تحابوا — любите друг друга.

Вода красиво блестит на солнце и Сайно думает, что хватит ему уже коптить землю. Родню его скосили болезни, клан после начала войны распался и он оказался им больше не нужен. А если родни нет, то и матушка плакать не будет, то и перед отцом не стыдно. Голод, погони и крайняя нищета — все это теперь не важно. Автомат свой он потерял, значит перед товарищами из шиитской милиции тоже не стыдно. Да и вода так красиво блестит на солнце…        Когда люди в белых одеждах на него смотрят, Сайно даже удивляется, мол как это так, что его аж ангелы встречают. И что-то совсем не припоминает, чтобы у Азраила были двухцветные переливающиеся глаза. Но сейчас это не важно и даже на рай он в общем-то не надеется, куда уж ему? Он устал, и перед вечными муками в аду или праздной жизнью в раю ему хочется просто отдохнуть.       А вот этот удар по щеке был сильным. Сайно открывает глаза, еле дергается и ощущает как на него еще больше наваливаются. Все плывет, его рвет и только когда он задушено выдыхает, кто-то там перестает на него давить и мужчина может перевернуться на живот, да дать волю сблевать остатки воды. Только сейчас понимает, что льет у него из всех дыр. Уши, нос… — Ты слышишь меня? — спрашивает тот самый мужчина с двухцветными глазами, который совсем не Азраил. Сайно, поднимая башку, зависает немного, поглядывая на подсвеченный закатными лучами силуэт и думает, что этот не-Азраил на местных не очень похож и вообще откуда у местных такие острые ску- — Так слышишь или нет? — аж пару раз перед глазами пальцами щелкает и Сайно кивает, опуская башку на траву. Глазами скользит по силуэтам местных, которые явно шокированы такому новичку.       Детишки прячутся за спинами старших братьев и матерей, седые старикашки с кучей морщин тоже пялят на него как на неведому зверушку. Чуть впереди стоит роскошно одетый старец с длинной белой бородой и пара мужчин средних лет, но стоять вот так прямо перед его мордой может только двухцветноглазый парень. Кстати о нем. — Когда ты бросался в болото, ты думал вообще, что плавать там будет затруднительно? Ты барахтался там так, что распугал всю рыбу. Тебе страх башку отбил? — приходится снова поднять глаза на нахала, чтобы убедиться, что чихвостить начнут его прямщас и по полной. Сайно пытается грозно нахмуриться, но когда он страшно мокрый и грязный, небритый и до кучи волосы слиплись в огроменный колтун, то получается не очень.       Отмершие жители начинают смелеть. — А он точно не от Саддама Хусейна? — спрашивает кто-то в толпе и шепот согласия проносится по полной. Сайно только хочет открыть рот, дабы развеять их страхи, но чей-то вопрос сбивает всех с толку. — А вдруг он джинн? Вишь, волосы белые! — смотря с напряжением, кидает женщина, прижимая к себе чумазого мальчонку.       Мужчина крутит башкой, пытаясь понять, кому первому ответить, но парень их всех опережает. — А джинны что-ли как дурачье последнее любители тонуть в болоте? Да и тем более, — берет Сайно за локоть и приподнимает, показывая зеленую нашивку. — Такие носят только участники шиитской милиции. Он такой же как мы и от Саддама, должно быть, точно так же прячется и ненавидит. Верно ж?       И Сайно затравленно оглядывает стоящий кругом народ и вяло кивает, поднимая глаза к седобородому деду. — Да, — уставше отвечает он и понимает, что незнакомец-спаситель все еще держит его за руку. — Я родился в Иране. Я из бахтияр. Я шиит.        Пусть он был не религиозным и вера почти его не интересовала, а шиитская милиция взяла его в свой строй, ибо была страшно побита Саддамом и особенно была рада ветеранам ирано-иракской, коим Сайно и являлся. Особенно их впечатлило то, что попав в плен, Сайно темной ночью просто задушил голыми руками охрану и улизнул куда-то в горы, где на них и наткнулся. Но сейчас козырять тем, что он шиит — самое верное решение. Так его хотя бы прям сразу не убьют.        Незнакомец наконец-то его руку отпускает и присаживается на корточки, чтобы шею Сайно ломать не пришлось. Не-Азраил, видимо, богат: у него красивые расшитые белые рубахи, сверху накинута еще бирюза и пояс бордовый повязан. А еще бусы какие-то. Он давно таких не видел, один сплошной камуфляж-камуфляж-камуфляж. Тут вот уже все, уже — заглядение. — Хорошо, как тебя звать-то? — наверное незнакомец-спаситель староста или кто-то очень-очень важный. Местные так не одеты, куфии у них, Сайно видит…и ему надо ответить. — Сайно. А ты староста деревни или племени, да? — почему-то сзади недоуменно переглядываются и незнакомец мягко качает головой. — Нет. Я не калит. Калит вот, — кивает головой на начинающего седеть мужчину. — Насер.       Наконец осмеливается подойти белобородый старец в богатых одеждах и прикладывая руку к груди, представляется мягко Мухаммадом. До Сайно доходит, что это — шейх. Но сил сделать тоже самое нет и он просто прикрывает глаза в почтении. И этого достаточно. — Я Тигнари, — наконец-то представляется спаситель и оглядевшись, несмело интересуется. — встать можешь?        Сайно честно пытается, но получается только сесть и тут уже почувствовать, что если еще раз дернет башкой, то точно отправиться к ангелам, теперь никаких недомолвок. Кто-то, видимо Тигнари, вздыхает от души и подымает его аккуратно, помогая опереться на плечо. Тащит куда-то подальше отсюда, и народ почтительно расступается, продолжая рассматривать эту процессию. Глаза слипались, и чтобы удержать себя в сознании, бахтияр аккуратно интересуется. — Ты не видел таких, как я? — Каких? Которые, как слабоумные, в воду бросаются? — Сайно захлестывает возмущение, но, когда он пытается с недовольной мордой повернуться к Тигнари, головная боль опять стреляет по вискам. — Да нет же, — буркает он. — С такими же нашивками, как у меня! — Мало ли какие отряды по болотам шастают, ты думаешь я к каждым приглядываюсь? — скучающе спрашивает теперь уже знакомец.        Сайно удрученно замолкает. Они блуждали по болотам невесть сколько. Иногда разделялись, но почти сразу находились. Потерялось всего пару человек из их отряда, но это уже было болезненно, ибо было их уже тринадцать. Если можно было верить их главарю, Мустафе, то сначала их было человек пятьдесят. А потом кого забрали в тюрячку, кого убили в боях, а кто сбежал. Бахтияр пришел к ним, когда их было двадцатник. Самые стойкие, но даже таких подкосили болезни, напряжение и партизанская война. А теперь вон, и он потерялся. И че о нем подумают его сослуживцы?        Натыкается на тростниковый домишко и дает себя в него впихнуть, затем уложить на циновку из тростника. Видимо, убивать не собираются. Это уже радовало. Не радовало только то, что Тигнари опять смотрит на него как на последнего дурака. — А где твоя обувь? — интересуется он осторожно, будто взаправду спрашивает у какого-то слабоумного. Сайно смотрит на свои изодранные ноги и понимает, что потерял свои замечательные сапоги. Он же только недавно выменял их на фамильный кинжал, а тут такое. — Я снял ее, когда хотел перейти реку. Сапоги были тяжелые и я подозревал, что они утянут меня на дно. Но невовремя кто-то начал стрелять, я дернулся, успел навернуться и треснуться башкой. Выронил, — Тигнари смотрит на него с таким уничижительным выражением лица, что Сайно становится стыдно, но в гляделки он послушно играет.       Потом знакомец просто машет на него рукой, присаживается и стаскивает всю форму (последнее его достоинство!), дабы посмотреть насколько плохи дела. Бахтияру становится стыдно, что теперь он не важный член шиитской милиции, а жилистый щегол в одних трусах. И продолжает корчить недовольные рожи, но Тигнари хоть бы хны. Непоколебимый и больно тыкает пальцем в синяк на боку. Потом тыкает в пулевое ранение на пузе и встает со вздохом. Он че, партизан не видел или что? — Останешься у нас надолго. Если взаправду не Хусейна шавка, — о, он хорошо читает по губам, раз уж глаза насмешливо щурятся, когда Сайно его материт замечательно. Снова машет рукой и кидает одеяло из шкуры буйвола. — Спи давай, шиитский герой.        