Teenagers

Июнь 2006 Илья тяжело вздохнул. Они еще даже не отъехали, а ему уже хотелось биться головой об стену. В автобусе было слишком шумно, а вся музыка, которую он скачал на плеер, успела надоесть за долгие часы полета из Москвы в Канаду. Он понятия не имел, почему отец заставил его лететь на другой континент ради пары недель хоккейного лагеря — в России их было достаточно, и они вряд ли чем-то уступали иностранным. Видимо, отцу было просто необходимо избавиться от него. Не то чтобы это чувство не было взаимным, но до этого Илья никогда не был за границей, а его знания английского оставляли желать лучшего. Его никогда не тянуло к изучению языков, а после смерти мамы он почти перестал появляться на уроках, бросив все силы на тренировки. Учителя жалели бедного мальчика, потерявшего мать, а отцу было достаточно того, что его сына не выгоняли из школы. Илья не представлял, как он должен был общаться с остальными, не зная языка, на котором они говорят с рождения. Как он должен тренироваться, если он едва понимал тренера. Он слышал десяток голосов вокруг себя, но не мог распознать ни одного слова. У него никогда не было проблем с социализацией, большую часть времени он вообще не задумывался о том, что именно он говорит — разговоры лились сами собой, и неважно, в каком он был состоянии и кто был его собеседником. Он был очень хорош в хоккее, но его настоящим талантом было общение с людьми. Проблема была только в том, что пользоваться он им мог только на русском. Теперь это все равно не имело никакого смысла. Какая разница, как душевно он может разговаривать с бабушкой, которой уступил в автобусе, или как быстро он может уговорить отличника дать ему списать домашку, если теперь он едва может поддержать базовый разговор о погоде? Илья отвернулся к окну, лениво наблюдая за толпой из взволнованных родителей, столпившихся у автобуса. Большинство парней уже успели попрощаться и потеряли к ним интерес в ту же секунду, как забрались внутрь, но несколько человек все еще стояли на улице, выслушивая последние слащавые напутствия. Его мама всегда была такой, гладила его по волосам и стискивала в объятиях до последнего, заставляя его неловко краснеть каждый раз, когда его команда уезжала на соревнования в другой город. Поначалу сокомандники дразнили его за это, но после пары сломанных носов научились держать рот на замке, никогда больше не упоминая в разговоре Ирину Розанову. Взгляд Ильи остановился на одном из парней, чья мать обхватила его лицо руками и целовала в щеки, пока тот отчаянно пытался вырваться. Или притворялся, что хочет вырваться — после стольких лет тренировок у него бы точно хватило силы скинуть с себя миниатюрные руки своей мамы, даже если у нее была крепкая хватка. У них обоих была азиатская внешность, и в какой-то степени Илья надеялся, что парень тоже окажется иностранцем. Хотя бы не он один будет выглядеть идиотом, едва выдавливая из себя корявые предложения. Отец парня положил руку на плечо своей жены, призывая ее отпустить сына, но стоило ей отступить, как он сам притянул его к себе. Парень расслабился в объятиях и на мгновение уткнулся папе в плечо. Илья отвернулся от окна. Его тошнило от этой сентиментальности. Его отец даже не поехал с ним в аэропорт. Тренер вышел из автобуса и что-то крикнул в толпу. Судя по его активной жестикуляции и недовольным взглядам со стороны родителей, он требовал поторапливаться и завязывать с сентиментальностями. Илья закрыл глаза и попытался расслабиться в кресле, притворяясь спящим. Он чувствовал себя нормально, как и всегда. Он выспался в самолете, размял ноги по дороге из аэропорта, съел суховатый, но съедобный сэндвич, который не лез в горло во время полета, и даже пережил вежливый разговор с работником аэропорта, который сопровождал его как несовершеннолетнего. Все было нормально, но Илья все равно чувствовал себя измотанным и раздраженным, и это разъедало его изнутри. Он жил в замкнутом круге из усталости и злости, но все было лучше пустоты, которая поселялась внутри всякий раз, когда он оставался наедине с собой. Когда кто-то занял сидение рядом с ним, Илья не стал открывать глаза. Зачем вообще ему тратить силы на знакомство с глупыми канадцами, если это все равно бесполезно? Может, ему и не были нужны друзья — он проведет здесь всего двадцать дней, а тренировки не должны оставлять много свободного времени. Он найдет, чем себя развлечь, как всегда делал в детстве, когда мамы не было дома и он оставался один в их огромном, но безликом доме. Он сможет подстроиться под любые обстоятельства, если ему придется, а пока он просто хотел, чтобы никто его не трогал. К сожалению, у его соседа на этот счет были другие планы. — Прости! — Илья вздрогнул и чуть не подпрыгнул на своем сидении, когда ему в бок заехали локтем. Сосед, в котором Илья узнал того самого парня, чьи родители никак не хотели его отпускать, неловко улыбнулся и положил руки на колени, словно сам не знал, куда их деть. Он покраснел — то ли из-за того, что только что несколько минут возился с двумя тяжелыми сумками, пытаясь засунуть их на переполненную полку для багажа, то ли от смущения. Илья не ответил, смерив парня тяжелым, недовольным взглядом, от которого тот покраснел еще сильнее. В хоккее такие парни встречались нечасто и надолго не задерживались: скромность считалась слабостью, а слабость всегда была поводом для издевательств. Обычно в спорт их приводили родители, которые хотели как лучше, и их детям везло, если они отделывались без синяков: те, кто были сильнее, громче, напористее, всегда выживали тихих новеньких из команды, если они не могли постоять за себя. Илья никогда не присоединялся к травле, но и не вмешивался. Им в команде не нужны были балласты, и он не собирался мешать естественному отбору, без которого в спорте никуда, но ему не доставляло удовольствия измываться над слабыми. Он обидно подшучивал, намеренно выводил из себя и пробирался под кожу любому, кому не повезло играть против него, но не выносил это за пределы катка. Наверно, отчасти поэтому у него не было близких друзей ни в одной из команд, с которыми он играл: он мог быть жестким, иногда даже жестоким, если дело касалось тех, кто был ему по-настоящему дорог, но не срывался на более уязвимых просто забавы ради. — Как тебя зовут? — парень протянул ему руку, не испугавшись его взгляда и явно не собираясь оставлять его в покое. — Я Шейн Холландер. — Илья Розанов, — представился Илья, принимая рукопожатие после секундной паузы. На лице Шейна была выверенная, но дружелюбная улыбка, и он не до конца понимал, насколько она была искренней. Бедный парень просто хотел познакомиться и завести новых друзей, но ему не повезло с соседом. Илья уже готов был напрямую порекомендовать ему отсесть в другое место и приставать к кому-нибудь другому, но Шейн опередил его, вывалив ошеломляюще быстрый поток слов, из которого Илья смог разобрать только «имя», «ты» и «нет», что не давало ему вообще ничего. Он не мог даже предположить, в чем заключался вопрос, ответ на который Шейн ожидал со все той же сдержанной улыбкой, которая становилась все более слабой с каждой секундой затянувшегося молчания. — Эм, — наконец протянул Илья, нахмурившись. — Мой английский плохой. — О, прости, конечно! Я… — Шейн оживился и повернулся к нему всем телом, продолжая тараторить, но быстро спохватился и замедлился, проговаривая каждое слово