Видеосъёмка

      Когда он переступил порог моего дома, я уже знал, чем всё закончится. Каждый наш вечер, который мы проводили наедине, заканчивался сексом. И поначалу у нас были долгие прелюдии: мы ругались, спорили, Генри придумывал мне бессмысленные мелкие поручения и всякое такое. Сейчас, кажется, мы просто устали придумывать предлоги, ведь прекрасно знали что нас ждёт в конце.       У меня в повседневной жизни были свои ритуалы. Генри знал, как они важны мне. И я правда удивлён, что в сексе у нас тоже появились свои ритуалы и привычки. Мы никогда не обсуждали наши сексуальные предпочтения, но удивительным образом всё равно попадали в то, чего желает партнёр. Так, например, последнее время Генри начал приезжать ко мне в костюме-тройке, всегда разных оттенков, со всеми аксессуарами на нём, правильное название которых я даже не знаю; идеально выглаженный, словно не ехал до меня пару часов по отвратительной дороге. Это не имело смысла — Генри всегда приезжал вечером, после работы и из дома. Я никогда не говорил об этом вслух, но он всё равно понял, что я люблю его костюмы. Меня завораживает вид того, как он своими бледными длинными пальцами расстегивает пуговицы рубашки, оголяя грудь, как шелковая ткань сползает с его плеч.       Он же любил мои шрамы. Я уже сидел по пояс голый на его коленях, когда он целовал их в строгом порядке. Это был ещё один неизменный ритуал: он знал историю получения каждого из шрамов, даже если я не помнил её и целовал от старых к новым. Мои руки были на его плечах, когда его губы гуляли по моему телу, отвлекаясь на то, чтобы легко коснуться шрама-звезды от снеговика или легко провести внизу живота, вызывая щекочущие мурашки.       Я хотел снять с него пиджак, однако он мягко, но решительно перехватил мои руки своими. — Вы как всегда нетерпеливы, мистер Линч.       Опять эта ухмылка. Я никогда не признаюсь, но она нравилась мне. Потому что так он смотрел только на меня. Это не дежурная улыбка, не издевательская усмешка, которые он мог использовать на людях. Это выражение лица он использует только тогда, когда мы наедине. Поначалу это выбешивало меня: вместе с этой ухмылкой был уверенный прищур, тот самый когда он знает, что контроль над ситуацией начинает полностью переходить к нему. Я ненавидел это. Раньше. Сейчас я просто не даю ему полный контроль над собой, извиваюсь и нахожу новые лазейки. Но он кажется не против. Иначе бы давно полностью обездвижил меня. Кажется, это ещё один ритуал нашего секса — я всегда должен найти способ вырваться из-под его власти, а он должен заставить меня подчиниться.       Он закончил с моими шрамами, а сам даже не начал раздеваться. Я любил, когда на Генри остается какой-то элемент одежды, но ненавидел, когда он полностью одетый. — Вы ведь не против экспериментов?       Не против. Просто потому что он никогда не ошибался с выбором, словно уже заранее знал, что мне понравится. А в те редкие моменты, когда мне было действительно некомфортно он всё прекращал без моей просьбы. Он никогда не реагировал на моё «нет» в постели, ведь знал, что это лишь элемент нашей игры. Но когда я действительно хотел, чтобы он всё прекратил — понимал это без слов. — Ты что задумал?       Он чуть отстранился от меня, не отпуская мои руки, и посмотрел мне за спину. Я проследил за его взглядом, слегка развернув корпус. Он смотрел на камеру на моём столе, что сейчас стояла на зарядке. Из-за специфики новой работы я не мог выкладывать отснятый материал. Его просто изымали у меня, как бы я не сопротивлялся. Поэтому я перестал брать её с собой, отчего она теперь пылилась у меня в шкафу разряженная. Я достал её буквально пару часов назад — Джон нашёл какое-то новое проходное дельце, а я так соскучился по свободной съёмке что не раздумывая согласился. Но я не понимал, о каком эксперименте с камерой идёт речь.       