То, что они называют милостью

      Теплое саке плещется в сакадзуке. Плоская чаша, почти не имеющая объема для достаточного количества жидкости, опасно накреняется в тонких пальцах, грозясь выплеснуть содержимое. Держащая ее рука ловит баланс, не давая вылиться на роскошное кимоно и подносит ко рту, выпивая все в один глоток. Лисьи уши прижимаются к голове, а глаза закрываются в приступе удовольствия. Не так бы стоило пить из ритуальной чаши. Она предназначена для закрепления договоров, клятв или признаний, но не для желания напиться. Хитрые глаза с ноткой азартного блеска смотрят прямо на своего компаньона, наслаждаясь картиной. Пушистый хвост подергивается, давая понять о хорошем настроении.       — Пей, чего ты как в воду опущенный, — пристальный взгляд зеленых глаз устремляется на собеседника.       — Пью, не переживай, — спокойно отвечает тот, аккуратно держа чашу обеими руками и делая небольшой глоток.       Сдержанный, кажущийся абсолютно беспристрастным, молодой человек ставит чашу прямо на облако. Она не падает, а лишь немного проваливается в пушистую материю. Он громко выдыхает, опуская взгляд вниз. Шелк белоснежного кимоно колышется, на мгновение открывая темно-фиолетовый подклад воротника. Журавли на ткани готовы сорваться с рукавов, когда рука плавным жестом указывает вниз. Рога на его лбу мерцают нежно-зеленым светом, а в глазах плещется тоска.       — Смертные снова за свое, — машет он головой, как будто стараясь отбросить наваждение.       — Такова их суть, — пожимает плечами парень с лисьими ушами. — Смотри и наслаждайся, — наливает он следующую порцию саке в свою чашу.       — Честно, это шоу мне уже надоело, — глядит он прямо в глаза напротив. — Они не понимают саму суть.       — Ты же знаешь, что не объяснишь им это, — опрокидывает чашу себе в рот лис. — А если вдруг тебе придет в голову спуститься к ним ради просвещения… Ты уже знаешь, чем это кончится.       — Да, ты прав. Давай же посмотрим, что будет в этот раз, — откидывается парень на облака и допивает саке в своем сакадзуке.       В деревне явно что-то происходит. Люди суетятся, бегают от одного дома к другому, собирая то ли продукты, то ли самих людей. Сегодня большой день. Такое важное событие бывает только раз в год. Сегодня приносят жертву кирину и обращают к нему свои молитвы. Вся деревня участвует в данном мероприятии. Что может быть приятнее, чем возможность обратить свои молитвы непосредственно к божеству.       Все знают легенду о кирине. Он является только там, где правитель не пролил крови, где он милостив и добросердечен. Поступь его легка, как весенний ветер. Даже трава не приминается под его шагами, а цветы открываются, как с приходом весны. Говорят, что если кирин проткнет человека своим рогом, он не умрет, но познает, каков он есть на самом деле. Истина его второе имя. Он не причиняет вреда ничему живому, а живое принимает его как повелителя. Величественное и могущественное создание, способное влиять на судьбу. Почти никто не видел его своими глазами, но все слепо надеются на его милость. Стараются завоевать ее разными способами.       Старейшина этой деревни считается провидцем. Много лет назад он предсказал, что кирин явится им и принесет с собой добрые знамения. Но для этого они должны почитать его. Не гневать, а наоборот задобрять. Жертвами. Человеческими. Ведь что лучше покажет великому духу преданность людей, чем желание пожертвовать своим близким. Отрывая от сердца самое дорогое, родственники жертвы смиренно смотрели на ритуал, надеясь на лучшее будущее. А жертва добровольно шагала к алтарю. Здесь было честью быть выбранным для жертвоприношения чистейшему и справедливейшему из божеств. Ведь все знали, что кирин не сможет оставить людей без защиты и благословения.       — Зачем они это делают? — каждый раз удивляется молодой человек. Он поправляет свои длинные черные волосы, заправляя за нефритовые рога, и все равно смотрит на разворачивающуюся внизу сцену. Он видел ее уже сотни раз. Ритуал не меняется. Только каждый раз все скучнее это видеть. Те же люди, те же слова. Все также тошно. В каждой деревне все одно и то же. Повторяющиеся молитвы и жертвенный плач крестьян, которых потеря очередного человека не сильно то и волнует.       — Думают, что тебе нравится. Путают тебя с Рюджином. Что взять с этих букашек? — хмыкает собеседник. — Великий кирин точно хочет жертв, — улыбается он. Лисьи уши наставлены как локаторы, улавливая слова молитв. — Если бы они только знали…       — Могли бы приносить жертвы тебе. Кицунэ не может не оценить такой преданности, — дотрагивается до плеча парня кирин и смотрит ярко-голубыми глазами прямо в лицо напротив. Плотная черная ткань кимоно ощущается преградой на пути к огненному сердцу. Красные листья клена, летящие навстречу журавлям на рукавах, совершенно открыто отрекаются от человеческих установок. Неуместно носить клен летом? Отлично, ничего другого не надену. Статус обязывает к шелку и светлым оттенкам? Хорошо, поставлю зацепку на каждом лоскутке тонкой ткани. Неугомонное создание.       — О, если бы эти жертвы предназначались мне, — блаженно закатывает глаза лис, — никто бы из них не выжил, Хенджин. Ненавижу богохульников.       — Я знаю, — вздыхает кирин. Хенджин снова наполняет чаши саке. Сегодня они договорились провести день вместе и посмотреть на жалкие попытки людей завоевать их расположение. Алкоголь расслабляет и развязывает язык.       — На севере вообще думают, что я кровожадное божество, — смеется Хенджин. — Из-за тебя, между прочим. Вместо того, чтобы жить мирно они избирают путь насилия. Честно, Минхо, мне это надоело. Я даже не смотрю туда.       — Знаю. Зато туда смотрю я. Знаешь, как забавно являться людям? — улыбается кицунэ. — Тебе это не так весело: у вас с ними все серьезно, по-деловому. Как хорошо, что я не символ справедливости. Плохо, что нас много.       — Плохо, что большая часть твоих собратьев ошивается на земле. Теряете свое божественное положение, — кирин снова опускает свой взгляд вниз.       Жертва, молодая девушка, уже лежит на алтаре. Здесь алтарем называется гора камней, сверху присыпанная костями предыдущих подношений кирину. Кинжал, украшенный жемчугом, застыл в руке старейшины. Он что-то шептал девушке, то ли успокаивая, то ли придавая отваги. Она опустила сложенные до этого на груди руки вдоль тела и открыла глаза, смотря в небо, как будто пыталась посмотреть на самого кирина. Стража порядка. Добродетель в чистом виде. Она не закрыла глаз, когда клинок вонзился в ее горло. Что придавало людям таких сил перед смертью? Искренняя вера или желание угодить? Кровь текла из рассеченного горла, окропляя камни, с которых молодой мальчик, прислужник старейшины, собирал капли в деревянную чашу. Эту чашу потом оставят на алтаре в напоминание или в качестве доказательства: вдруг кирин не видел.       — Да, ничего нового, — потягивается Минхо и допивает очередную порцию рисового вина. — Может ты им намекни как-то, что не совсем то.       — Они ведь знают легенды. Не знаю, почему пренебрегают, — отворачивается дух, вдыхая полные легкие воздуха и медленно выдыхая, прикрывает рот рукой. Дрожит.       — Трактуют на свой лад. Ничего удивительного, мое чистое создание, — протягивает руку лис и касается щеки кирина. — Пока я с тобой они будут думать, что ты беспощадный носитель судьбы. Никак не невинное скопление света, обретшее форму. Что бы я делал без тебя?       — Умер, — спокойно констатирует Хенджин.       — Верно, — прикусывает изнутри щеку кицунэ. — И все-таки я рад, что так сложилось. Иначе как бы я смог прикасаться к божественному без зазрения совести? — потирает он большим пальцем шелковую кожу лица кирина, а потом резко оставляет короткий поцелуй в уголке его губ.       — Минхо, перестань, мне вообще-то жертву сейчас приносят, — хихикает Хенджин. — Я должен быть серьезным духом, а не отвлекаться на тебя.       — Милый, ты выпил уже столько саке, что даже из уважения не будешь слушать их причитания. Просто перестань сопротивляться. Ты видел это уже сотни, если не тысячи раз.       — Тебя я тоже видел сотни раз, — кривит губы кирин, — но это же не мешает мне на тебя смотреть.       — Резонно, — мычит Минхо. Проглатывает еще саке и опускает руку от мраморного лица. Взгляд тоже опускается вниз и на некоторое время на небесах застывает уютная тишина. — Я отлучусь ненадолго.       — Нет, — голос Хенджина тверд и не терпит возражений.       — Что «нет»?       — Никуда ты не пойдешь. И так слишком много времени проводишь на земле.       — Кто сказал, что я на землю иду?       — А куда?       — Родственников навестить.       Кирин разражается громким смехом. Таким звенящим в пустоте неба, отражающимся только от облаков, разносящимся далеко от них.       — Мог бы и получше отмазку придумать, — все еще не может успокоиться Хенджин.       — Я серьезно, — сводит брови к переносице Минхо. — Я понимаю, что у киринов родителей нет, но у кицунэ есть. Иногда надо с ними видеться.       — Лисенок, если бы я не знал тебя уже пару сотен лет, то может бы и поверил, — прячет улыбку в рукаве кимоно кирин. — Даю еще один шанс. Придумай другую причину.       — Нет другой причины.       — Врешь.       — Да, — лис вздыхает и на концах его ушей загораются маленькие огоньки. — Тебе не понравится.       — Я знаю.       — Охотятся на малышню.       — Снова? Сейчас?       — Да. Неугомонные тараканы никак не прекратят, — взгляд зеленых глаз бегает по лицу такого спокойного кирина. Минхо знает, что ему не нравится. Его просто коробит от мысли об охоте. Но выбора нет. — Ты же знаешь, что тебе не обязательно смотреть.       — Это из-за меня, — отрезает Хенджин.       — Нет. Это из-за их глупости. Если низменные создания не способны понять и принять суть божественного, им не место на святой земле, — шипит лис.       — Я не могу не наблюдать за тобой.       — Знаю, поэтому каждый раз тебе это говорю.       — Разберись быстро и возвращайся, — шепчет кирин. Его рога сверкают ярким нефритовым светом, а в голубых глазах буйствует ураган. Злится.       — Всегда, — отвечает лис. Легко касается волос Хенджина, пропускает их между пальцами, смотрит прямо в лицо. Глаза — зеркало души. Он видит в них свое отражение. Лицо, покрытое налетом кровожадного азарта. Того самого, так ненавистного Хенджину. Кирин — чистое существо. Любое насилие отражается на его состоянии. Морально плохо всем, а вот физически выворачивает только его. Минхо знает, что он будет наблюдать, следить за ним. Будет стараться привыкнуть, сдержать порывы отвернуться и выплюнуть все наружу. Будет ругать себя за слабость. Но против природы не попрешь. Не в его силах причинять боль. Дух из чистейшего воздуха не способен сломать даже травинку, что уж говорить о смертных. — Я всегда буду возвращаться к тебе, — выдыхает Минхо, приникая губами к губам парня. Поцелуй, короткий, будто прощание, совершенно не нравится Хенджину. Он не дает Минхо отстраниться, притягивает его ближе к себе, беззвучно говоря, что никуда он от него не денется. — Я знаю, милый, если я не вернусь, потому что умру, ты меня воскресишь, а потом убьешь сам, несмотря на твое отвращение к насилию. И неумение воскрешать, — смеется кицунэ и снова целует своего ненаглядного.       — Только попробуй сдохнуть, — шипит Хенджин, — я тебе лично сердце вырву, дорогой, — улыбается он такой обворожительной улыбкой, что Минхо уже и не хочет никуда уходить. Как жаль, что кирин не способен на убийство. Так было бы намного веселее.       — Все, не скучай. Посмотри на что-то интересное пока. Где-нибудь точно будет театр, — машет рукой Минхо, спрыгивая с облака. Небо так привычно принимает его, как будто он здесь родился. В полете превратившись в лису, что бы было удобнее приземлиться, он напоследок тявкает Хенджину и исчезает в слое облаков.       — Мой театр — это ты, — почти беззвучно произносит кирин и тяжело вздыхает, оставаясь лишь наблюдателем в сцене, поставленной специально для него.       Люди никогда не понимали сути божественного. Они воспринимают духов и богов, как что-то, стоящее на вершине иерархии, при этом совершенно не утруждаясь узнать о них. Они судят по себе. Верхушка человеческого общества алчна, жестока и абсолютно отказавшаяся от веры. Они думают, что боги хотят того же, что и люди. Ложь. Богам не известно понятие тщеславия и жадности. Они всегда готовы помочь нуждающимся или хотя бы выслушать молитву.       Хенджин укладывается на живот, утопая в мягкости облака. Минхо прав, можно и посмотреть представление в перерывах отвлекаясь на его собственное шоу. Театр Но. Идеально. Спокойно. Медленно. Можно расслабиться. Кирин быстро выискивает выступление в открытом летнем театре и старается вникнуть в суть происходящего.       Путник, идущий не первые сутки, останавливается в руинах заброшенного храма. Он ищет отдыха и умиротворения. В тишине храма это кажется возможным. Маска на лице актера спокойна, смотрит пустым взглядом на зрителей. Рядом с путником появляется вторая фигура. Старый монах приветствует уставшего человека и продолжает смотреть на него. Путник, узнавая в нем легендарного мудреца, начинает задавать вопросы. Монах в ответ только ведет головой, и его маска преображается. Она ухмыляется. Человек задает другой вопрос, на что монах поднимает голову еще выше, и маска уже откровенно улыбается. Он не отвечает на вопросы, только поднятые уголки губ дают понять, что он слушает. С третьим вопросом путник начинает злиться, ведь он желает познать истину, а старик только смеется над ним. Маска опускает деревянный взгляд в пол и на лице отображается гнев, взгляд из-под бровей направлен прямо на старца. Теперь молчат уже оба, но ощущение, что в этой тихой битве победитель давно предопределен. Монах лишь вздыхает и растворяется в воздухе, как будто его и не было. Звук флейты и тихий удар в барабан сопровождают его исчезновение, в то время как маска путника вдруг опечалилась. Расстроенный странник отправляется спать, но ночью просыпается от чувства чужого взгляда. Он оглядывается и натыкается на гигантский глаз, наблюдающий за ним. Ужас отражается на деревянном лице. Актер уже в другой маске смотрит прямо в душу зрителей. Кирин.       — Ты хотел знать истину, странник, — обращается к нему дух, — но истина не дается тому, чье сердце неспокойно. Она тяжелее, чем тебе кажется, — с этими словами кирин поднял лицо к небу, вглядываясь в высоту, как будто стараясь увидеть, что происходит там наверху. Этот взгляд чувствовался даже через маску. Он кричал: «Справедливейший, я знаю, что ты смотришь. Это представление для тебя». Хенджин отвернулся от театра, оставшегося далеко на земле. Странное ощущение разлилось по телу. Слишком много внимания за один день.       Минхо приземляется на все четыре лапы на землю. Хвосты сильно перевешивают голову, доставляя дискомфорт задним лапам. Восемь хвостов не очень легко носить за собой. Кто бы поверил, что чем сильнее кицунэ, тем тяжелее с этим возиться. Черный мех блестит, отражая свет луны. На небесах всегда светло, поэтому каждый раз, отправляясь на землю, ёкаи гадают, какое время дня их ждет. Благо лисье тело адаптировано к темноте, а черная шерсть помогает скрыть передвижения кицунэ.       