так, словно разговаривал с ребенком. — Прости. Откуда ты? — Россия, Москва, — сухо ответил Илья. Он не хотел говорить о России: она вызывала в нем противоречивые чувства. Это была его Родина, и он любил Москву с ее быстрым темпом и уютными улица спальных районов. Он прожил здесь все свою жизнь и знал лазейки в заборах вокруг каждой заброшки и подружился со старушкой-продавщицей в местном ларьке, которая ругала его каждый раз, когда он покупал чипсы с колой после тренировок. Илья не представлял, как жить в другом месте. Где угодно можно было найти парк с прудом, в котором миролюбиво плавают утки, но этот парк никогда не будет родным. Там не будет Миши и Даши — пятилетних двойняшек, которые делились с Ильей орехами, чтобы он покормил белочек вместе с ними, пока их мама с улыбкой их фотографирует. Там не будет дворняжки по кличке Буся, которая любила с ним играть, на столбах не будет надписей «Цой жив», а свет вечернего солнца не будет ложиться на опадающие листья также красиво. Он никогда не хотел уезжать, не хотел оставлять Свету и Сашу позади и снова оставаться одному, но он чувствовал, что задыхается, даже если на улице пахнет дождем и свежестью. Он знал, что здесь он никогда не сможет быть полностью собой, но, с другой стороны, даже если он обретет свободу, сможет ли он оставаться собой в другом месте, где не будет его культуры, его праздников и его детства? Да, он не хотел говорить о России. — Вау, круто! — с энтузиазмом ответил Шейн. — Да, круто, — сказал Илья и саркастично усмехнулся, чем вызвал недоуменный взгляд Шейна, который практически сразу скрылся за его вежливой маской. Было забавно наблюдать, как он запоздало пытался контролировать то многообразие эмоций, которые отражались на его лице каждый раз, когда он не ожидал такой реакции от Ильи. — Я из Оттавы, — поделился Шейна, и Илья удивленно приподнял брови быстрее, чем успел обдумать это действие. Наверно, это было довольно грубо — предполагать что-то о его национальности исходя исключительно из внешнего вида, но Шейн не выглядел ни оскорбленным, ни удивленным, и Илья готов был поспорить, что видит, как у него в голове крутятся шестеренки, пока он пытается максимально упростить свой ответ. — Моя мама из Японии. Но я живу здесь с детства. Илья поморщился, едва скрывая отвращение, когда Шейн опустил руку на уровень сиденья на слове «детство», показывая, каким маленьким он был. Да, было легче, когда он медленно выдавал одно слово за другим, растягивая их и не сжевывая окончания, но это было просто унизительно. У него отняли одну из немногих вещей, которая все еще оставалась у него под контролем — общение, и теперь он чувствовал себя глупо, а что еще хуже — неуверенно. Беспомощно. Он как будто снова стал маленьким мальчиком, который едва может формулировать свои мысли, пока взрослые смотрят на него со смесью снисхождения и интереса. — Что-то не так? –Шейн нахмурился, очевидно восприняв реакцию Ильи на свой счет. Забавно, как много времени у него ушло, чтобы понять, что что-то идет не так. — Нет. Нет, — медленно ответил Илья. — Хватит так делать, — добавил он, повторяя его глупые размахивания руками. Выражение лица Шейна на мгновение снова стало виноватым, а плечи напряглись, и Илья почти рассчитывал на то, что сейчас он отвернется и оставит его в покое, избавив от этого разговора, но Шейн не собирался сдаваться: — Ты там был? — Нет, — ответил Илья. Он не хотел распространяться о том, что отцу нельзя было выезжать заграницу из-за его работы (что-то связанное с «государственной тайной», хотя Илья был уверен, что такой яростный патриот как Григорий скорее бы умер в муках, чем выдал что-то «врагам»), а маме он запрещал ездить куда-то без него. Они были в паре городов России, но Андрей превращал отпуск в настоящий ад и ныл каждый раз, когда они хотели поехать на экскурсию или посмотреть достопримечательности, поэтому большую часть времени они проводили в отеле. — Мы с родителями ездили туда несколько раз, — поделился Шейн, все так же аккуратно подбирая слова, но больше не растягивая их и не жестикулируя. Он часто отводил взгляд в сторону, поддерживая зрительный контакт максимум пару секунд, что позволяло Илье бесстыдно разглядывать его мягкие черты лица и россыпь веснушек на щеках. — Мама хотела, чтобы я познакомился с культурой. Первый раз был, когда мне было семь, но я мало что помню. Потом в десять и в четырнадцать. Прошлым летом. — Понравилось? — услужливо предложил Илья. Он все еще мог сказать ему заткнуться и отвалить, но неловкое бормотание Шейна, кажется, было его единственным развлечением, даже если Илья и не понимал его намерений. Он отличался от других спортсменов, с которыми ему доводилось иметь дело, и это подкупало. Еще ни разу в жизни он не встречал хоккеиста, который хотел поговорить с ним о Японии, в которую его возила мама. Его очевидная, неприкрытая привязанность к родителям была бы почти милой, если бы не вызывала тянущее, горькое чувство в животе Ильи. — Да, конечно, — ответил Шейн, подарив ему маленькую, но искреннюю улыбку. — Там и правда красиво. Люди немного другие, но к нам все были дружелюбны. Я боялся, что возникнут проблемы, потому что я… Японец только наполовину? Шейн замялся и кинул беглый взгляд на Илью, но сразу же отвернулся назад, когда понял, что на него смотрят в ответ. Доставляли ли ему неприятности в Канаде? В Москве большинство людей были белыми, а расистские шутки текли по венам большинства богатых снобов из его частной школы. Илья легко мог представить, какие оскорбления посыпались бы на Шейна, стоило бы ему перешагнуть порог кабинета. — Окей, — Илья решил никак не комментировать последнее предложение — о котором Шейн, кажется, сразу пожалел — что само по себе было довольно непривычно. Обычно ему нравилось выводить людей на эмоции, и он был сразу зацепился за неаккуратно брошенную фразу, чтобы заполучить больше контроля над ситуацией, но в этот раз он почему-то промолчал. — Ты говоришь… Япония? — Нет, — ответил Шейн, откидываясь на спинку сиденья. — Мама родилась здесь, и ее японский неидеальный. Я знаю французский. Конечно, он знал французский. Маленький идеальный канадец. — Скажи что-нибудь, — потребовал Илья, и Шейн сразу послушался, выдав что-то очень напоминающее «привет, меня зовут Шейн, мне пятнадцать лет», что было самым скучным выбором на свете, но все равно звучало хорошо. Особенно когда он гордо улыбнулся, очевидно довольный собой, а Илья точно не смотрел в это время на его губы. — Теперь ты, — потребовал Шейн. — Скажи на русском. — Я надеру вам зад, а потом вы все отсосете у меня, — выдал Илья с каменным лицом, не задумываясь над ответом ни секунды. — Что это значит? — спросил Шейн со всей серьезностью. — Умная фраза, не могу перевести, — самообладание Ильи дало слабину, и по его лицу расплылась самодовольная усмешка, которая стала только шире, когда Шейн наградил его подозрительным взглядом. Технически, Илья не врал: он и правда не смог бы перевести эту фразу. Хотя он бы с удовольствием посмотрел на лицо Шейна, если бы он узнал, что это значит. — Не такая скучная, как твоя. — Это не скучно! Это основы! — зашипел Шейн и раздраженно взмахнул рукой, напоминая злого котенка, выпустившего свои короткие, но острые коготки. Илья решил, что ему определенно нравится выводить Шейна из себя. ** — Это… не так плохо, — первое, что сказал Шейн, осматривая их новую комнату. В ней не