И это лучше раз в сто, чем мокрая земля. В болотах промозгло и болят старые раны, еще времен дворовых мордобоев и ирано-иракской. Сайно, уроженец полупустынных-полугорных кочевников, отродясь такого не видывал. А еще он откровенно робел перед этими зарослями с кучей воды, где легко застрять. Это было странно, ведь он не робел перед горной крутизной и смело вихлял по таким тропкам, от которых у нормальных людей голова кружилась. В этих топях не действовали законы, по которым жил всегда. Он мечтал как можно скорее выйти заново к степям или пустырям или хотя бы к вади. А теперь застрял тут надолго и намного. Больной, побитый и жалкий. Стало стыдно. И звезды тут тоже страшные, не в смысле, что по ним нельзя ориентироваться, а в смысле что они тут жутко яркие, пронзительные. Такого нет ни в горах, ни в пустынях. Но это лучше, чем плен у иракцев, намного лучше. И наконец можно поспать. Даже если потом его убьют. Отсутствие сна страшно отупляет.        Просыпается он от ругани и волны разговор снаружи. Нехотя разлепив глаза, он прислушивается к обрывкам фраз. Народ, видимо, толкует о нем. — А автомат он починить может? А других мятежников знает? А про Абу Хатема слышал? — возбужденно вопрошает народ, пока Тигнари успокаивает их фразами про то, что Сайно надо отоспаться с лихвой и отстать от него.        Сам бахтияр нехотя тянется за своими камуфляжными драными портками, понимая, что вылезать к местным надо хотя бы одетым по пояс. Только вот движения отдают болью, сырость, черт ее побрал! Его будто буйвол отмутузил, а затем прикладами почки отбили.       Вылазит на свет по пояс одетый и сам дергается, когда все поворачиваются к нему лицом. Даже Тигнари, который только что выдерживал наплыв вопросов. Минута молчания длиться почти бесконечно, но потом кто-то в толпе отмирает и спрашивает. — А Вы по-фарси читать умеете? — машет каким-то листом мужчина и протискивается кое-как средь народа. Сайно с готовностью кивает и ему выдают прямо в руки листок, аккуратно исписанный родным языком. Бережно водит пальцем по чернилам. А мужчина продолжает. — После того как болота стали осушать у нас много кто бежал в Иран, братья по религии ж. Только вот тот, кто умел читать по-персидски. Его забрали. — И все тревожно кивают.       Сайно облизывает пересохшие губы, ощущая сухость во рту, но все-таки вытягивается послушно и скачет сначала по строчкам, а затем, вспомнив, как читать (прошло уже полгода, как он нормально не общался с кем-то на родном языке. С отрядом они все общались на ломаном фарси напополам с жестами). — Уважаемая Рашида, — какая-то женщина с лицом мученицы тут же выходит вперед и впивается в Сайно требовательным взглядом, понукая продолжать. — Пишет Вам с горестным известием Муктада из лагеря. Жаловаться буду мало, но болезни цветут и Ваш сын Али держался молодцом. Он, — всхлип тут же заставляет всех вздрогнуть, но женщина смотрит неожиданно решительно и гневно. Надо продолжать. Но сейчас Сайно уже начинает жалеть, что вызвался. У самого в горле начинает ком образовываться. Но надо закончить дело. — Он отдавал еду свою детишкам и развлекал их историями и сказками до последнего. К сожалению, болезнь свалила и еще нескольких наших товарищей. Не стало Ахмада, — кто-то прерывисто выдыхает. — Масуда, — и еще кто-то судорожно глотает воздух. — Шаназ, Рагад и Хусейн тоже не смогли оправиться.        Дальше идет список имен, но раздается душераздирающий, горестный крик и какой-то старик садится на землю в рыданиях, поднимая руки к небу. Женщины трагично прижимаются друг к другу, обнимая. Даже чумазые дети размазывают по лицу слезы. Сайно, ощущая себя совершенно чужим в этом горе и как будто даже причастным к чужой смерти выдает закрывшему глаза калиту бумаги и судорожно оглядывается. Люди начинают шептаться, кто-то кого-то пытается успокоить и поднять упавших без чувств. Тигнари аккуратно ловит его под локоть и по губам произносит: «в дом». И Сайно послушно отступает, услыхав, как кто-то отчаянно причитает: «мой мальчик, мой мальчик, мой мальчик». Становится тошно. Даже то, что губы смогли прекрасно прочитать и перевести текст, уже не радует. Тут же погибли люди, причем мучительно. Лагеря беженцев в Иране… бахтияра аж прошибает. И горестный вой матерей каждый раз бьет как в первый. Как вчера помнит: они уезжают на фронт. Уже все в военной форме. А некоторые матери никак не могли отлипнуть от своих, уже на голову, а то и на две выше — сыновей. Плакали жутко, обнимали их, пока эти пацанята с точно такими же красными от слез глазами просили матушек успокоиться. А когда автобус тронулся, матери с такой прытью бежали, что в транспорте после стояло похоронное молчание.        Сейчас Сайно отрешенно присаживается на свою циновку, а следом за ним такой Тигнари. Смотрит на котелок с водой невидяще и наливая в глиняную чашку просто подает. Бахтияр послушно пьет, затем отдает, затем снова вручают. Все это механически и Сайно даже радости от воды уже не чувствует, перед глазами список все равно стоит. Там было еще имен семь-восемь, он просто не успел их произнести. Это еще семь-восемь погибших, минимум под десяток (минимум!) горестных родственников. Звуки снаружи стихают, но от этого не легче. А затем Тигнари присаживается рядом с ним, бок о бок, и они сидят так вместе какое-то время. — Болота осушают, — начал мрачно Тигнари. — Много людей уже бежало прочь. Экология жутко страдает, флора и фауна. Рыбы стало мало, а еще парней забрали люди Саддама в армию. У нас половина неграмотная, читать не умеют, и как сыновьям связываться с семьей? Социальные отношения обостряются, демография в упадке.        Бахтияр удивленно поворачивает голову. Лексика не обычного болотного араба, это уж точно. Тигнари где-то обучался, он точно грамотен. Даже нет, он образован. И Сайно пораженно на него пялит, еще раз сравнивая знакомца с местными. Тигнари гораздо более утончен и кожа у него белее снега. И в повадках даже грация заметна. Сайно становится страшно интересно, откуда он родом, но пока остается лишь послушно слушать эти ворчания и медленно кивать на них. Сам знает, что это такое. Беженцы, дезертиры, тысячи скорбящих. Сайно знает. И когда его взгляд совсем начинает стекленеть, Тигнари замолкает и легонько стукает его по плечу. Надо бы тоже оживать и бахтияр не придумывает ничего лучше, чем спросить. — Кто были те люди, которые спасли меня? В белом? — они действительно выглядели как ангелы и лица были у них добрыми, как у ангелов (пусть Сайно и в них не верит). Только вот больше особо этих людей в белых одеждах среди толпы он не видел. — Мандеи, — отвечает знакомец, поясняя. — У них своя религия и свой язык. Их мало осталось, но они прекрасные лодочники. У нас сбежало стадо буйволов, мы поэтому и вышли. А тут ты плещешься.        Опять Сайно корчит страшно недовольные рожи, будто он прям очень собирался устраивать заплыв в болотах. Если б не тот злополучный выстрел! Надо было сохранять хладнокровие, а тут! — Интересная религия. Они против насилия. Любого. У них водой омываться надо и знания у них священны, спасение через гнозис приходит, — осекается. — Тайное знание так кликают.       Да. Бахтияр точно понимает, что Тигнари жуть какой образованный. Только вот где он такому научился? Знал бы Сайно его фамилию, тогда бы мог определить, из семей ли он богатых и мог получить ли какое-либо образование в, например, Багдадском университете, а то и вовсе за границей. Но увы, сейчас остается только восхищаться чужой эрудированностью. Восхищаться и слушать. — А что с буйволами в итоге? Нашли? — и Тигнари кратко машет башкой отрицательно, недовольно морща нос.       Сайно тоже не туп и понимает, что буйволы, скорее всего, их местный рогатый скот, который очень ценен. Кто знает, куда убежал скот? Может, они уже на границу с Ираном перескочили и пасутся там себе преспокойно. У него самого убегали, бараны правда. На границе с Турцией. А там такая потасовка за этих баранов была, что у Сайно шрам на полспины остался. Но благо бахтиярское хозяйство было успешно отбито. Встречали их тоже, как героев.        