Впрочем, понимания здесь и не нужно было. Это был отвлекающий манёвр. Я осознал всё лишь тогда, когда уже лежал на спине, а мои руки держали над головой так крепко, что я не мог даже шелохнуться. Не понимал, что он делает, пока элегантным движением свободной руки он не откинул полы пиджака. На поясе в свете люстры блеснул металл наручников. Осознание, видимо, слишком ярко заиграло на моём лице, ведь прежде чем я смог даже пискнуть руки уже были зафиксированы на батарее. Хорошо, что на улице было тепло, иначе бы я весь процесс думал только о том, как не получить ожог. — Генри, какого хрена?       До этого мы не практиковали связывание. Не сказать, что мне не нравится это. Просто не привык быть беспомощным перед кем-то. Нет, не так. Ещё не был готов отдать себя в чьи-то руки полностью, без возможности сопротивления. Я доверял Генри, знал, что он не причинит мне реального вреда. Он мог заставлять меня чувствовать боль, но никогда страдания. Но я всё равно не мог.       Холодный металл впивался в мои запястья, пока я пытался вытащить кисть. — Ты чего, мать твою, удумал?       Я взглянул на его лицо. Ухмылка и прищур. Он играл нечестно и начал лидировать. Дернул рукой вниз, и наручники неожиданно для меня впились в кожу с такой силой, что я тихо промычал, на секунду зажмурившись. — Вы так рвётесь на свободу, мистер Линч, — он встал с кровати, достал из внутреннего кармана пиджака ключ от наручников и показательно положил его на прикроватную тумбу рядом со мной. Так, чтобы я видел его, но не смог достать, — я думал вам нравится, когда я лишаю вас свободы движений.       Нравилось. Ох, он не представлял, как сильно нравилось. Но раньше он делал это по-другому. Вдавливал в кровать своим телом так, что я не мог пошевелиться и лишь выгибался под ним или перехватывал мои руки в свою одну, большую и тяжелую, отчего я не мог двигать ими. Но он никогда не использовал верёвку, что уж говорить о наручниках. Но судя по тому, как безмятежно он смотрит за моими попытками выбраться он прекрасно понимал — в них не было реальной паники, лишь тень страха неизвестности.       Он прошёл до стола и снял с зарядки камеру, зажимая кнопку. Загорелся красный диод — он включил запись. — Вы, должно быть, соскучились по съёмке, мистер Линч? — он поднял камеру на уровне своих глаз, снимая меня.       От этого действия я опешил, замер, глупо смотря в объектив. — Ты… Ты чего делаешь? — я, насколько позволяло положение, наклонился вперёд, — положи камеру на место! — Как вам будет угодно.       Он действительно положил камеру на край стола, вот только не прекратил запись. За столько лет работы оператором, я прекрасно выучил, как и что она снимает. И видя, как Генри подошёл к краю кровати, специально медленно снимая с плеч пиджак, элегантным движением откидывая его на кресло на колесиках, я понял — он специально поставил её так, чтобы в кадре было видно и меня — застывшего оленя в свете фар — и его, показательно медленно снимающего каждый элемент одежды со своего тела. Он даже расстегнул пуговицы рубашки. Чёртовы пуговицы, он потратил на это добрых секунд десять, всё это время смотря на меня, а точнее на то, как я завороженно застыл, совсем забыв, что должен сопротивляться.       Он не оставил камеру на столе. В одном лишь нижнем белье он вновь вернулся за ней, останавливая съемку, но включив её уже будучи в кровати. Держа камеру правой, левой рукой он раздвинул мои ноги, устраиваясь меж ними. — Ты что… — я в растерянности уставился в объектив камеры, — весь процесс снимать собираешься?       Он убрал камеру от своего лица, ровно настолько, чтобы я смог разглядеть хитрую ухмылку на уж слишком довольном лице. — Именно это я и собираюсь сделать.       И не соврал. Он действительно ловил объективом всё: каждый вздох, стон, мольбу и закатывание глаз. Во время толчков наручники неумолимо впивались в запястья, так, что точно останутся следы, но Генри каким-то чудом держал камеру чётко — замечал это в те редкие моменты, когда мог отвлечься от наслаждения и сфокусировать свой взгляд на ней.       