было ничего особенного: две жесткие кровати с относительно чистым бельем, шкаф с парой вешалок, которых точно не хватит для всей их одежды, и почему-то одна тумбочка на двоих, половину места на которой занимала пыльная лампа. Когда им позволили самостоятельно выбирать, с кем они будут жить, Шейн застыл на месте, напряженно наблюдая за тем, как остальные парни быстро распределились по парам, которые успели сформировать во время двухчасовой поездки. — Мы вместе, да? — Илья пихнул Шейна плечом, вытаскивая его из ступора. Ему было все равно, с кем он будет жить, а Шейн выглядел так, будто весь мир взорвется, если он прямо сейчас не найдет себе соседа. К тому же, у них не то чтобы оставалось много вариантов: без пары остались только два парня, один из которых вонял чесноком, а второй был почти без зубов и уже успел подраться с кем-то на выходе из автобуса. — Да, конечно, — в голосе Шейна слышалось облегчение, когда он быстро кивнул. Спустя пару минут они уже бежали на третий этаж наперегонки, мешая друг другу свободными от сумок руками и пытаясь не убиться в процессе. Шейн выиграл, но только потому, что смог пролезть под рукой Ильи и ударил его чемоданом по икре. — Эй! — Илье пришлось крепче схватиться за перила свободной рукой, чтобы не упасть. Он значительно замедлился, скривившись от боли, и Шейн проскользнул мимо него, стремительно удаляясь. — Прости, — кинул он через плечо, хотя хитро улыбался и даже не выглядел виноватым. — Ублюдок, — процедил Илья себе под нос и по-настоящему улыбнулся впервые с тех пор, как приехал в эту страну. Илья считал это жульничеством, но все равно не возражал, когда Шейн заявил, что теперь у него есть право выбора кровати (он выбрал ту, что была ближе к двери, выдав неразборчивое объяснение, из которого Илья понял только слово температура). На входе они, не сговариваясь, стянули с себя обувь, на что Илья одобрительно хмыкнул, не обращая внимания пронзительный взгляд, которым его наградил Шейн, когда он не стал складывать свои ботинки в линию у стенки, а просто оставил их там, где скинул. — Хорошо, что нас здесь не восемь, — пробормотал Илья, растянувшись на своей кровати у окна и закинув руки за голову, пока Шейн методично заглядывал в каждый пустой ящик, который мог найти. В комнате было довольно чисто, нигде не было видно тараканов, и у них даже была свой душ, чего было уже достаточно для счастья. — Что? — Шейн высунулся из ванной комнаты, которую обследовал до этого. Видимо, результат его удовлетворил, потому что он не выглядел слишком недовольным, когда наклонился к своему чемодану и начал разбирать вещи. — Зачем кто-то в здравом уме стал бы селить восемь человек в одну комнату? Илья бросил на него преувеличенно недовольный взгляд и повернулся на бок, подперев голову рукой. Шейну хватило наглости усмехнуться, прежде чем он исправился на простое «Почему восемь?». — Я был в таком… месте, — Илья обвел свободной рукой комнату и поморщился, на этот раз недовольство не было наигранным. — Лагере? — услужливо подсказал Шейн. — Да, лагере! — Илья щелкнул пальцами, и Шейн отвернулся, снова вернувшись к раскладыванию вещей по местам. Он зачем-то доставал уже сложенные в ровные квадраты футболки, расправлял их на кровати и складывал снова, и только после этого убирал их в шкаф, образуя идеальные стопки. — В комнате было восемь человек. А туалет был на улице, один на всех. — На улице? — на лице Шейна отразился такой неподдельный ужас, что Илья громко рассмеялся. Он привык ездить по лагерям, но тот, наверно, был худшим из всех. Во-первых, он даже не был хоккейным, поэтому они просто занимались бесцельной ерундой вроде танцев или заучивания песен. Во-вторых, еда была просто отравительная. В-третьих, условия были и правда ужасные. Он мог привыкнуть ко многому, но мыться раз в неделю в какой-то убогой каморке в лесу было слишком даже для него. — Что, малыш первый раз в лагере? — Не называй меня малышом, — Шейн покраснел. Его веснушки стали темнее, выделяясь на розовой коже, и их можно было разглядеть даже с того места, где лежал Илья. Чем он, собственно, и занимался. — Окей, окей, — послушно согласился Илья. — Но это твой первый раз, да? Он не знал, почему был так в этом уверен. Может, Шейна выдавала растерянность, которая сопровождала его все время — как будто он не до конца понимал, что они должны делать и куда их сейчас ведут. Может, его тихий вздох облегчения, когда он впервые открыл дверь, не совсем понимая, что ему ожидать, или его нервный осмотр всех поверхностей. Хотя, судя по его любви к порядку, это могло быть обычной привычкой. — Да, — признался Шейн, и Илья снова расплылся в улыбке. Всегда было приятно быть правым. — Это очевидно? Илья в замешательстве наклонил голову в сторону и промолчал. За то непродолжительное время, которое они были знакомы, у них уже успел сложиться паттерн: Илья перестал переспрашивать, если что-то не понимал, и его молчания Шейну было достаточно, чтобы исправиться на что-то более простое. — Как ты узнал? — попробовал снова Шейн. Илья был благодарен ему за это, даже если сказать об этом вслух он бы не решился. Шейн был немного странным и при обычных обстоятельствах они вряд ли начали общаться, но он был на удивление терпеливым к их языковому барьеру и в целом казался довольно сносной компанией, так что Илье оставалось только пользоваться его благосклонностью, пока Шейну неизбежно не надоест общаться с кем-то на уровень ниже и объяснять каждое свое слово. — Читаю твой… мозг, — Шейн бросил на него скептический взгляд и не стал его поправлять, приступая к своему новому занятию: он уже успел разложить все футболки, и теперь застегивал пуговицы на рубашке, которую предварительно повесил на вешалку. Илья понятия не имел, куда он собирался в ней ходить, но это было замечательной отговоркой: он сам не знал, как иначе объяснил бы свою наблюдательность. — Ты взял рубашку. Трудно не догадаться. — Для официальных мероприятий! — возмущенно ответил Шейн, как будто и правда верил, что она ему понадобится, хотя Илья подозревал, что из «официальных мероприятий» в этом лагере могут быть разве что вечерние программы, на которых их заставят либо сплочаться с коллективом и заниматься откровенной ерундой, либо слушать занудные речи. — Каких мероприятий? — Илья иронично выгнул бровь. — Президент приедет на ужин? — Отвали, — рубашка заняла свое законное место в шкафу, и Шейн приступил к носкам, выкладывая из чемодана десять идеально чистых белых пар. На них даже не было рисунков. Зачем кому-то белые носки без рисунков? — У нас даже нет президента. — Ну пиздец, — Илья демонстративно развел руками и бросил беглый взгляд на часы. Им приказали через десять минут собраться на первом этаже, чтобы их проводили до столового корпуса, и как бы Илье не нравилось наблюдать за тем, как его замечательный сосед перекладывает свои трусы с одного места на другое, он вынужден был удалиться в туалет. — Не грусти, красавчик, — по пути в уборную Илья сочувственно похлопал Шейна по плечу, почувствовав, как его тело мгновенно напряглось под прикосновением. — Ты всегда можешь устроить мне показ мод. Я лучше президента. Шейн ответил, что у него нет дерьма и резко сбросил его руку с себя. Илья не был уверен, что это значит, поэтому просто многозначительно промолчал, скрывшись за дверью туалета. ** За первые пять дней у них сложилась рутина, которая значительно отличалась от