Затем знакомец встает и кидает ему камуфляжную тужурку, ведя плечом. — Оденься. Ты быстро тут продрогнешь, если всех будешь удивлять шрамами. Тебе надо поесть.        И Сайно послушно одевает данное, убеждаясь, что она уже высохла. Пусть мятая, зато родная, зато своя. И какие-то сапоги выдали, чудеса!       Биологические часы говорят, что сейчас где-то четыре часа дня. На войне Сайно умело научился угадывать время, даже если сидел в полной темноте. За это его ценили и товарищи, и сослуживцы, и даже те, кто вместе с ним терпел пытки от иракцев. Крупно им всем досталось. Зато теперь он мог жить без часов (хотя в периоды тревоги клялся себе, что вот кончится война, вернется в Исфахан, купит себе часы и никогда-никогда не вспомнит о такой своей способности). Четыре часа, а уже есть легкий туман. Еле-еле видны очертания тростника и к берегу пришвартовывается на машуфе какой-то мужичок, который машет им и они послушно останавливаются. Подходя, мужичок протягивает руку и на ней блестит военный жетон Сайно. Видимо, когда скрывался от иракских боевиков, где-то его успел потерять. — Держи, джинн, — говорит мужичок, отчего Тигнари морщится, а Сайно старательно сдерживает вздох.       Белые волосы достались и все. пиши пропало. Теперь везде джинн. И самое интересное, что, когда бахтияр хочет взять жетон, то от него тут же отшатываются, боясь тронуть. В итоге приходится только вытянуть руку и ждать, когда в нее аккуратно вложат железку. После этого мужичок ретируется и Сайно крутит жетон в руке. Медальон на железной цепочке забавно побрякивают, знакомые шесть цифр и непонятные символы. Стоящий рядом Тигнари с интересом вглядывается в них. — А на две половины разделен зачем?       Сайно на то всучивает дружелюбно жетон в чужие руки и важно рассказывает (хоть где-то в грязь лицом не ударит). — Если ты дохнешь, то один забирают для отчета, а другой оставляют для опознавания тела, — и ему отдают жетон обратно. Почему-то бахтияр думает, что Тигнари может спросить его о чем-то еще, но увы, он поворачивается спиной и опять держит путь, дабы подойти к костру, на котором пекут хлеб.       Арабские детишки то и дело подсовывают в огонь сухие веточки тростника и буйволиные кизяки. Сайно почти ощущает себя дома, видя такую картину. Когда он был мальчишкой, то самой нелюбимой его работой было именно собирать кизяки для костра. Никогда бы он не подумал, что соскучится по ним. Вдыхая полной грудью запах свежего хлеба и жареной рыбы, он вспоминает, что даже не помнит, когда в последний раз нормально ел. В плену кормили отвратно, чтоб не сдохли, а когда смог сбежать и присоединиться к местным шиитам, то они вообще жили, как дикие звери: от жратвы до жратвы. Разведут небольшой костришко, молясь, чтобы никто не заметил, поймают рыбешку и разделят ее. Но разве этого хватает?       Зато сейчас он ест у костра, почти обжигаясь и от его кривляний дети смеются. Шепчутся, тыкают в него пальцами и когда один из ребяток подходит достаточно близко, чтобы дернуть его за волосы, то тогда Тигнари, сидевший мирно в стороне и изредка кивая мимо проходящим, вскакивает и что-то им декламирует такое, что их след за секунду простывает. — Извини, — устало говорит он. — Они таких волос в жизни не видели. Вот и шастают вокруг тебя. Для них ты правда джинн из сказки.              Сайно щурится. — А для тебя? — А для меня нет, — отрезает не-Азраил и, отламывая от лепешки кусочек, мирно закидывает себе в рот.       И бахтияра к нему тянет. Потому что Тигнари его не боится, говорит языком ученым и ведет себя гордо, как лиса. Притом он уважаемый, ибо Сайно не уверен, что Тигнари только его отчитывал, как малолетнего. И одет богато. И лицо. Такое он видел только у народа, чей отец был местным, а матушка была из Европы. Или наоборот. Не в этом суть. Просто такая кожа и такие скулы явно европейские, Сайно видел, Сайно знает. Но он понятия не имеет, не кажется ли ему. Он же не ученый, не антрополог и не генетик, чтобы сходу определять, кто его батя, а кто — мать. И глаз таких не бывает, таких двухцветных. И интересных.        А потом он очухивается, понимая, что они играют в гляделки. Вот почему и глаза стал описывать. Тигнари тоже на него с интересом пялит. Но в какой-то момент он встает с насиженного места, отряхивает руки и оглядывается на скромно стоящего мандея. Человек в белых одеждах, с остренькой бородкой и добрыми глазами, как у сенбернара. И у этого парня были удивительные глаза, серые, как дым. Они о чем-то тихонько беседуют, почти умиротворенно, но эту идиллию прерывает короткая стрельба, отчего все в ту же секунду поворачивают голову на звук. Сайно вскакивает, ощущая как мир немного болтается перед его глазами (все-таки ослабевший организм после хавки.), но он машет башкой и наблюдает, как местные тут же разбредаются по своим делам. Бахтияр понимает, что он единственный, кто ощущает напряг. И теперь все внимание не на выстрелы, а на него. Тигнари мягко поясняет, стараясь сбить градус напряжения. — Наверняка просто отгоняли шакалов. Они часто тут шастают, — бахтияр слабо ему верит, но затем просто кивает и устало садится обратно. Его снова клонит в сон, но Тигнари трогает его за плечо и они возвращаются обратно в его жилище.        Сайно снова валится на циновку и снимает с себя верхнюю одежду, дабы ей укрыться (одеяло лучше отдать Тигнари). Готов вот-вот провалиться в забытие, как слышит чужой голос. — Мы ведь так и не нашли сбежавших буйволов. Если у тебя будут силы, то можешь присоединиться к нам. Военный будет нам нужен. Я тебя разбужу.        И Сайно с готовностью кивает. Он пойдет на любое дело, дабы его не вышвырнули прочь отсюда и прекратили так бояться. Особенно, если они прекратят его бояться и видеть в нем неведому зверушку и джинна одновременно. Увы, чтением горестных писем не открестишься от шрамов, иранской военной формы и белых волос. В родном племени на то уже перестали обращать внимания, ведь Сайно доказал себя как сильного и смелого бойца, честного парня и того, на кого можно положиться. Жаль, правда, не вышло с шутками.        Но стоило ему шагнуть в город, как он быстро становился джинном или все на него пялились, как на еще одно чудо света. Сначала было весело, потом — не очень. Но Сайно научился игнорировать данные взгляды и спокойно покупать товар или торговаться. Пусть, конечно, из-за этого у него вряд ли будет жена, но бахтияра это не заботило. Когда есть партия в тарниб в чайхане, прекрасное звездное небо и кочевая жизнь, то жизнь хороша. Ему было это по все душе.        Звездное небо и тут красивое. Звезды яркие-яркие, огромные. И небо глубокое, иссиня-черное. Сайно даже не замечает влажный воздух и то, что вылезать в одних штанах неудачная идея. Тут звезды, прям как на родине. Они еле-еле мерцают. И небо огромное, как океан, пусть океана бахтияр никогда вживую и не видел. Когда его будят, Сайно даже не понимает, где он. Зато биологические часы работают на ура и сообщают, что сейчас где-то полвторого.       Тигнари зовет его и Сайно быстро напяливает на себя свою форму, послушно идя за ним. Мандеев видно даже сквозь туман, они действительно похожи на ангелов. Особенно молодые парни с меланхоличными лицами. Болото — странное место. Там есть и бесконечное звездное небо, и ангелы, и странный парень с двухцветными умными глазами и точеными скулами. Если Сайно выживет, то будет рассказывать про то волшебное время, как сказочную повесть. Народу тут на три лодки, видимо, буйволы для них слишком важны. Лодку, куда бахтияр садится вместе с Тигнари, ведет, кстати, тот сероглазый мандей. Доходят обрывки фраз, где буйволов вообще могли видеть и куда они в теории могли пойти. Кто-то говорит, что парнишка из соседней деревни видел буйвола у относительно большого острова и все решают двигаться туда. Сайно смотрит на водную рябь, в которой снова отражаются звезды. Даже опускает руку, дабы дотронуться и через секунду понимает, что Тигнари делает тоже самое. Они снова пялят друг на друга пару секунд, а затем бахтияр тыкается взглядом в воду. И даже пальцы у него изящнее. И светлее намного. Правда Сайно начинает пялить на черные, как смоль, волосы и на красную повязку, видимо, чтобы эти волосы как раз на лицо не спадали. Почему-то ему становится стыдно и жарко, даже на воду почти не реагирует. А не-Азраилу ничего.        