте. Он прижал трубку к уху так сильно, что побелели костяшки, и бросил на Майка виновато-умоляющий взгляд. — Да-да, всё понял. Нет, он не может подойти. Он… занят. Очень. Майк приподнял бровь. На его экране так и замер недописанный стих о вечности и жизни. — Уилл, — медленно сказал он. — Я прямо сейчас вообще не занят. Я страдаю из риффмы к слову облака, но он может подождать. — Ну вот и страдай дальше! — слишком громко ответил Уилл и тут же прикусил губу, поняв, как это прозвучало. Он сделал шаг назад к спальне, прижимая трубку к груди, как гранату. — Всё нормально. Честно. Это просто… звонок. По поводу. Тебе нужно идти. На занятия. Майк несколько секунд рассматривал своего парня — раскрасневшегося, с бегающими глазами и тенью какой-то отчаянной решимости на лице. Что-то ёкнуло в груди, но Майк подавил это чувство. — Ладно, — кивнул он, закрывая ноутбук. — Если ты говоришь, что всё в порядке… — В полном, — выдохнул Уилл с таким облегчением, будто его помиловали. — Майк, ты лучший. Правда. Когда за Майком закрылась дверь, Уилл рухнул на диван и прошептал в трубку: — Это была катастрофа. Он почти взял трубку. *** Два дня сомнений превратились в тихое, липкое беспокойство. Майк перестал спрашивать, куда исчезает Уилл. Он просто наблюдал. Как тот судорожно прячет телефон, когда Майк входит на кухню. Как отвечает односложно, уткнувшись в наброски. Как однажды ночью проснулся в три часа и увидел, что Уилл сидит на полу в гостиной, окружённый какими-то лентами и бумажными звёздами. — Уилл… — сонно позвал Майк. — Лунатизм, — не оборачиваясь, ответил Уилл. — Бывает у художников. Иди спать. Майк не пошёл. Он просто стоял в дверях, смотрел на взлохмаченную макушку Уилла и чувствовал одновременно раздражение и нежность. И страх. Очень тихий, спрятанный в самый угол сознания. «Вдруг он больше не хочет быть со мной? Вдруг он ищет способ сказать мне что-то важное и боится?» Но когда утром Уилл проснулся и, ещё не открыв глаз, привычно поцеловал Майка в плечо, этот страх отступил. Майк погладил его по волосам и решил: он скажет всё сам. Сегодня. В Хоукинсе. *** Дорога до родного города заняла три часа. Уилл всю дорогу нервно теребил ремень безопасности и что-то шептал под нос, пока Майк вёл машину и смотрел на убегающие назад столбы. Дом Уилеров встретил их запахом пирога и сдержанной радостью Карен. — Майкл, ты бледный, — заметила мама, целуя сына в щеку. — Уилл, присмотри за ним. — Обязательно, миссис Уилер, — кивнул Уилл с лицом заговорщика. Они разместились в старой комнате Майка. Стены всё так же были увешаны постерами, а на столе стоял тот самый стаканчик с карандашами из средней школы. Всё дышало детством. Майк стянул свитер, бросил рюкзак у кровати и уже собрался сказать: «Уилл, нам надо поговорить», — как дверь с грохотом распахнулась. В комнату ввалился Уилл, держа в руках две кружки и выглядя так, будто только что пробежал марафон. — Майк! — громко сказал он, и Майк вздрогнул от неожиданности. — Ты не хочешь… поговорить? Просто так. О жизни. О… космосе. О том, как твои дела на подработке или может учёбе? В комнате повисла тишина. Майк медленно сел на кровать, с трудом сдерживая улыбку. Уилл переминался с ноги на ногу. Он моргал слишком часто, а одна его бровь дёргалась в унисон с пальцами, сжимающими кружки. — Мои дела? — переспросил Майк, решив подыграть. — Ну, я всё ещё не придумал рифму к слову облака. — Рука? — с надеждой предложил Уилл. — Или тоска? Поэты любят эту тему. О! Как насчёт: Не видать издалека — нет, не то. Слушай, а давай спустимся за водой? — У меня есть вода, — Майк кивнул на прикроватную тумбочку. Уилл посмотрел на стакан с водой, потом на Майка, и его глаза расширились от ужаса, словно Майк предложил выпить яд. — Эта вода… — выдавил Уилл. — Она застоялась. А внизу — свежая. Прямо из-под крана. Знаешь, как приятно пить свежую воду? Особенно перед… ничем особенным. Просто пьёшь и всё. Майк прикусил щёку изнутри, чтобы не рассмеяться. Уилл был ужасным лжецом. Всегда был. Его уши краснели, он начинал говорить слишком быстро и размахивать руками, как будто пытался нарисовать собственные слова в воздухе. — Уилл, — мягко сказал Майк. — Что происходит? — Ничего, — пискнул Уилл. — Всё отлично. Я просто хочу, чтобы ты спустился вниз. Пожалуйста. Очень сильно хочу. Сейчас. Он поставил пустые кружки на стол, подошёл к Майку и взял его за руку. Ладонь Уилла была горячей и влажной. Майк почувствовал, как колотится его пульс — не на запястье, а где-то в самом сердце, переплетённом с пальцами. — Майк, — голос Уилла вдруг стал тихим и серьёзным. — Я тебя очень прошу. Доверься мне. Хорошо? Просто доверься. Нам правда нужно спуститься за водой. В его глазах было что-то такое — отчаянное, хрупкое и светящееся одновременно. Как в детстве, когда