других его поездок в лагеря. Илье всегда было наплевать на правила — он делал что хотел и когда хотел, и обычно его окружали такие же парни, как и он сам. Они вместе нарушали комендантский час, выпрыгивая из окна с фонариками, сбегали с общих мероприятий, после чего их искали по всех территории, мазали соседей по комнате зубной пастой по ночам и воровали хлеб из столовой, чтобы потом втихую есть его в комнате. Он быстро понял, что Шейн не был подходящей компанией ни для чего из этого. Он засыпал сразу после отбоя, раздраженно шикая на Илью, если он пытался завести разговор, следовал каждому указанию тренера и ненавидел крошки в кровати. Честно говоря, Шейн был одним из самых скучных людей, которых он когда-либо встречал. Самым странным было то, что Илья не возражал. Более того, ему нравилось проводить время с Шейном больше, чем он готов был признать. Да, он мог быть скучным и даже немного занудным, но Илья никогда не встречал кого-то, кто был настолько упрямым и целеустремленным. Если Шейн что-то решил сам для себя, то уже никто не мог его остановить. Больше всего Илье нравилось играть против него на льду. Все игроки выкладывались на полную, особенно если играли против друг друга, а не просто отрабатывали навыки, но Шейн заметно выделялся среди остальных: каждый раз он играл так, будто от этого зависела вся его жизнь. Илье нравились контрасты между ними. Он знал, что играл грязно, нарушая правила каждый раз, стоит тренеру отвернуться. Он любил провоцировать, постоянно балансировать на грани — ощущение опасности заставляло его чувствовать себя живым, когда сердце билось где-то в горле, а в ушах шумело от напряжения. Дома тренер часто ругал его, называл эгоистичным, обвинял в том, что он прет напролом, в порыве эмоций забывая о том, что происходит за его спиной, но Илья знал, что он был слишком хорош, чтобы его выгнали из команды. Шейн был всем тем, чем Илья не был. Самый быстрый и точный, с идеальной техникой и контролем шайбы, он заглядывал тренеру в рот, никогда не пререкался и не жаловался. Казалось, ему искренне нравилась каждая секунда, проведенная на льду, даже если они просто разогревались, накатывая круги по периметру катка. В команде Шейну не было равных. Конечно, до тех пор, пока в игру не вступал Илья — единственный, кто составлял ему конкуренцию. Они сыграли в одной команде ровно один раз, с треском разгромив противников, и с тех пор тренер больше не ставил их вместе. Илья не возражал: так было даже интереснее. Напряжение между ним и Шейном было практически осязаемым, словно они забывали о зарождающемся между ними приятельстве в ту же секунду, как их взгляды фокусировались на шайбе. В целом, переживать тренировки оказалось легче, чем Илья ожидал. Он не понимал практически ничего из того, что говорил тренер, но ему было достаточно просто повторять то, что делали другие — упражнения ничем не отличались от тех, к которым он привык в России. Все-таки хоккей везде оставался просто хоккеем. — Я снова победил, — похвастался Шейн — как будто Илья не был там, когда Шейн забил решающий гол — как только они вышли из автобуса, который отвозил их от катка до жилых корпусов. Всю дорогу он таинственно молчал, как будто ждал, что поверженный Илья сдастся и заговорит первым, а теперь ухмылялся так широко, что Илья всерьез беспокоился, не лопнет ли он сейчас от самодовольства. — И кто теперь лузер? — Ты, — непоколебимо ответил Илья. Его команда и правда проиграла уже второй раза подряд, как раз с того момента, когда Илья и предложил вести счет, но он не был виноват в том, что их вратарь был просто ужасен и пропускал каждую пущенную в ворота шайбу. По количеству забитых голов Илья отставал всего на один, а на последней силовой тренировке Шейн выдохся быстрее, так что они были почти квиты. — Твой… Эм… Бэкхенд? Все еще слабый. Шейн пытался учить его хоккейным терминам, когда они стояли рядом на тренировках, и какие-то названия Илья даже запоминал, но они быстро тонули в общей массе новых слов, которые он поглощал каждый день. Иногда общаться жестами было проще, поэтому Илья встал в нужную стойку и притворился, будто отправляет шайбу в ворота, карикатурно пародируя нужный вид броска. — Я понял, я понял, слово такое же! — Шейн ударил его по руке, призывая остановиться, но по его глазам Илья видел, что он не злится. Иногда его выражения лица все еще было тяжело читать — Шейн был довольно зажатым и часто закрывался, если что-то шло не так, но со временем Илья учился понимать его все лучше и лучше. В конце концов, они проводили вместе почти каждую минуту каждого дня. — Все еще лучше твоего. — Я покажу тебе, у кого лучше, — Илья угрожающе двинулся на Шейна, пытаясь схватить его за плечи и запрыгнуть к нему на спину. Он не учел, что у Шейна всегда был план. — У меня! — засмеялся он, легко уворачиваясь от рук Ильи и бросаясь к корпусу. Расстояние между ними было минимальное, у Шейна была фора всего в несколько секунд, но он все равно успел заскочить в комнату первым и быстро закрылся в ванной. — Трус! — крикнул Илья на русском и несколько раз ударил кулаком по двери, но в ответ последовал только смех и приглушенная неразборчивая речь. Ну, по крайней мере Шейн отстоял честь своего бэкхенда. Илья все равно никогда бы не признал в слух, что он был одним из самых сильных не только в лагере, но и в целом среди всех игроков их возраста, с которыми ему приходилось играть. Из ванны послышался шум воды, и Илья наконец отошел от двери, направляясь к своей кровати. В их комнате, ожидаемо, не было телевизора, и заниматься было совершенно нечем, а Илья предполагал, что Шейн заперся там минут на пятнадцать. Несмотря на то, что весь отряд всегда мылся в общих душевых после тренировок, Шейн всегда настаивал, что не чувствует себя достаточно чистым, и принимал душ еще и по возвращении в комнату. Илье не чувствовал никакой разницы, но он уже привык к специфическим привычкам Шейна, и никогда не задавал вопросов. Может, ему просто было некомфортно мыться среди других парней, а может, там вода и правда ощущалась по-другому — Илье было все равно, но ему всегда было ужасно скучно ждать, пока Шейн закончит со всеми своими водными ритуалами. Он уже успел прочитать половину из тех книг, которые у него были с собой, и, если он хотел оставить хотя бы одну для полета домой, ему стоило притормозить с чтением. Обычно Илья просто развлекал себя своими же мыслями, но в этот раз его ноги противно ныли и дыхание все еще до конца не восстановилось. Все, о чем он мог думать — это хоккей, который и так занимал примерно половину их времени. Ему просто надо было отвлечься. Когда Шейн наконец вышел из ванной, Илья лежал на кровати и смотрел в потолок, пока в ушах играл русский хип-хоп. Знакомая музыка навевала воспоминания о доме, о том, как они с парнями постоянно включали ее на улице на полную громкость, пока пили дешевое пиво где-то за гаражами или заваливались к кому-то из компании домой, опустошая родительские запасы водки, пока на фоне кто-нибудь обязательно блевал в туалете. В последний раз они собирались у Светы, и в пьяном угаре Саша обещал, что в честь возвращения Ильи они все соберутся у него и возможно даже покатаются на одной из машин его отца, и Илья как раз думал, получится ли у него поводить спорткар своего же тренера, когда в его поле зрения резко появилась голова Шейна. — Боже! — Илья подскочил на кровати и резко выдернул