Они прекращают данное ребячество после того, как сероглазый мандей прокашливается и умело останавливается у кочек, по которым можно добраться до острова. — Я буду ждать вас здесь, — говорит мандей. — Надеюсь вы не потеряетесь.        Тигнари по кочкам умело прыгает, что опровергает теорию, что он приезжий. Нет, с таким изяществом рождаются. Потому что даже верткий Сайно успевает пару раз чуть не свалиться, но вовремя удерживает равновесие.        Звезд теперь не видно, их закрывают деревья и бахтияр ведет плечом. Он привык к открытым пространствам: степь, пустыня или горы. А тут из каждого угла может выскочить зверь. Или боец Саддама.        Тигнари же абсолютно спокоен, наверняка эту местность хорошо знает. Мирно шагает впереди, иногда останавливаясь, дабы покрутить головой. И зрение у него в таких обстоятельствах резче, наверняка. И когда они выбираются к ручейку на проплешине, где звезды врываются через кроны деревьев, то они подсвечивают Тигнари, и Сайно замирает в тупом восхищении. Особенно когда Тигнари на него смотрит. Глаза у него светятся так странно, что бахтияр понимает, почему он принял его за Азраила. Мандеи — ангелы, а этот — точно бог смерти. Азраила никогда не описывали кровожадным или жестоким. И кто знает, как он выглядит по-настоящему. Все мы так или иначе умрем, но каково будет лицо смерти?        Ответ не заставляет себя ждать. Сайно быстро угадывает песочную форму иракского солдата и иракский солдат в ответ быстро узнает его форму.        Выстрел звучит над их головами, но Сайно успевает вовремя толкнуть Тигнари в ближайшие заросли и тут же от него отпрыгнуть. Не-Азраил с широко раскрытыми глазами тут же крутит головой и бросается к оврагу. Сайно несется за ним следом, спиной ощущая как иракский солдат орет им что-то вслед. Больше не стреляет, видимо, экономит пули и значит с ним можно вступить в бой. Но не сейчас.       Тигнари, дитя болот, легко перемахивает к оврагу, но жетон Сайно цепляется за корень какого-то дерева и в итоге бахтияр оказывается почти повешен. Руки непроизвольно дергаются, ноги вытягиваются, а Сайно резко жутко хрипит, открыв рот. Дергается еще раз, ощущая как перед глазами начинают расплываться цветные круги. Секунда и перед ним лицо Тигнари, который стаскивает его в кусты и трясет. Кровь бьет по вискам и бахтияр только и может, что попытаться что-то ответит, но снова только хрипит. Резко Тигнари замирает и поднимает голову. Иракский солдат смотрит на его жетон и Сайно только понимает, что ему опять спасли жизнь, как рефлексы работают за него и он хватает Тигнари за плечо, дабы броситься с ним в воду и остановиться по подбородок в воде меж двумя кочками. Его крепко держат за плечо и бахтияр старается дышать тихо, но часто. Шея жутко болит и наверняка останется алая полоса. Сайно кое-как выглядывает из-за кочки и наблюдает, как солдат подходит к кромке воды. Кладет свой пистолет, видимо, чтобы залезть в воду и к Сайно приходит шальная идея. Он ждет, когда к нему подойдут преступно близко и делает рывок к солдату, готовясь свалить его в воду. Но его силы оказывается недостаточно и солдат успевает выдернуть охотничий нож, дабы полоснуть по щеке Сайно. Сначала ножевое ранение не чувствуется, а от адреналина и подавно. Они продолжают бороться и бахтияр знает, что если он свалится в воду, то его утопят как щенка. Но с другой стороны бросается Тигнари, успевая выбить нож из чужой руки. Солдат теряет равновесие и окунается в воду. Сайно быстро находит его шею и вжимает в глубину, насколько может. Солдат барахтается, машет руками, пузыри вырываются наружу. Но через время затихает, движения его становится вялыми и тяжело дышащий Сайно разжимает руки. Он оглядывается на Тигнари, чтобы не смотреть на труп, и тот стоит шокированный, с расширенными зрачками, тяжело дышащий и из его груди вырывается сдавленный хрип. По щеке течет, оставляя кровавые следы. Они выходят из воды и Сайно возвращается со своим жетоном в руках, пока Тигнари сиротливо остается у берега. Затем они вытаскивают труп наружу и Сайно, стараясь не смотреть на лицо (а то будет сниться в кошмарах), смотрит на солдатский жетон, свой и чужой. Передает чужой Тигнари. Он бесцветно читает. — Али Махмуди. Номер 145783. Группа крови — первая, — Сайно забирает медальон и разжимает солдату руки, чтобы положить иракский жетон в левую, а свой в правую. Снова сжимает их в кулаки, кладет на грудь и отходит, дабы присесть рядом с Тигнари.       Они смотрят друг на друга некоторое время, затем Сайно тянется, дабы его обнять и знакомец обнимает его крепко, тыкаясь лицом во влажное плечо. Сдавленный хрип повторяется и Сайно делает тоже самое. Одежда влажнее не станет.       И только птицы свидетели их греха. И никакой водой это не смоется.       Бахтияр забирает чужой пистолет и охотничий нож умершего и они оба возвращаются обратно. Но на обратном пути его рвет желчью и Тигнари становится на колени рядом. Они не о чем не говорят. Но теперь Сайно наверняка будет признан погибшим и это не будет для него ужасом. С войной у него тут покончено. Сбежит в Кувейт, сбежит куда-нибудь, где спокойно и где Восток не сошел с ума.       Их уже ждут и, увидав алую полосу на шее Сайно, порез на щеке и оружие, местные тут же обступают его, сразу поняв в чем дело. Они хвалят его за это, ведь охотничьих ножей никогда не бывает много, а огнестрел он вправе оставить себе. Они называют его по имени, они ему улыбаются и бахтияр отрешенно оглядывается на Тигнари, который смотрит на него так же потеряно. Рядом стоит сероглазый мандей, смотря с диким осуждением.        И лучше бы его и дальше считали джинном, чем такое. Теперь он — убийца, палач. И никакие фразы, что он мол, не хотел, не помогут. Он убил человека. Солдатенка, даже не солдата. Этот парень ему в братья годился, причем младшие. И перед глазами стоят безутешные матери и отцы. У Сайно никого не было. Он был один.       Мимоходом сообщают, что буйволов нашли, но первым делом сажают на лодку его с Тигнари. Сайно поднимает глаза к небу, а видит только испуганное лицо противника. Бахтияр ощущает только то, что его взяли за руку. — Но все-таки. Ты. Ты спас мне жизнь, — говорит, запинаясь, Тигнари. — Если бы не ты, то он бы пристрелил и меня. — Ты тоже спас мне жизнь. Иначе бы жетон меня удавил.        У Тигнари большие пушистые ресницы и он прикрывает глаза. Сайно прикрывает их тоже. Но даже в темноте он видит лицо убитого.        Шейх встречает их с радостью и широко раскинутыми руками. Первым делом обнимают бахтияра, крепко, по-отчески. Ведь убийство иракского солдата дело серьезное и вполне важное. Саддам же ведь осушает болота, прессует шиитов и прочая, прочая, объясняет белобородый шейх, ты сделал правильно, добавляет калит. Но Сайно знает, что нет, что неправильно. Он отдает ему охотничий нож и отходит к Тигнари. Они оба смотрят на пистолет в руках бахтияра. Потом Тигнари снова берет его за руку и отводит к воде. Сайно с размаху кидает в заросли оружие, в надежде, что оно станет домом для рыб. Или еще что-то. Слезы катятся по его щекам от ярости и ужаса. К горлу подступает ком. И они уходят в жилище. Снимают мокрую одежду, оставляют ее сушится и вместе валятся на тростниковую циновку. Они снова крепко обнимаются, продрогшие, холодные. Их обоих колотит. И они лежат так весь остаток ночи.        Расцепляются, когда начинает светать. Скоро калит встает около жилища и зовет в мудхиф на празднество, все-таки и буйволы нашлись, и опасного элемента прихлопнули. Бахтияр медленно кивает, поворачиваясь к Тигнари. Он явно не хотел такого знакомства и сближения. Но иначе они оба были бы хладными трупами. Лежали бы себе в воде, покуда обеспокоенные местные их бы не нашли. И не учинили бы жуткую кровавую расправу. Кровная месть существовала и тут.       