они искали пропавшего Уилла. Как тогда, в фургоне, когда Уилл сквозь слёзы признавался, что ему страшно. Только сейчас страх был другого рода. Не перед монстрами, а перед тем, чтобы не успеть сделать что-то важное. Майк сжал его ладонь в ответ. — Ладно. Веди. *** Они вышли в коридор. Уилл шёл впереди, крепко держа Майка за руку, и на каждом шагу оглядывался — глаза-пятикопейки, взволнованные, сияющие. — Ты дрожишь, — заметил Майк. — Это от холода. В доме дует, — соврал Уилл, хотя на улице был тёплый май, а в доме работало отопление. Они дошли до последней ступеньки. Уилл резко остановился, глубоко вздохнул и почти прошептал: — Ты — самое лучшее, что случалось в моей жизни. Просто знай это. И прежде чем Майк успел ответить, Уилл дёрнул его за руку вперёд, прямо в темноту гостиной. В ту же секунду мир взорвался цветом и звуком. БАМ! Хлопушки рванули со всех сторон. Конфетти — золотое, синее, зелёное — градом посыпалось на голову, забилось за шиворот, закружилось в воздухе разноцветным снегом. Слепящий свет лампочек гирлянд ударил в глаза. — Сюрприз! — заорали сразу десяток голосов. Майк замер, всё ещё сжимая руку Уилла, и ошарашенно моргал. Перед ним стояли все. Все, кого он любил. Джонатан с видеокамерой в руках и с неуклюжим тортом «С днём рождения» на подносе. Джойс Байерс, которая вытирала слёзы ребром ладони. Нэнси, радостно хлопающая в ладоши. Карен с пирогом. Даже отец, который оторвался от кресла и стоял с неловкой улыбкой и бумажным колпаком на голове. А вот и Макс — с своим любимом скейтом в руках. Лукас рядом с ней, держащий воздушные шарики в форме сердца. Дастин с огромный плакатом «С 19-летием, Майк!» Позади всех, в дверях кухни, стояли они. Хоппер. Одиннадцать. И даже Кали, приехавшая на выходные. Эл улыбалась той своей редкой, тёплой улыбкой, а на её свитере была крупная надпись: «Лучший брат». Гостиная, ещё утром казавшаяся обычной, превратилась в сказку. Повсюду висели рисунки — нет, целые картины, нарисованные Уиллом. На каждом был Майк. Майк за ноутбуком, спящий на его плече в автобусе. Майк, читающий вслух свои стихи на крыше их общей квартиры. Майк, смеющийся, хмурый, задумчивый, по лучами солнца. А в центре, на мольберте, стоял самый большой холст. На нём Уилл изобразил их двоих — стоящих на пороге их квартиры, держащихся за руки, а сзади фон золотого неба. Майк почувствовал, как к горлу подступает ком. — Ты… — прошептал он, поворачиваясь к Уиллу. Уилл стоял рядом, засыпанный конфетти, с красными ушами и счастливыми, влажными глазами. Он больше не прятал взгляд. Он смотрел на Майка так, будто тот был самым главным его произведением искусства. — Прости, что врал, — выдохнул Уилл, и его голос дрогнул. — Я не мог тебе сказать. Я хотел, чтобы это было идеально. Чтобы все были здесь. Чтобы ты знал, сколько людей любят тебя. Я целый месяц их всех обзванивал. Эл прилетела из Чикаго. Хоппер отпросился с работы. Я даже Теда уговорил надеть этот дурацкий колпак, Майк. Я готовился к этому дню так, как не готовился к экзаменам. По гостиной пронёсся смех. Дастин громко всхлипнул, отговариваясь: «Соринка в глаз попала». Майк не мог говорить. Он смотрел на этот водоворот цветов, голосов, лиц — и всё это сужалось до одного-единственного человека. До Уилла, который наверняка больше трёх дней мучился от вранья, прятал пакеты, бегал к телефону, краснел и дрожал, потому что хотел подарить ему этот день. — Ты идиот, — наконец сказал Майк, и голос его сел. — Господи, какой же ты идиот, Байерс. — Знаю, — выдохнул Уилл и виновато улыбнулся. — Я думал, ты меня бросаешь. Уилл замер. Его улыбка увяла, сменившись ужасом. — Что?! Майк, нет! Как ты мог… — Ты пропадал, прятал всё, врал, — перечислил Майк, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза. — И я доверял. Думал, может, я что-то сделал не так… Уилл шагнул вперёд, схватил его лицо в ладони — прохладные, пахнущие краской и счастьем — и прижался лбом к его лбу. — Никогда, — прошептал он. — Слышишь? Никогда. Ты — это всё, что у меня есть. Ты, Майк. Сзади кто-то выкрикнул: «Поцелуй его уже, Уиллер!». Майк тихо рассмеялся, чувствуя, как всё напряжение последних дней вытекает из него, уступая место горячей волне любви. Он обхватил Уилла за талию, притянул к себе и поцеловал — глубоко, неспешно, без капли стеснения. Под крики крики, под градом из конфетти, под взглядами всех, кто им дорог. Когда они оторвались друг от друга, в доме разом включили музыку, а Дастин уже кромсал торт. Уилл уткнулся носом в плечо Майка и тихо сказал: — С днём рождения. Майк поцеловал его в висок. — Спасибо. За главную картину. — Какую? Майк обвёл рукой комнату — лица, смех, гирлянды, холст на мольберте. И остановил взгляд на Уилле — растрёпанном, ещё красном от смущения и своего триумфа. — Эту. Она самая красивая.