из ушей наушники, но Шейн только легко улыбнулся на его возмущенный взгляд и слегка покачал головой, капая водой с волос прямо на лицо Ильи. — Это Айпод? — спросил он, внимательно разглядывая плеер, который лежал у Ильи на груди. — Да. Самый новый, — похвастался Илья. Это был уже третий его плеер за последние несколько лет, и Света смеялась над ним, называя каждую новую покупку «пустыми понтами», но всегда замолкала, когда Илья упоминал, что у нее дома лежит гора одежды, которую она надевала всего несколько раз, а на полках засыхает куча неиспользованной косметики. Хотя бы для чего-то его отец годился: его деньги было до одури приятно тратить. — У меня такой же, — поделился Шейн, и Илья хотел язвительно пошутить, что хотя бы на что-то у него есть вкус, но слова застряли у него в горле, когда Шейн опустился на край его кровати, прижавшись бедром к его боку, и мимолетно коснулся ладонью его груди, когда решил взять плеер в руки. Это было глупо: они постоянно касались друг друга на тренировках, и у Ильи никогда не было проблем с тактильностью, но сейчас прикосновения ощущались по-другому. — Да? — выдавил Илья, не сводя взгляд с лица Шейна, который не замечал ничего странного в его поведении и даже не смотрел на него, перелистывая песни в поисках хотя бы одного названия на знакомом языке. — Я ничего не знаю, — разочарованно сообщил он и отложил плеер на подушку. Илья наконец вышел из транса и сел на кровати. Он не был уверен, что не сделает чего-нибудь странного, если Шейн продолжит смотреть на него сверху вниз, сидя так близко на его кровати. — Конечно, тут нет скучных песен, — по привычке выдал Илья. Подкалывать Шейна уже стало частью его рутины, которая нравилась ему почти также, как и играть против него в хоккей. Он всегда остро реагировал даже на самую безобидную шутку и забавно хмурился, возмущаясь и оправдываясь. По какой-то причине раздраженный Шейн вызывал в Илье яркую бурю эмоций, которую он не до конца понимал, но все равно продолжал потакать своему желанию выводить его из себя при каждой подвернувшейся возможности. — Ты слушаешь, какую, классифицированную? — Классическую, — автоматически поправил Шейн и сразу пихнул его в плечо, осознав смысл фразы. Илья никогда не спрашивал, какая музыка ему нравится, но что-то подсказывала ему, что Шейн любил монотонные, предсказуемо спокойные песни, от которых нормальных людей клонило в сон. — Я слушаю нормальную современную музыку, придурок. Илья только хмыкнул в ответ и протянул правый наушник Шейну, который замешкался только на мгновение, прежде чем придвинулся ближе, вставляя его в ухо. Когда они оказались плечом к плечу, Илья забыл, как дышать. Шейн сосредоточенно вслушивался в быстрые биты и хлесткие, незнакомые слова, наверняка звучащие слишком грубо для него, и Илья не мог отвести от него взгляда. Что-то в его внешности притягивало к себе как магнит, от которого Илья не мог устоять. У него никогда не было проблем с тем, что оценивать по достоинству мужскую красоту, но обычно это пробуждало в нем желание больше ходить в зал, чтобы выглядеть также, а не желание протянуть руку и коснуться, пробраться к нему под кожу и почувствовать, как его тело будет ощущаться под его ладонями и… — Это очень… круто, — сказал Шейн, и Илья снова вернулся в реальность, в которой песня уже успела закончиться и сменилась новой, а интонация Шейна была такой натянуто-вежливой, как будто он хвалил особенно уродливый рисунок ребенка, чтобы не расстраивать его. — Тебе понравилось? — Илья подозрительно прищурился, когда Шейн быстро кивнул со своей маленькой, неловкой улыбкой, которая появлялась, когда ему было неудобно — по сути, всегда, когда ему приходилось общаться с другими парнями из отряда. Илья не всегда понимал, о чем они говорят, но он видел их усмешки, слышал саркастичные нотки в их голосах, которые Шейн никогда не мог считать. — А эта? Он включил новую песню — на этот раз еще громче, еще агрессивнее. Такая музыка обычно заставляла его чувствовать себя лучше, расталкивала его в моменты, когда все вокруг казалось застывшим во времени, но Шейну такое явно было не по душе. На его лице промелькнуло что-то между удивлением и отвращением, а нос недовольно сморщился, пока он не осознал, что Илья наблюдает за его реакцией. — Да, — Шейн кивнул со всей серьезностью, на которую был способен, пока в его ухе гремело что-то между роком и безумными неконтролируемыми криками, от которых запыхался сам певец, и поднял большой палец вверх в знак одобрения. — Похоже на тебя. Илья промолчал, чувствуя, как его губы дрожат от едва сдерживаемой усмешки. Это было очень в духе Шейна — вежливого, очаровательного Шейна, который не стал оскорблять чужие предпочтения, даже если его самого чуть не стошнило, пока он это слушал, но Илья не боялся увидеть его настоящие эмоции. Он хотел видеть их, даже если они и не были идеальными, вылизанными, нормированными. Илья был так далек от идеальности, наверно, был ее противоположностью, и он бы никогда не обиделся на Шейна за его сырые, неприкрытые эмоции. Он бы питался ими, наслаждался каждой каплей несовершенства, которую Шейн бы позволил ему увидеть. Илья хотел сказать ему об этом, но таких слов просто не существовало. Они были слишком личными, слишком лишними, невозможными для двух парней, которые были знакомы всего пять дней. Илья не мог просить Шейна о таком, поэтому он просто молчал, ожидая, пока он сам расколется. И Шейн засмеялся — сначала неуверенно, отвернувшись в сторону, но потом перестал сдерживаться. Илья не заметил, как начал смеяться вместе с ним так громко, что их наверняка было слышно в соседних комнатах. Он не до конца понимал, над чем именно он смеется: над Шейном, над собой и своими глупыми, неуместными мыслями, или над абсурдностью ситуации, но он уже не мог остановиться. Шейн отбросил наушник в сторону, согнувшись пополам от смеха. Илья позволил себе навалиться на него, потому что в этом не было ничего такого, и Шейн не был против. Он спрятал лицо в ладонях, пока его тело дрожало под Ильей, а когда он наконец поднял взгляд, его глаза блестели особенно ярко. ** Когда наступил родительский день, Илья был намерен оставаться в своей комнате. Он знал, что к нему никто не приедет, и ему было все равно. Единственная, кого он хотел бы видеть в этот день, уже никогда не сможет к нему приехать. Восторг остальных парней выводил его из себя. Они все уже были взрослыми и самостоятельными — пятнадцать лет это уже почти совершеннолетие — но почему-то не могли пережить двадцать дней без мамочки. Им всем стоило взять себя в руки и перестать жевать сопли. Шейн был подозрительно молчаливым и не распространялся о приезде родителей, что было довольно странно. Они оба почти перестали стесняться друг друга, и теперь Шейн позволял себе болтать о чем-то своем, пока Илья просто слушал и кивал, вылавливая из потока его сознания отдельные мысли. В основном он говорил о хоккее (боже, он и правда его просто обожал), но иногда рассказывал и о своей жизни. Его круг общения был нешироким и включал в себя всего несколько человек — одноклассника Хейдена, бывшую девушку Роуз, чье имя вызывало в груди Ильи неприятное ноющее чувство, и единственного адекватного сокомандника по имени Джей-Джей, с которым они сошлись в основном из-за общего знания французского. Илья рассказал ему про Сашу и Светлану, вскользь упомянув еще с десяток имен, которые