Туман снова мягко стелится по земле, скрывая очертания домиков. Кое-как одевшись, они затравленно идут в сторону мудхифа. Великолепное здание из тростника, большущее и тянущееся на несколько метров. И всегда обращенное к Мекке. Сплетено умело, вполне пойдет на произведение искусства, если бы Сайно был более подкован в данной теме и не настолько подавлен. Народ рядом почтенно уступает им места, а напротив сидят те парни, которые нашли буйволов. Все они веселы и улыбчивы, и Тигнари тоже выдерживает ровную улыбку, которая вот-вот превратиться в оскал. Точно лиса.        От запаха еды все трепещит и увидев нечто, похожее на его самую любимую хавку и он аккуратно спрашивает у шейха. — Тахчин?       На то шейх, по-отчески улыбаясь, мягким голосом поправляет. — Мансаф с буйволятиной. Ты почти угадал.       И он действительно оказывается вкусным, но Сайно его кое-как в себя проталкивает, остальным, кроме Тигнари, ничего. Для них, конечно, друзья большие персы-шииты, а не иракцы-сунниты с Саддамом. На Саддама они страшно обижены, это ж не Абдель Насер. И народ тут, как оказалось, на хадж ездил в Мешхед. А когда во время трапезы бахтияр отзывается, что мол он был в Исфахане, как народ с интересом поворачивает башку и спрашивает там про Пятничную мечеть, про Мечеть Шейха Лотфаллы. Самое забавное, что Сайно почти никогда там не был, в итоге ему приходится почти сочинять историю находу. Он жил в Исфахане в основном на местном рынке вместе с соплеменниками. Вот там его жизнь бурлила, а когда заграбастали на фронт, то он еще вокзал повидал. Удивительно, что за все время стоянок в городе, никто не захотел отправиться в путешествие. Все таки удивительные дела творятся в болотах. И ангелы с дымными глазами, и отступники-арабы, и Азраилы с прекрасной кожей.             Буйволятина оказывается сладковатой и после трапезы каждый из народа в мудхифе оставляет на общей тарелке по горстке мансафа, показывая тем самым почтение. Почти сразу после этого араб, который все это время клонился над своими глиняными горшками с кофием разливает их по кружкам. А кофий такой крепкий, что сначала сводит зубы. Он почти закашливается, но легкая ладонь Тигнари мягко пару раз бьет его по спине, мол привыкай. Не желая опозориться снова, Сайно стоически выдерживает данную процедуру, думая, что теперь рубить его точно не должно. Теперь, его, кажется, считают полноправным беженцем в этой деревне и один из местных после трапезы трогает его за плечо и просит осмотреть его автомат, мол, его что-то заклинило.              Потом люди встают и уходят на молитву, а Тигнари остается с Сайно. Первым прерывает молчание знакомец. — А ты чего не пошел? — Я нерелигиозный.              Тигнари немо смотрит на его зеленую нашивку участника шиитской милиции, явно не понимая логики. И Сайно, не желая, чтобы на него опять смотрели как на слабоумного, поясняет. — Я бежал из плена в Ираке. И оказался в горах, покуда меня не нашла местная шиитская компашка. Их удивило, что я могу ориентироваться по звездам и угадывать без часов точное время, — решает скрыть тот факт, что пришлось убить охранника, ибо от самих воспоминаний вместо лагеря для военнопленных всплывает лицо того пацаненка. Сайно ежится. Никакой теперь ему тут войны.             Тигнари на то просто кивает, выходя из мудхифа на белый свет и оборачивается, дабы взглянуть своими светящимися разноцветными глазами (похожий цвет Сайно видел у жука, которого нашел однажды, блуждая по болоту), и проговорить. — И я нерелигиозный.       И улыбается. И Сайно тоже тянется улыбнуться, встать рядом с ним. Так они и стоят вместе на солнце, зажмурив крепко глаза. Но затем молитва заканчивается и Сайно зовут проверять, что же там случилось с автоматом. Теперь детишки смотрят на бахтияра, как на героя, а один смельчак спрашивает. — Что с твоей щекой, джинн?        И только сейчас он вспоминает, что ее рассекли охотничьим ножом. Он встает у конца островка, оборачиваясь на воду и пялит на воспаленную рану. Странно, она даже не болела. А как сказали, то заболела. — Обратись к Тигнари. Он у нас спец по лечению, — советует тот же пацан и спустя три секунды смывается, видимо, думая, что ему намылят шею от непрошенных советов. И Сайно аж удивляется, что Тигнари у них — лекарь. Хотя у него богатые одежды и статус довольно высокий, раз уж с ним советовался староста деревни и шейх.       Тигнари точно местный, но держится от всех на расстоянии, он тут родился, но кожа и глаза не отсюда. Он лекарь вроде по местной медицине, но говорит как ученый. Одним словом — удивительный. И Сайно к нему тянет.        А автомату не хватает смазки, поэтому его методично пересобирают и смазывают все детали, а когда чумазый, как чертила (ну, благо, уже не джинн), бахтияр выдает огнестрел владельцу, как обрадованный мужик тут же начинает от счастья палить в небо, заставляя Сайно отскочить от него на два метра. Дети над ним лающе смеются, пока мужичок рассыпается в благодарностях. Сайно же старается вытереть лицо, но в итоге умазывается еще больше и воспаленная щека больно о себе напоминает. Водой плохо получается смыть сажу, но мыла он пока не видал. И если честно, не особо желает сувать нос в их быт. Странные мандеи-пацифики, вражда шиитов с суннитами, вечный туман и странные болота — от всего этого Сайно не в восторге и следует как-нибудь взять карту (если она будет), дабы изучить путь до Кувейта. Когда в последний раз бахтияр пялил на карту, которую откуда-то взял Мустафа, то на карте путь непроходимым не казался. Даже наоборот, за дня три точняк добраться можно! Это ж не поход в Кербелу. Главное теперь карту достать. А дальше либо путь в Басру, либо окольными путями бродить.       Чумазый, он находит Тигнари, который снова беседует с мандеями, правда, уже на почтительном расстоянии и в напряженной атмосфере. Ангелы, как оказалось, Азраила теперь не чествуют. Даже тот дымчатый стоит в стороне, беседуя тоже тихонько. Становится стыдно. Но если бы они того солдатенка не грохнули, то оказались бы сами жмурами. Сайно уверен. И никаких апелляций. Он, может быть, даже мог дослужиться до генерала. Но увы, жизнь сделала из него какого-то дикого зверя. А Сайно был таким хорошим вместе со своим кочевым племенем.       Мандеи на бахтияра оборачиваются почти синхронно, тут же замолкая, а вот Тигнари пару секунд моргает, а затем увидя чумазые полосы, заметно веселеет и кивает в приветствии. Видать радуется, что может уйти от тяжкого разговора. Все ведь уже было сказано. И посему они вместе отходят от группы мандеев, которые пронзительно смотрят им вслед и затем скрываются в тумане. Зрелище взаправду жуткое. Сайно отворачивается, дабы столкнуться почти нос к носу с знакомцем, который внимательно рассматривает его щеку. — Ты правда лекарь?        Тигнари кивает и впервые в его глазах Сайно видит сплошную ученость и серьезность. Теперь его оставляют у конца островка, а сам знакомец куда-то уходит. Смотря в свое отражение, Сайно мрачно думает, что ему следует побриться. Вот Тигнари успевает в какие-то промежутки времени. А у бахтияра скоро бакенбарды появятся. Они же нормально брились черти когда.       Возвращается знакомец с глиняным кувшином, полным воды и командует (вот это у него голос прорезался!). — Умывайся давай. Болотной водой не дам. Это они, ладно, — кивает на остальные домишки. — Привыкли уже туда и срать, и руки мыть. — А мне нельзя? — угадывает Сайно. — Тебе нельзя, — кивает важно Тигнари и бахтияр послушно наклоняется, дабы дать полить себя нормальной, чистой и холодной водой. Потом, оказывается, он еще и мыло притащил и Сайно с наслаждением ощущает себя хотя бы немного чистым.       