Это было не цельное видео. Он снимал короткие видео по несколько десятков секунд, иногда заставляя меня смотреть прямо в объектив, угрожая сбавить темп или сказать что-то, выбивая эти слова грубыми толчками.       Мне не понравился этот секс. Не потому что меня снимали на мою же камеру — это было скорее неловко — а потому что в этот раз у нас было меньше физического контакта. Конечно, моё тело уже было покрыто метками собственности: укусы и яркие засосы украшали моё худощавое тело, но в разы меньше, чем он оставлял обычно. Конечно, он ведь держал камеру, он не мог притянуть меня к себе и заставить двигаться самостоятельно, пока он посвящал всего себя изучению давно изученного тела.       Но я кончил. Конечно я кончил. Чтобы Генри не делал со мной, как бы не мучил в этой постели он всегда доводил меня до оргазма, такого, что первые секунды перед глазами плясали звёздочки, а тело обмякло, оставляя силы лишь на укутывание в одеяло и не желание двигаться до следующего утра. Обычно после этого меня любезно относили в ванну, где я быстро приводил себя в порядок, после чего мы засыпали вместе. Ну, как вместе — засыпали мы по разные стороны кровати, но я всегда просыпался на его груди.       Но сейчас был особый случай. Полностью завершив съемку, Генри отложил камеру на кровать, но не спешил освободить меня. Вместо этого он спокойно встал и не смотря в мою сторону прошёл к шкафу. — Чёрт, да ты серьёзно… — мой шепот был тихим и хриплым, каким он всегда бывал после секса с ним, — ну что ты делаешь там? — Я просто хочу переодеться, позволите?       И он серьёзно застыл возле открытого шкафа, повернувшись в мою сторону. Возбуждение начинало уходить, оставляя место для сладкой сонливости, отчего мне приходилось прикладывать усилия, чтобы держать глаза открытыми, а этот сукин сын действительно хочет, чтобы я дал ему разрешения. Конечно он издевался, я видел это по его хитрой кошачьей улыбке. Просто искал повод полюбоваться таким мной дольше. — Я прошу тебя, давай быстрее.       «Прошу» и «пожалуйста», незаметно для меня, стали появляться в моём лексиконе чаще, особенно когда я говорил с Генри. Я уже на автомате говорил эти слова, зная, что это приблизит меня к желаемому. Задумываясь об этом, я чувствовал себя натренированной собакой.       Довольный моим ответом, Генри достал из моего шкафа свою шелковую ночную рубашку и штаны, которые он уже давно в нескольких комплектах, оставил у меня. И пока он неторопливо одевался, я неловко поджав ноги, наблюдал за ним, ожидая, когда мне наконец вернут контроль над телом.       И вот он наконец взял с тумбы ключ, освобождая меня. Но вместо того, чтобы встать и направиться в ванную или попросить отнести меня, я сел на край кровати, хватая в руки камеру, боясь, что её отберут. Я намеревался удалить всё, что он наснимал и Генри это понял: пока я заходил в библиотеку, он улёгся за моей спиной, подперев голову рукой, с довольной ухмылкой наблюдая за тем, как с каждым новым стоном и мольбой с записи моё лицо краснеет всё сильнее. — Удалить, удалить… Это точно удалить.       Я даже не отсматривал материал, который Генри наснимал. Отчасти потому что было неловко смотреть на самого себя со стороны, отчасти потому что коротких видео было слишком много, чтобы я тратил последние силы на их просмотр. — Не будьте так строги, мистер Линч, — его тяжелая рука легла на мою. За монотонным нажатием кнопок я и не заметил, что он сменил позу и сейчас сидел в паре сантиметров от меня, из-за плеча смотря в дисплей, — разве вы не хотите ничего оставить на память?       Я посмотрел на видео, которое Генри спас от удаления. Самое начало — Лэмптон стоит передо мной и медленно раздевается, пока я, изредка вспоминая что мне вообще-то нынешнее положение не нравится, пытаюсь выбраться.       Ладно, этот момент действительно можно оставить.