часто зависали с ним в одной компании. Отбором кандидатов для их времяпровождения всегда занимался Саша — в основном они всегда оставались в его доме, и он просто не пускал на порог тех, кто начинал его утомлять, поэтому Илья даже не утруждал себя сближением с кем-то из них. Шейна, кажется, это искренне удивляло, хотя для Ильи лица новых знакомых были просто размытым фоном, заполняющим пустоту чужой квартиры, пока он разлагался на диване. Иногда он позволял себе развлечься с какой-нибудь симпатичной подругой Светы — последнюю, кажется, звали Настя, или это была Аня? — но в половине случаев он даже не контролировал, что именно он делает. Шейну было необязательно об этом знать. Бедный парень вряд ли пробовал что-то крепче пива и точно не заходил дальше поцелуев со своей милой, правильной Роуз. Шейн любил своих родителей. Их семья словно сошла с рекламы хлопьев — Юна и Девид работали где-то в правительстве и зарабатывали достаточно, чтобы их единственный сын жил в большом доме в спокойном районе, ходил на тренировки в дорогих коньках, а каникулы проводил в загородном коттедже, где питался только органическими продуктами с фермерских рынков, подходящими для диеты восходящей звезды хоккея. — Ты идешь? — спросил Шейн, стоя у двери с одним кроссовком в руке. Второй он уже успел натянуть на ногу, пока взволнованно рассказывал что-то про свою маму, которая обещала привезти ему подарок, но Илья слушал его в пол-уха: все его силы уходили на то, чтобы подавить раздражение. Шейн молчал все эти дни, и Илья уже успел понадеяться, что ему хватит такта оставить его в покое, но за полчаса до выхода его словно прорвало — он не мог остановиться, и незаинтересованность Ильи его нисколько не беспокоила. — Нет, — ответил Илья и демонстративно отвернулся к окну. С самого утра от был не в духе, и с каждым часом его настроение только ухудшалось, как бы он не убеждал себя, что ему нет дела, и нетерпеливое ожидание в голосе Шейна совсем не помогало. Как будто он не понимал, почему именно Илья решил остаться. — Что? Ты не можешь остаться тут. Илья сжал зубы и тяжело выдохнул через нос. Кем Холландер себя возомнил? Он был ему никем, их даже нельзя было назвать друзьями, даже если Илья и ловил себя на том, что начинал улыбаться, когда тайком смотрел на Шейна, пока тот не замечал; даже если Илья уже успел запомнить расположение веснушек на его лице; даже если с Шейном он мог по настоящему наслаждаться хоккеем впервые с тех пор, как мама умерла. Даже если с ним он чувствовал себя так умиротворенно, что деструктивные мысли, пожирающие его мозг, затихали, и ему даже не нужно было вливать в себя водку для этого. Даже если Илья доверял ему так настолько, что готов был рассказал о своей семье. Но все это было неважно, потому что через десять дней они разъедутся в разные стороны и никогда больше друг друга не увидят, даже не вспомнят друг о друге, так что Холландер не имел никакого права указывать ему, что он мог и чего он не мог делать. Илья не отреагировал, когда за его спиной послышалось шуршание одежды и торопливые шаги, но когда Шейн потянул его за руку с настойчивым «Илья, давай же», он не выдержал. — Никто не приедет ко мне, Холландер! — сорвался Илья, вскочив с места и резко отпихнув его руку от себя. Ему казалось, будто его сейчас стошнит — едва сдерживаемый гнев подступал к горлу удушающим комом, а кончики пальцев покалывало. Ему хотелось ударить кого-нибудь — или заплакать, но он уже давно приучил себя трансформировать слезы в агрессию — и Шейну стоило отъебаться от него прямо сейчас, если он не хотел конфликта. Илья не стал бы затевать драку — он сомневался, что когда-либо смог бы навредить Шейну даже во время ссоры, но он был на грани и знал достаточно английских оскорблений. — Я знаю, — Шейн нахмурился и отступил на шаг. Илья молча наблюдал, как его лицо снова закрылось, скрывая обиду за броней из безразличия, нейтральной вежливости, которую Илья так сильно ненавидел. Шейну понадобилось так много времени, чтобы раскрепоститься, почувствовать себя достаточно комфортно, чтобы позволить себе открыто выражать эмоции, не думая о них лишний раз, и Илья снова все испортил. Как и всегда. — Я рассказал своим родителям о тебе, и они хотели тебя увидеть. Я сказал тебе об этом десять минут назад. Ты бы знал, если бы слушал. Илья замер. Его злость испарилась в то же мгновение, как до него дошел смысл сказанного Шейном, но все, что он мог — это беспомощно стоять на месте и тяжело дышать, пока Шейн наблюдал за ним с нечитаемым выражением лица. Почему он оставался таким спокойным? Если бы Шейн разозлился, накричал на него в ответ, ударил бы его, Илья смог бы с этим справиться. Он знал, что делать, когда на него нападали после провокации, но понятия не имел, как реагировать на разочарованное, обиженное молчание. Он должен был извиниться, но не мог. В комнате повисла напряженная тишина, в которой Шейн наверняка слышал, как быстро бьется сердце Ильи, потому что оно стучало в груди так громко, что у Ильи закладывало уши. Шейн ждал от него чего-то — ответа или извинений, и Илье было стыдно, но когда он открыл рот, чтобы сказать хотя бы что-нибудь, он не нашел ни одного слова. Шейн помолчал еще немного, изучающе разглядывая его лицо. Впервые это Илья был тем, кто не мог выдержать зрительного контакта — он снова отвернулся к окну и поднял глаза вверх, чтобы сдержать слезы. Его тело было так напряжено, что ему стало больно, но он не доверял себе достаточно, чтобы расслабить мышцы: его руки наверняка бы начали трястись. Он чувствовал себя ужасно. Несколько минут в его груди горячим жгутом свернулась ярость, а теперь он был на грани слез. Он точно не был в порядке. Он был нестабилен и расстроен, разочарован в самом себе и абсолютно понятия не имел, как выйти из этой ситуации. Он сорвался на того, кто был ему дорог, и не то чтобы это случалось впервые, но Шейн не был Сашей, который лениво обозвал бы его уебком, ни капли не обидевшись, или Светой, которая снисходительно выгнула бы бровь, похлопав его по плечу и не приняв агрессию на свой счет. Шейн не был ни Сашей, ни Светой, и он знал до смешного мало об Илье. Его друзья успели привыкнуть к его темпераментности, как бы отвратительно это не звучало, а Шейн не был рядом во время его срывов. Он не знал его отца и не видел, каким Илья был до двенадцати лет. Шейн был незнакомцем, каким-то образом пробравшимся к нему под кожу, и теперь Илья был загнан в угол. — Мы можем идти? — сухо спросил Шейн и направился к двери, не дожидаясь ответа. Чего бы он не искал на лице Ильи, он вряд ли это нашел, но он хотя бы все еще хотел взять его с собой. Илья дал себе всего секунду, чтобы собраться с мыслями, прежде чем виновато поплелся к двери, бегло вытирая глаза ладонью, пока Шейн не видел. Они шли к месту встречи в подавленной тишине. Илья и не замечал, как много они обычно разговаривали. Было удивительно, как они не уставали друг от друга: они держались особняком от остальных парней и с утра до вечера ходили вместе, отлипая друг от друга разве что в туалете. Иногда по вечерам они просто сидели на своих кроватях, занятые каждый своим делом — Шейн играл в портативную приставку, пока Илья лениво листал страницы одной из привезенных книг, но это был тот тип комфортной, непринужденной тишины, которая позволяла дышать свободнее, а не покалывала где-то под кожей. Шейн позволил своим родителям обнимать