Пусть щека начинает пульсировать еще больше. На то Тигнари удовлетворенно кивает и теперь подпихивает бахтияра в сторону его дома. У входа оставляет кувшин и мыло, а затем знакомец усаживает его на знакомую циновку. Руки у Тигнари страшно холодные, отчего Сайно аж вздрагивает и хочет податься назад, но руки у Тигнари еще и страшно крепки, поэтому ему остается лишь пялить ему в двухцветные жучьи глаза. Когда палец проходит по порезу, бахтияр еле слышно шипит, жмурясь. И с закрытыми глазами слышит, как знакомец лезет куда-то в заросли сухого тростника, дабы надыбать какую-то бутылку и ее откупорить. Тут же начинает вонять спиртом и Сайно интересуется. — А откуда? — Из риса. Брожение оно и в ЮАР брожение. Правда, его никто не пьет тут почти… но многие занимаются контрабандой. Немного любезностей и можешь довольствоваться, — опять немного умничает он, выливая рисовую настойку и проводя пальцем по щеке снова. Бахтияр опять шипит, но уже не дергается, ибо жар от боли убирают эти холодные руки. И нежные. Не руки земледельца. — Тебе повезло, — голос звучит почти радостно, — тебя резанули не сильно. Останется шрам, конечно, но это не так страшно. — Как от осколков снаряда или гранаты, — заканчивает за него Сайно и кивает, решаясь открыть глаза. Тигнари все еще на него смотрит и напоследок проводит спиртом по порезу.       Бахтияр знает, что он легко отделался. Вот и еще одна причина не смотреть в зеркало, когда это все кончится. Шрам останется. И до конца жизни будет напоминать о том, чего можно было избежать.       Щека все еще пульсирует, но хотя бы риска заражения теперь нет. Тигнари уходит вымыть руки от спиртового запаха, а то местные не так поймут. А по возвращению решает начать с вопросов, которые, видимо, не было времени задать. — Ты был кочевником? — садится рядом и снова смотрит цепко. Сайно медленно кивает, — и каково оно?        И этот вопрос сбивает с толку, что бахтияр аж теряется. Его никогда про такое не спрашивали и не интересовались. Все вопросы были про плен, про блуждания в горах, про войну. Но чтоб про саму жизнь до войны. Сайно кажется, что даже он стал забывать, как жилось до призыва. Будто война расползлась на многие сотни лет, а то, как ему было весело гонять быков и овец, совсем забылось. Но он помнит. Все еще помнит. И веселых музыкантов, и теплые ночи, и вредных торгашей, и свое дружное племя, которое поставило на ноги сироту.        И сколько время, Сайно? Где-то пять часов дня. — Я застал верблюдов и ослов. На них еще все катались, когда я был мелочью. У меня самого был ослик по кличке Шуджа. Шатры, ковры в них. Женщины в платках и со множеством украшений, — Сайно даже начинает слабо улыбаться.        Тигнари молча наблюдает за ним, с интересом прищуриваясь и склоняя даже голову. — А как ты учился? Улыбка становится шире. — У нас были школы. На летних или зимних стоянках. Я любил учиться и старшие это поощряли. В моем классе я был самым лучшим учеником, читал быстрее всех, стихи мог запоминать. А когда мы кочевали, то с нами ходил учитель. Гонял с нами скот наравне, а вечером у костра. Помнишь звезды, которые отражались вчера в воде? — дожидается кивка. — А вечером у костра, когда звезды были такими же яркими, он объяснял нам материал. Буквы. История. Арифметика. Некоторых бахтиярских детей отдавали в интернаты, где они круглый год и учились. Но я был сиротой и некому было за меня поручится.       Тигнари удивленно на то моргает и отворачивается, пытаясь переварить информацию. — Так вот почему ты ничего не говорил про свою родню, — бормочет он пораженно и Сайно кивает. — Их скосила холера. Обычное дело для кочевников. Но племя и клан своих людей не оставляют. Меня взял старичишка Сайрус. И у меня была даже сводная сестра Нилуфар. Но она любила называть себя просто Нилу. Мой приемный папаша был человеком ученым, там он кличку «Сайрус» и получил. А как известно, клички становятся именами. А у сестры был талант к танцам. Ты бы видел, как она танцевала! Ханы тут же подсуетились и отдали ее куда-то к танцевальным ребятам. Сейчас она в Америке. Свалила после революции и шлет мне письма про житие там, — он был совершенно счастлив, что его сестра живет хорошо и никогда ей не завидовал.       Сайно всю жизнь заботился о ней, защищал и водил играть к пацанам. Она же вечно всем объясняла, что его белые волосы вовсе не означают, что он является джинном и в периоды жуткой обиды всегда утешала. И как она танцевала! — А когда я подрос, то понял, что в университет не особо получится попасть. Кто-то должен помогать стареющему Сайрусу по хозяйству. И я остался с ними. У меня однажды овцы убежали в Турцию, — видит даже, как губы у Тигнари дергаются вверх от веселья. — Я потом еще с местными за них дрался.       А затем поднимает свой камуфляж и поворачивается, дабы показать шрам. — Они во! Че мне оставили. Покуда не прибежали иранские пограничники у нас была рукопашная борьба. А потом наши погранцы гавкались с турецкими. Но овец отдали нам. И нас встречали как героев.        Горделиво улыбается он и затихает, смотря на смущенного Тигнари, который пару раз даже промаргивается. Они замолкают на время, а затем Сайно предлагает. — У бахтияров есть особый ритуал битв на палках. Он красивый. Хочешь, если не научу, то покажу?        И глаза у Тигнари начинают блестеть от любопытства и он кивает. — Давай.       И они снова замолкают. И Сайно наконец чувствует, что может спросить про все, что его интересует. — А откуда родом ты?       Знакомец ему мягко улыбается и спокойно отвечает. — Я тут родился.        Ладно, бахтияр так и думал. Но он еще не теряет надежды и задает уточняющий вопрос. — А кем были твои родители?       И улыбка пропадает, и он снова щурит глаза (по-лисьи), а затем резко пожимает плечами. Сайно понимает, что, видимо, зря это спросил. И опять тишина. Зычный голос муэдзина зовет людей на молитву, но они не трогаются с места. Не судьба, так не судьба. Сейчас стоит ребром другой вопрос. — Ты знаешь того, у кого есть дома карта?       Тигнари с готовностью кивает и говорит. — У калита. Хочешь посмотреть, далеко ли до Ирана? — До Кувейта, — мрачно поправляет Сайно, не ожидая, что Тигнари так быстро поймет его замысел. — После молитвы можешь подойти к нему. Он тебе отдаст за бесценок.       И Сайно понимает почему. И имя такой доброте — иракский солдат. И имя спасению от такой доброты — бегство в Кувейт.       И притом бахтияр был предан своей родине и своему полку. Он был бесстрашен в боях, вытаскивал из-под огня раненных и бросался в рукопашные, как лев. Он был силен, легко соображал и мог брать командование на себя, если требовал случай. Ему кивали, им гордились, его хотели в полковники, а там недалеко до генералов. После революции прошли чистки и было много свободного места. Такие люди, как он, были нужны. Но удушить охранника в лагере, когда он издевался над пленными, это одно. А вот убить мальчишку — совсем другое. Пусть он мог их убить. Пусть еще что-то. Но Сайно ощущает вину и ощущает то, что войны с него хватит. Пойдет в Кувейт рыбаком, торговцем, хоть будет жемчуг искать. Но зато войны там не будет.       Когда молитва заканчивается, то бахтияр встает с циновки и движется к дому калита. Его жилище сделано мало-помалу из древесины, чтобы стояло лучше и понятно, что он тут второй по иерархии деревни человек. Вождь встречает его радостно и затаскивает в дом, тут же подсовывая вкуснопахнущий мансгуф и кислый кофе, который пахнет кардамоном. Пока калит ищет карту, Сайно мирно ест масгуф и замечает, что дети старосты на него смотрят с интересом, хихикая и показывая пальцем. Бахтияр улыбается им в ответ, показывая зубы, и они, повизгивая, тут же убегают.       По законам гостеприимства бахтияр оставляет от еды и от кофе немного и позже идет к умывальнику (еще одно доказательство, что калит — богатый человек). А затем чистыми руками принимает карту. Вождь еще раз благодарит его за трофеи и выпроваживает из дома, будучи довольным чужими манерами. Сам Сайно выходит на остатки вечернего солнца и оглядывает большущую карту, почти новую! До Кувейта путь недалек, это правда. С учетом того, что на пути встречаются деревни, как раз в основном шиитские, то можно не бояться быть сданным. А там к шиитским кувейтцам. А дальше разберется.       Возвращаясь в жилище, он аккуратно складывает свою карту в куче сухого тростника, надеясь, что она не размокнет. Снова снимает одежду, дабы ей накрыться и когда возвращается Тигнари, то он садится рядом. Сайно поднимает на него глаза и видит только сплошную серьезность. — По матери я британец, — бахтияр аж вздрагивает, встает и удивленно пялит на Тигнари. А он же медленно кивает. — Они шли с экспедицией по изучению жизни болотных арабов. Там мой отец увидел мою мать. И влюбился. И отказался уезжать. Только передал записки все и остался тут. Он был врачом, — Сайно понимает, почему Тигнари выбрал стезю лекаря. От отца перенял.       Тигнари смотрит на него упрямо и Сайно аккуратно спрашивает. — Так ты знаешь английский, — и выдыхает пораженно, когда видит чужой кивок. — И у них родился я. Отец учил меня всему, чему знал сам. Он был хорошим врачом, даже тут, где все недуги объясняются джиннами. И все нас обожали. Отец даже учил других детишек врачебному делу. А когда я стал старше, то он послал меня в сам Багдадский университет. Я учился там медицине и хотел отправиться на стажировку в Цюрих. Но увы. Саддам Хусейн пришел к власти и обратил взор на моего отца, — взгляд у Тигнари становится тяжелее и злее. Видимо у большинства жителей были свои счеты с Хусейном. Но знакомец упрямо продолжает. — Утащили мою семью к чертям. И я знать не знаю, что с ними и где они. Мухаммад и прошлый калит кое-как меня отмолили, потому что я был единственным, кто нормально знал медицину. И я остался один.       Они снова замолкают, но становится понятно почти все. И про ученость, и про кожу, и про повадки, и про богатство. Но Сайно понимает, что это еще не конец. — Это я все к чему, — ровным голосом продолжает Тигнари, поднимая глаза, — ты не единственный на кого смотрели, как на экспонат. Тоже самое пережил и я. Потому что был непонятной помесью. Шиитский британец! Да на меня что в университете так смотрели, что в практике. Я везде был диковинкой. И все думали, что место в университете мне досталось, потому что папаша у меня не араб. Но это же не так. Я же старался.       И они смотрят друг другу в глаза, а затем Сайно снова тянется его обнять и утешить. Тигнари его понимает. И пусть его чихвостили, как мальчишку, у Тигнари были все права на это. Он не раз спас ему жизнь (начиная с того, что он вытащил бахтияра из воды и кончая те, что помог свалить в воду иракского солдата). Тигнари же отбивал его у остального племени, когда они подумали, что Сайно — джинн. Тигнари-Тигнари-Тигнари. И они снова оказались похожи.       Но все-таки Сайно отрубается. Всю прошлую ночь он и не сомкнул глаз, а тут уже все. Но последнее что он помнит — это холодные руки на своей спине и внимательные жучьи глаза.       Утром щека болит уже не так жутко и волнами от боли по всему телу не расходится. Значит замечательная рисовая настойка Тигнари играет на ура. А вот самого Тигнари нет. Поэтому бахтияр быстро лезет в залежи тростника, дабы найти карту и снова в нее уткнуться. Шиитские деревни, путь по воде и по суше, а дальше к Кувейту. А там разберется. Он уже привык выживать, как партизан. И тут не пропадет, особенно, если тут шииты. Но чей-то голос опять начинает умничать. — В темноте если читать дохрена, то зрение испортишь. — улыбается Тигнари и протягивает лепешку с мясом. В кружке (почему-то одной) опять дымится тот кислый кофе с кардамоном.       Они мирно делят трапезу вместе, а кофе хлещут с одной посудины. И если Сайно такое дико смущает, то Тигнари ничего, грызет свою лепешку и нормально. После жральни следует еще одна процедура с рисовой настойкой и затем подымается, отряхивается и протягивает руку. — Ты обещал показать мне ритуальные бахтиярские бои. Так показывай.       Солнце слепит и погода на удивление замечательная, солнечная и теплая. Даже туман так не наступает. Дети резвятся, женщины стирают одежду. Мандеи опять водят лодки. Только на них пялят странно, как на грешников. Но ничего поделать Сайно не может. Он мечется от оправдания своего поступка до полного раскаяния. Он правда не желал, чтобы все так было. Потому что тот солдатишка не был охранником в лагере.       Пустырь достаточно устойчивый и Тигнари показывает пальцем на две отшлифованные палки. Ну и ребячество, конечно. — Это древний ритуал. Его исполняли на свадьбах. И он состоял из двух этапов. Первый был с платками, — и Тигнари скептически поднимает бровь, но Сайно спешит ему все прояснить. — Кажется просто, но это должно символизировать грациозность и ловкость. Это и украшение, и разминка перед ритуалом. — Но платка у меня сейчас нет. Было бы неловко просить у женщин, — и Сайно понимающе кивает. Таким же занималось от силы два народа. А объясняться пришлось бы слишком долго. — Обычно это и под музыку все идет, но сейчас и музыкантов нет. Поэтому будем слышать лишь только наше сердце, — поднимает одну палку и протягивает вторую Тигнари. Это даже от силы плохая имитация, но ничего не поделаешь. В Чоуб Бази Сайно уже давно не участвовал. — И только один удар по палке за раунд, — дожидается кивка Тигнари.       Они довольно весело кружат туда-сюда. Сайно даже не поддается, он правда балансирует на грани, но все-таки не дает ударить по своей палке. Бахтияр восхищается чужой природной грацией и хмыкает, когда удар по палке проходит. Тигнари победно и счастливо лыбится, пусть и дышит, как загнанный пес. От перерыва отказывается и вот уже сам вертится по пустырю от взмахов палки. Они даже друг-другу что-то орут матерное, а потом смеются, как полоумные. Сайно уж никогда не надеялся повторить Чоуб Бази, а выходит так, что он скачет за полубританцем на болотах Месопотамии. Странное это место, болота. Место, где Азраил становится лекарем, а ангелы не признают насилия. Место, где бравый солдат войны теряет энтузиазм воевать и мечтает сбежать. Воистину, странное место. И причем Сайно даже знать не знал, что разглядывая карту Ближнего Востока в стационарной школе во время зимней стоянки, он окажется в самом центре. Даже когда какой-то коммунист-иранец пытался завербовать его в партию и показывал карты, где уже царят коммунистические режимы, Сайно не думал, что окажется в оплоте мятежа, который этот режим не то, что не любит. Нет. Он его ненавидит. И у каждого свои счеты: чьи-то сыновья сгнили в тюрьмах ни за что, чья-то родня сгинула неизвестно где и чьи-то дети помирают на непонятной войне.       Воистину, удивительны эти Месопотамские болота.       На раунде шестом они выдыхаются. И потные, уставшие, но жутко счастливые, складывают палки. Вытирая лоб, Сайно спрашивает. — Ну как?       Тигнари, который по ощущениям, скоро выплюнет собственные легкие, на удивление с энтузиазмом отвечает. — Лучший опыт в моей жизни. Круче, чем играть в футбол в Багдадском университете.       И для Сайно — это лучшая в мире похвала. И друг другу они довольно и счастливо улыбаются. Действительно как дети малые, но Сайно ни о чем не жалеет.        Но поскольку они потные и уставшие, то Тигнари предлагает искупаться в том же болоте. — Но это же антисанитарно, — с удивлением говорит Сайно. Знакомец с готовностью кивает. — Антисанитарно. Но ты же не будешь глотать эту воду, верно?       Почему уровень загрязнения воды не интересовал бахтияра, когда они прятались от иракского солдата, он умалчивает.        Но вот когда раздевается Тигнари, Сайно берет жуткое смущение и он почти рывком проскальзывает в воду. Тоже нагой. Благо, вода совсем не пахнет дурно и прохладная, посему очень даже ничего. Он погружается по плечи и ощущает, как неловкость от вида Тигнари никуда не уходит. Но Тигнари тут как тут. Пялит на него своими двухцветными глазами.       И самостоятельно целует.       Вылезают из воды они только через полчаса. Красные, неловкие и улыбающиеся тоже жутко нервно. Они и штаны одевают быстро, и друг на друга не смотрят. Хорошо, что деревенские на то внимания не обращают. Зато дети с энтузиазмом пересказывают их поединок (и замечательно, что дальше смотреть не стали), даже повторить пытаются. И кажется Сайно притащил новую игру в деревню. Хоть что-то от него останется, когда бежит в Кувейт.       