его столько, сколько им хотелось, даже несмотря на то, что кончики его ушей покраснели, а некоторые парни из отряда заинтересованно на него покосились. Илья неловко стоял в стороне, стараясь смотреть куда угодно, но не на Юну и Дэвида. Его не покидало чувство, что он здесь лишний, и несмотря на неприятный осадок после… ситуации с Холландером, его начало накрывать волной раздражения. Илья не знал, был ли он всегда таким озлобленным или в этом был виноват переходный возраст, гормоны и его плохие отношения с семьей, но раздражение шло с ним рука об руку уже несколько лет. Его могло спровоцировать все что угодно, начиная от слишком громкого смеха и заканчивая страхом. Или, иногда, завистью. Холландер мог подавиться своей счастливой семьей. Все равно это он сейчас прилюдно позорился, а не Илья. — Ты, должно быть, Илья? — обратилась к нему Юна и протянула ему руку. — Шейн рассказывал нам о тебе. Илья даже не заметил, что его руки сжались в кулаки, пока ему не пришлось расслабить их, чтобы пожать руку Юне. Шейн даже не смотрел на него, рассматривая машину своих родителей так, будто видел ее в первый раз. Не было ничего необычного в том, что Шейн рассказал об Илье своим родителям. Илья точно не собирался придавать этому особого значения. — Да, мэм, — его улыбка, обычно довольно обезоруживающая, наверняка вышла кривой. Он был весь на нервах и до этого, и под ее сканирующим взглядом ему становилось только хуже. Ее улыбка была дружелюбной, и она явно не была враждебно настроена, но Илья чувствовал, как она оценивает каждое его действие. — Зови меня Юна, — она наконец отпустила его руку, и Илья просто кивнул. Он не доверял себе и своему английском, который звучал еще грубее, когда он волновался: акцент становился еще заметнее, а он начинал забывать даже самые элементарные слова. Парни из отряда смеялись, передразнивая его, но каждый раз, когда Илья дергался в их сторону, Шейн останавливал его. — Забей на них, — шепнул он в последний раз, когда после тренировки Даллас Кент ходил за Ильей хвостом, коверкая каждую его фразу. — По-моему, звучит круто. Этого было достаточно, чтобы Илья успокоился. Спустя несколько минут полного игнорирования, Кенту надоело разговаривать с самим собой, и он отвалил, позволив Илье спокойно переодеться. — Сэр, — Илья переключил внимание на отца Шейна. — Какой вежливый юноша, — добродушно покачал головой Дэвид. Илья почувствовал, как у него нервно дернулись уголки рта: они даже не представляли, как разозлился бы Григорий Розанов, если бы какой-то подросток осмелился бы назвать его по имени. Даже его собственные дети не имели права обращаться к нему в такой неуважительной манере, не то что чужие. — Просто Дэвид, парень. Илья кивнул и улыбнулся, подавив в себе едва не вырвавшееся «Да, сэр». Почему кому-то так везло? Шейну было достаточно просто родиться, чтобы его жизнь была идеальной — желанный, единственный и любимый ребенок в семье продвинутых и современных родителей, готовых сделать для него все. Илья не знал ни одной благополучной русской семьи. Все его знакомые либо росли без отца, либо мечтали, чтобы он ушел из семьи. Света звонила ему по ночам после того, как ее мать доводила ее до слез оскорблениями. Отец Саши бил его, пока не понял, что насилие не заставит его стать более мужественным и заняться хоккеем. Отец Ильи довел свою жену до самоубийства, и не получил за этого никакого наказания. Да, у родителей Шейна тоже были свои тараканы в голове — Юна была довольно гиперопекающей, а Дэвид предпочитал с ней не спорить, но Шейну никогда не приходилось держать Свету за волосы, пока она блевала после ужина, и наблюдать, как Саша одергивает рукава кофты, чтобы никто не видел его синяков. — Прогуляемся? — спросила Юна и двинулась вперед, не дожидаясь ответа, и Шейн сразу метнулся за ней, пристраиваясь по правую сторону. Илья неуверенно переглянулся с Дэвидом, но тот лишь с улыбкой покачал головой и жестом пригласил его идти следом. Когда Илья с Дэвидом догнали их, Юна уже вовсю расспрашивала Шейна про их расписание, питание и условия проживания, и Илья позволил себе отключиться от диалога. Шейн упоминал, что был к матери ближе, чем к отцу. Говорил что-то про то, что она лучше его понимала, и теперь Илья мог понять, почему он так считал: со стороны они и правда были очень похожи, вплоть до одинаковой интонации и жестикуляции. С первой секунды общения с Юной становилось очевидно, как сильно она любила все контролировать, и это черта несомненно передалась Шейну от нее. Илью на каком-то подсознательном уровне больше тянулся к Дэвиду, прячась за ним от Юны как за живым щитом. Он мало говорил и в основном шутил, его умиротворение казалось заразительным, а Илье сейчас точно не помешало бы успокоиться. Илья прищурился и поправил козырек кепки, оглядываясь вокруг себя. Им повезло: в родительский день погода выдалась идеальной для прогулок, и теперь по всей территории лагеря разбредались маленькими кучками парни со своими родителями. Несколько семей уже успели организовать небольшой футбольный матч, один из парней посадил на плечи младшую сестру, чтобы она могла сорвать листок с дерева. Кто-то шутливо боролся со страшим братом, пытаясь повалить его на землю. Может, было и к лучшему, что он был так далеко от семьи. Он не мог представить отца и Алексея здесь, греющихся в лучах солнца на газоне или играющих в бадминтон. Они смотрелись бы неуместно и портили бы беззаботную, теплую атмосферу: за отцом всегда следовала аура недовольства и презрения, а Алексей ненавидел и Илью, и публичные проявления привязанности. — Илья, как давно ты играешь? — внезапно спросил его Дэвид, и Юна с Шейном сразу замолчали, переводя внимание на них. — С трех лет, — ответил Илья. Его отец любил хвастаться, что талант его сына был настолько очевидным, что его приняли в секцию раньше положенного возраста. Мама рассказывала, как он каждый день умолял ее пойти на каток, пока тренировки не превратились в рутину. — Рано, — отметила Юна, поджав губы. Илья пожал плечами — не то чтобы это было его выбором. — Шейн пошел в пять, — поделился Дэвид. — У нас это семейное, я тоже раньше играл за команду МакГилла. — Кто такой Макгилл? — неуверенно спросил Илья. Шейн говорил, что его отец разделял его любовь к хоккею, но не упоминал, что он был какой-то большой шишкой, а Илья никогда не слышал про Макгилла. Если это был капитан какой-то из команд НХЛ, то вряд ли он был особенно хорош, иначе Илья бы знал его. Родители Шейна рассмеялись, пока он сам смотрел по сторонам. Каким-то образом Илья почувствовал еще более некомфортно, чем до этого. — Это университет в Монреале, — с улыбкой объяснил Дэвид и Илья слегка нахмурился. Откуда он должен был это знать? Почему пока они выставляли его глупым и невежественным — как будто сами бы поняли, что такое МФТИ, например, если бы он начал раскидываться названиями Московских университетов — Шейн даже не удосужился взглянуть на него? — Я изучал финансы, — продолжил Дэвид, а затем пустился в долгий рассказ о своих студенческих буднях. Илья кивал и вежливо приподнимал брови в наигранном удивлении, когда ему казалось, что от него ожидается какая-то реакция. Либо родители Шейна не знали, что его английский оставляет желать лучшего, либо забывали об этом, потому что Илья перестал улавливать смысл его монолога спустя примерно тридцать секунд. — Пап, помедленнее, — попросил Шейн. Илья повернул