И наконец-то Тигнари зовет его бриться. Правда вместе, что снова дико смущает. И лезвие старое, ржаветь начинает. И Сайно успевает даже пару раз до кучи порезать щеку, отчего шипит и улыбается чужому смеху. Тигнари-то довольно умелый. И опять они все это делают в болотную воду. И вещи там стираются, и люди моются, и нужду справляют. Благо порезы от лезвия не такие пугающие, как шрам от ножа иракского солдата.        Они опять едят рыбу и пьют китайский (даже досюда добрались!) чай у общего костра. Народ делится новостями, а Сайно думает, что он достаточно окреп, чтобы бежать. Труп наверняка нашли и пойдут проверки. А там дальше мало ли что. И неизвестность пугает. Может, солдат был из местных? Может у него в родне какие-нибудь ханы. Может-может-может. Слишком много вопросов и никакой гарантии. А к шиитской милиции снова не присоединиться, они наверняка уже вышли из болот и пробрались к иранцам на границу. Или ушли куда-нибудь к иракским шиитам за помощью. Или вовсе все передохли. Бахтияр видел какие они все больные и уставшие от этой дикой борьбы. Они все устали. А если от усталости не заметил солдат, то и каюк.       Ночью, лежа на циновке, он уже не вздрагивает, когда рядом ложиться Тигнари и долго-долго на него смотрит. Молча и притом жутко цепко. А затем выдает. — Динго.              Сайно удивляется. — Что?       Тигнари моргает, смотря в самую душу. — Ты — собака Динго. Я думал, что ты шакал, по типу тех, что шастают рядом и собак провоцируют. Но я подумал и понял, что динго тебе больше подходит. Вторично одичавшая собака. Не волк. Собака, которая просто одичала и теперь агрессивная и настороженная. Но преданная. Понимаешь?       И у бахтияра даже был позывной Шакал. А тут динго. Собака, которую люди выкинули, но которая выжила, одичала и стала доминировать по всей Австралии и которая выгнала всех остальных хищников с острова. Но самое главное, что она когда-то была домашней и грела брюхо у хозяйского костра, спала рядом и охраняла скот и детей. Просто вторично одичала. И Сайно понимает. И Тигнари ловит этот взгляд прозрения. — Забери меня с собой в Кувейт. Я британец, я знаю английский и могу прийти в посольство. Кувейт — страна небольшая, до города быстро доберемся. Но я постараюсь сделать все, чтобы у нас был шанс бежать куда-то, но не в Кувейт. Сам знаешь, как там к шиитам относятся.        И Сайно с готовностью кивает, а затем осекается. — Но тогда у деревни не будет лекаря.       Тигнари наконец улыбается, показывая замечательные белые зубы. — Довольно много шиитов примкнуло к нам, и это хорошие врачи. У нас были и шииты-кувейтцы, и иранцев немного. Но в основном иракцы. Дети посоветовали тебе в лекари меня, потому что я хорошо нахожу с ними общий язык, вот они и привыкли называть меня лекарем. На самом деле по-настоящему лечит нас Асад. Иракец. Он нормальный врач, уже со стажем. Ты пока не видывал его, но он должен вернуться. Выторговывал медикаменты. По сравнению с ним, я тот еще сопляк.        Тигнари берет его за руку и спрашивает. — Так возьмешь с собой в Кувейт?       И Сайно теперь уже сам целует его первым, соглашаясь.       День проходит в полузабытие. Как раз      возвращается Асад с парой шебутных стажеров, которых он всеми правдами и неправдами вытащил из тюрьмы. Весь народ его радостно приветствует и целует руки. Врач оказывается улыбающимся активным мужчиной, который старательно жмет Сайно руку и прижав руку к груди, благодарит за то, что иранцы в целом существуют и за братскую помощь. Бахтияр делает тоже самое и тоже улыбается. День выходит удачным.       Затем все снова отправляются в мадхиф, отпраздновать возвращение доктора и все наперебой спрашивают Асада, как там в городе и про обстановку. И пока люди оживленно болтают, под сводами мадхифа Сайно и Тигнари кидают друг другу многозначительные взгляды. И кофе только на благо, ибо ночь обещает быть тяжелой.       Сколько сейчас время, Сайно? Около девяти ночи.       И пока народ еще празднует возвращение Асада, бахтияр с полубританцем аккуратно выскальзывают из мадхифа, радушно всех поблагодарив, уходят обратно в дом. Они вместе смотрят напоследок на карту, затем складывают ее. Охотничий нож отправляется Сайно за пазуху. Люди все еще веселятся, а они выходят и смотрят напоследок на домишко Тигнари. У знакомца трясутся руки и они напоследок крепко обнимаются, благодаря здание за столько воспоминаний и за безопасность с теплом. У Тигнари блестят глаза, но он вовремя берет себя в руки и ведет Сайно по самой кромке воды. Они подходят к одиноко сидящему дымчатоглазому мандею и Тигнари к нему обращается. — Зихрун. Последняя просьба и мне боле ничего от тебя не надо. Прошу тебя, отвези нас до начала озера Хаммар.       Так вот как его зовут. Зихрун. И у этого мандея делается тяжелое лицо. С одной стороны Тигнари являлся грешником, а с другой — это была его последняя просьба. Когда Тигнари говорит что-то такое, то он явно не врет. Спустя минуту напряженного ожидания он все-таки кивает и жестом приглашает на лодку. А затем она трогается. И Сайно с Тигнари наблюдают за тем, как удаляется деревня. Которую, они, наверное, никогда больше не увидят. — Потом доберемся до Басры, — шепчет бахтияр и Тигнари берет его за руку. Рука теперь точно ледяная. Им страшно. Но оставаться на болотах — все равно дело гиблое. Рано или поздно пришлось бы драпать. И это тоже понятно. Но для Тигнари — это дом. Пусть родни у него не осталось. И даже после университета он вернулся обратно. А тут уходит. Это Сайно-кочевнику легко.       Но скорбеть об утерянной родине они будут потом. В Кувейте, а то и еще лучше — в Великобритании.       Звезды красиво блестят на небе и угадываются даже созвездия. Красиво. Страшно красиво. Огромная бездна мерцающих звезд посреди болот. И воистину странные это болота. Дом для Азраила-лекаря, для ангела-пацифиста, для британца-космополита. И убежище для собаки динго. И место огромных звезд. И огромной любви. И страшных моментов. И место смерти Али Махмуди, того молодого иракского солдата. И да, они грешны.       Лодка мирно двигается по воде, а сам мандей что-то бормочет из своих там богослужений. Но хорошо, что взаправду доставляет туда, куда надо, потому что Тигнари спокоен. А деревня давно тонет в тумане.       Лес темный, почти ничего не видно и Сайно ежится. Да, ему больше нравятся открытые пространства. А не тут, где все темное и только звезды пугающе хорошо видны.        Проходит час с небольшим, лодка останавливается, и они выходят. Зихрун даже им не улыбается, просто кладет руку на сердце и прикрывает глаза. Сайно с Тигнари делают тоже самое. А затем мандей просто трогается со своего места. Они больше никогда не увидятся. Больше никогда. И Тигнари открывает рот, хотя что-то крикнуть, но слова застревают у него в горле и он просто качает головой. Затем поворачивается и снова ведет за собой.       Озеро Хаммар кажется небом, а лес — тьмой. Оно солоноватое, как говорит Тигнари. И они некоторое время стоят и смотрят на отражение звезд в них, приходя в себя. Отступать поздно, но если бы Тигнари сказал, что хочет повернуть, то Сайно бы не воспротивился. Но их пути на данном пути бы разошлись насовсем. Поэтому Тигнари не отступает, только долго-долго стоит у воды с закрытыми глазами и ничего не говорит. Бахтияр предпочитает просто смотреть на звезды. Им надо дойти до Басры, а дальше в Кувейт, потом в Эль-Кувейт. И они обязательно дойдут, и обязательно вместе.       И когда Тигнари трогает его за руку, чтобы пойти, найти еще какого-нибудь лодочника, Сайно оборачивается на темный лес, там, где должна быть деревушка и прощается. Со всем в целом. И с Исфаханом, и со стариной Сайрусом, и с долгими ночами по кочевым дорогам, и с мечтами стать лучшим погонщиком племени, и со всем, чем был для него Иран. И тем, что стало для него Ираком: добрые глаза сенбернаров у мандеев, Чоуб Бази, иракский солдат и деревня, построенная из ила и тростника. И прощается с дядькой, который от радости, палил из автомата. И с детьми, которые называли его джинном. И с калитом, который дал карту. И с шейхом, который обнимал его как родного сына.       Но главное — он не прощается с Тигнари. И сжав его руку шепчет. — я тебя люблю.