голову в его сторону так быстро, что у него заболела шея, но Шейн все также продолжал игнорировать его существование. — Да, конечно, — Дэвид неловко провел рукой по шее, и кажется правда выглядел виноватым. Илье решил не обращать внимание на неприятное покалывание под кожей, которое он чувствовал каждый раз, когда ему становилось стыдно. Он не был виноват в том, что другие люди выводили его в себя. — Извини, Илья. — Все нормально, такое часто случается, — Илья пожал плечами. Он сталкивался с этим каждый день, даже несмотря на то, что его уровень стал немного выше. Все в этом лагере знали, что он был иностранцем, но всем было все равно, даже персоналу и тренеру, которые, казалось бы, должны были принять это к сведению. Он не ожидал от них жалости или послаблений — на льду он был готов вкладываться также сильно, как и остальные, но было бы славно, если бы люди говорили слегка помедленнее, обращаясь к нему, особенно учитывая отвратительный квебекский акцент некоторых из них, так непохожий на британский, которому Илью учили в школе. Шейн был единственным, кто относился к нему с уважением, и Илья обидел его, ослепленный собственной завистью и злостью, и даже теперь оставался неблагодарным, невежливо отзываясь о его родителях у себя в голове. Шейн мог бы бросить его одного в комнате и наждаться временем с родителями, но он позвал его с собой. Он включил его в свои планы, даже если Илья и был в них лишним, и наверняка предупредил родителей не поднимать тему семьи и России, даже если Илья никогда не просил его об этом, но это был Шейн и ему было не все равно, а Илья испортил ему весь день. — Ты уже знаешь, куда собираешься после окончания школы? — спросила его Юна. — Я хочу попасть в НХЛ, — сказал Илья слегка неуверенно. Конечно, его отец хотел, чтобы он пошел в Суперлигу, потому что она была ближе к дому (а значит, его можно было легче контролировать), но Илья понимал, что если он хотел свободы, ему нужно было уезжать как можно дальше. Да, он никогда не почувствует себя на своем месте, будет чужим, непонятым, но зато его отец больше не сможет до него дотянуться. — Довольно далеко от… — начала Юна, но быстро прервала саму себя, и они все притворились, что ничего не слышали. Шейн выглядел так, как будто сейчас упадет в обморок. — Шейн тоже! Какое совпадение. — Да, — ответил Илья. Он уже и так знал, что Шейн метит в НХЛ, и у него были все шансы. С его хоккейным IQ, его способностями и упорством со стороны скаутов было бы глупо пропустить его. К Илье уже приходили на несколько игр, хотя до его возможного драфта оставалось еще три года, и Шейн упоминал, что тоже видел подозрительных людей, наблюдающих за их играми и тренировками. Не было особым совпадением то, что они оба стремились к одному и тому же: они оба уже состояли в Юниорских сборных своих стран, уже были на слуху и собирались взлетать только выше, но было удивительно, что они встретились именно здесь — не на Юниорском чемпионате мира, а в летнем хоккейном лагере где-то за тысячи километров от Родины Ильи. — Значит, вы еще встретитесь, — с энтузиазмом отметил Дэвид. — Как соперники, — напряженно ответил Шейн. — Как друзья, — уверенно сказал Илья. Шейн посмотрел на него впервые за всю их прогулку, уголки его губ слегка дернулись вверх, и Илья не смог сдержать ответной счастливой улыбки. Он понятия не имел, что делал бы, если бы Шейн не разговаривал бы с ним до конца смены, и даже если им все еще нужно было поговорить, и Илье все еще предстояло извиняться, начало было уже положено. — Как вы подружились? — спросила Юна, прокашлявшись. Ее взгляд потеплел, но, возможно, Илья просто выдавал желаемое за действительное. — В автобусе, — Илья усмехнулся, вспоминая их первую встречу. Он был таким уставшим, что чуть не сорвался на Шейне, пока тот нервно пытался с ним познакомиться, и даже собирался потребовать, чтобы от отсел в другое место, если собирается и дальше его донимать. Как хорошо, что Шейн не дал ему вставить и слова, прежде чем завалил его вопросами — прошло всего десять дней, а Илья уже не мог представить их по-отдельности. — Я был просто очарователен. — Еще бы, — Шейн наконец-то улыбнулся по-настоящему, и если бы между ними не было Юны и Дэвида, он бы наверняка пихнул его в бок. — Я случайно ударил его, когда садился. Он посмотрел на меня так, будто собирается убить. — Да, но ты не испугался, — сказал Илья, стараясь вложить в свой пристальный взгляд все те слова, которые не мог сказать вслух. — И протянул мне руку. — Да, — просто ответил Шейн, не разрывая зрительного контакта. Он редко смотрел кому-либо в глаза больше, чем несколько секунд, и каждый раз, когда он позволял себе быть открытым — уязвимым — с Ильей, у него замирало сердце. В глазах Шейна было так много эмоций, от злости до чего-то подозрительно напоминающего принятие, и Илья не мог перестать смотреть. Может, между ними все-таки все будет хорошо. — А потом вас поселили в одну комнату? — спросил Дэвид, когда молчание затянулось. — Мы могли выбрать, — уклончиво ответил Шейн, переводя взгляд на родителей. Он не стал уточнять, что фактически у них не осталось выбора — даже если бы они не сидели бы рядом в автобусе, скорее всего они все равно поселились бы вместе. Только если бы Шейн не подружился бы с кем-нибудь другим. Илья нахмурился от этой мысли. — И как вам, нравится жить вместе? — продолжала напирать Юна, и каждый ее вопрос ощущался как проверка. Илья понятия не имел, насколько успешно он с ней справляется. — Это весело, — беспечно ответил Илья. — До тех пор, пока Шейн не начинает… Как это слово? Когда ты издаешь звуки во сне. Вот такие! Когда Илья принялся преувеличенно громко храпеть, Шейн не выдержал и набросился на него в попытках то ли заткнуть ему рот рукой, то ли повалить его на землю, несмотря на родителей, которые удивленно переглянулись. «Вряди он ведет себя так с Роуз Лендри» — торжествующе пронеслось в голове у Илье, пока он пытался вывернуть из хватки Шейна, который теперь заламывал ему руку. — Это ты храпишь, придурок! — возмущенно крикнул он ему в ухо. Илья только рассмеялся в ответ, потому что вообще-то иногда он и правда храпел. У него было плохая наследственность — и отец, и его брат часто не давали ему спать по ночам, когда он был маленьким, и Света жаловалась, что периодически он начинал сопеть. Шейн, наоборот, во сне не издавал ни единого звука, разве что безостановочно крутился на месте и шуршал одеялом, неугомонный даже во сне. Но все это были детали. Илье было все равно, кто был виноват на самом деле, и он подозревал, что Шейну тоже было все равно — им обоим просто нравилось притворяться, что они крайне недовольны друг другом. Так было веселее. — Шейн! — цыкнула языком Юна, но когда Илья посмотрел на нее, она не выглядела такой уж и недовольной. Дэвид подмигнул ему, и Илья снова расплылся в улыбке. — Прости! — Шейн отпустил его руку и встал рядом, тяжело дыша. Сдаваться было не в духе Шейна, но Илья не стал напирать. Не то чтобы он хотел, чтобы родители Шейна наблюдали, как они валяются по полу до тех пор, пока один из них не будет обездвижен. — Победила дружба, — объявил Илья, и Дэвид похлопал в ладоши, словно они были маленькими детьми, показавшими особенно забавное выступление перед родственниками на Новый Год. — Пойдемте, мальчики, — Юна снова двинулась вперед, легко погладив их обоих по плечам. — Теперь я хочу посмотреть на столовую.