Минхо направился к деревне, возле которой приземлился. Оттуда уже слышались крики о помощи и истеричные рыдания. Значит их как минимум больше, чем два. Совершенно не думая о чем-то стороннем, он бросился к ближайшему дому. Надо хотя бы разведать обстановку. На ушах играли огоньки пламени, хвосты дергались, но сам он был спокоен. Хенджин смотрит — нельзя разогнаться. Продвигаясь ближе к центру поселения, он оглядывался по сторонам, стараясь выхватить взглядом хоть кого-то из своих. Огни занимались у края деревни. Явно огонь кицунэ. Перед мордой Минхо проскочило белое пушистое тело. Он ринулся за ним. Жемчужно-белый лис остановился за одним из домов. Его черный нос и лапы сливались с темнотой ночи. Он приветственно тявкнул, увидев Минхо и махнул хвостами на восточную сторону, где, судя по всему, происходили главные действия спектакля. Оба побежали туда. Остановившись за одним из домов, присматривались. Люди, вооруженные вилами, лопатами и другими хозяйственными инструментами, скучковались в пространстве между домов, образуя круг. Минхо заметил еще двух лис, медленно наступавших на крестьян. Рыжего он знал, серую видел впервые. Не важно. Теперь их четверо, и они легко расправятся со сбродом, возомнившим себя сильным. Люди не прекращали попытки обороняться. Тыкали вилами в отскакивающих лис и были уверены в своем превосходстве. Ведь их больше.       — Пошли вон, демоны! — кричит мужик в толпе, замахиваясь вилами. — Уничтожим всех!       Минхо рыкнул, ему не хотелось провести здесь всю ночь. Его ждут. Быстро закончить и свалить. Огоньки на кончиках ушей окрасились черным. Он бросился вперед на толпу, намереваясь сжечь всех разом. Лисий огонь, конечно, сильный аргумент в битве, но и кицунэ не бессмертны. Люди, трясущиеся от страха, яростно сопротивляются. Их желание забрать с собой на тот свет как можно больше душ граничит с безумием. Самые активные мужчины машут вилами, отгоняя лис подальше от их толпы. Ёкаи приближаются с разных сторон, то поджигая ближайшего человека, то отскакивая от острой косы. Сокол пронесся над лисами, врезаясь прямо в толпу людей, вцепляясь когтями в лицо одного из крестьян, целясь в глаза. Нескольких секунд хватит для очередной атаки огнем. Сокол тем временем растаял в воздухе. Только полупрозрачные искры остались мерцать в темноте. Красиво. Минхо, поглощенный боем, отвлекся, не успел увернуться от очередного взмаха вилами. Боль прожгла под ребрами. Хорошо, что на черной шерсти не видно крови. Хенджин будет ругаться. Он больше не сдерживался, не думал, снова совершая одну и ту же ошибку. Испепелил всех смертных на десятки метров вокруг себя. Белый лис старался помочь, задержать, посылая иллюзии, но Минхо было не удержать. Кто сравнится с кицунэ с восемью хвостами. Все они лишь помеха. Кто из них получил восьмой хвост? Никто. Так как они смеют его сдерживать? Черный лис распалялся все больше, норовя сравнять всю деревню с усыпанной пеплом землей, вместе со своими сородичами в том числе. Хенджин смотрит. Лисий огонь только набирает силу, вытесняет холодный разум, оставляет лишь боль и не покидающее чувство вины. Смотри, святейший, с кем ты связался. Смотри же, что мы сотворили. Что ты заставил нас сделать. Твой ручной лисенок снова сорвался. Что же ты за хозяин такой? Даже за одной демонической тварью уследить не можешь. Даешь слишком много свободы. А если укусит твою же руку? Веришь, что не укусит. Дикие животные непредсказуемы, справедливейший. Больно тебе? Плохо? Пусть так. Может научишься держать своего питомца на цепи.       Жемчужный лис резко влетает в Минхо, сбивая с лап и заставляя потерять концентрацию. Кицунэ падает на землю, прижатый лисьим телом, пытается снова встать, но противник был быстрее, принимая человеческую форму. Тяжелое тело навалилось всем весом на Минхо, не успевшего превратиться. Проиграл. Миловидный блондин прижимал черного лиса к земле, не давая ему пошевелиться. Когда почувствовал, что сопротивление прекратилось, послабил хватку. Минхо, выбираясь из-под навалившегося на него парня, громко тявкал, превращаясь в человека. Как только он встал на две ноги, собираясь рассказать все, что он думает, ему в челюсть прилетел мощный удар. Голова откинулась в сторону, парень сразу сплюнул кровь — прикусил губу изнутри. Чертов белобрысый кретин.       — Феликс, какого дьявола? — сглатывает остатки кровавой слюны Минхо.       — Чтобы успокоился, — абсолютно спокойно отвечает молодой парень с белоснежными волосами. Не удивительно, что его лиса тоже жемчужная. — Не первый день с тобой знаком.       — Лисенок показывает зубки? — шипит Минхо, корчась от боли в боку. — Сейчас я тебе покажу как…       — Тихо, Минхо, Хенджин услышит, — ухмыляется блондин и прикладывает указательный палец к губам, намекая на то, чтобы выросший на земле лис не выражался, раз уж водит связь с кирином. — Веди себя прилично.       Минхо остается только прикусить язык, чтобы не сказать Феликсу все, что хочется. Такой молодой, а уже такой противный. Еще пятый хвост не отрастил, а уже ему по лицу бьет. Наглости хоть отбавляй.       — Сколько? — опускается Минхо на землю, сгибаясь пополам.       — Двое, — тихо отвечает рыжий, уже превратившийся в человека. — Ублюдки вытащили прямо из норы.       — Тише, Йена, Хенджин слышит, — хмыкает Минхо и злобно зыркает на Феликса. — Есть в окрестностях еще кто-то?       — Не должно быть. Да и после твоего выступления тут бояться нечего.       — Без разницы. Заслужили.       — Согласна, — подала голос девушка-лиса. Минхо ее не знал, да и не горел желанием знакомиться. Лишь кивнул в знак то ли приветствия, то ли одобрения.       — Не думал попробовать объяснить тараканам, что кицунэ сами по себе не опасны? — спрашивает Феликс, растянувшись на земле. Стычка получилась выматывающей. Хотелось просто закрыть глаза и, возможно, больше никогда не открывать.       — Как я им это объясню? — возмущается Минхо. — Каждому лично продемонстрирую? Вот, смотри, крестьянин, я всего лишь безобидный служитель Инари, я не приношу зла в твой дом. Так? — театрально машет руками он, стараясь спрятать за этим концертом раздражение.       — Ну, не знаю… — тянет Ликс, прижимая уши к голове. — Как-то же ты смог одной ситуацией им доказать, что нас стоит истребить, — резкий взгляд прищуренных глаз направлен прямо на собеседника. Хвосты дергаются из стороны в сторону, активно подметая землю.       — Феликс, притормози, — привлекает внимание Йенни, злобно сверкая янтарными глазами.       — Я, по-твоему, не прав?       — Ты прекрасно знаешь, что там произошло, — рычит Минхо. — Зачем снова провоцируешь?       — Меня там не было, чтобы я «прекрасно знал». Все только с твоих слов, — пожимает плечами блондин.       — То есть мне надо было сдохнуть прямо там? — не выдерживает он, повышая голос. — Вместе с Хенджином? Что бы у нас даже надежды не осталось?       — Этого я не говорил, но можно было немного подумать, прежде чем спалить к дьяволу целое поселение. Столько лет прошло, а мы до сих пор разгребаем, — фыркает парень. — Хотя нельзя отрицать и то, что Хенджин не последний участник истории. Тоже мог бы мозг использовать прежде, чем к смертным идти.       — Ой, Ликс, вспомни себя двести лет назад, — потягивается серая лиса. — Ты еще только в планах был, а сидишь, умничаешь тут. Ведь и сам большую часть времени на земле проводишь.       — Я — кицунэ. Здесь мой дом, в конце концов. Не хочу я постоянно на границе висеть. У кирина ситуация немного другая.       — Он не спустился тогда просто так, — вздыхает Минхо. — Старейшина деревни молился ему всю свою жизнь. Настроил народ на нужный лад. Никакого насилия, никакого кровопролития. Даже уговорил своего самурая отменить смертную казнь. Он спустился, когда старейшина собирался оставить свой пост. Старик молил о истине. Лишь один вопрос хотел задать. И задал.       Пауза затянулась. Минхо вспоминал грациозную походку духа. Тонкие ноги, копыта, тихо ступающие по зеленеющей траве, чешую, отражающую лучи заходящего солнца. Она казалась такой яркой, ослепительно сияющей в свете угасающего дня. Хотелось зажмуриться. Ветвистые рога светились нефритом, а голубые глаза смотрели прямо перед собой, не замечая таких мелочей, как люди. Внимательный взгляд упал на молодого человека, сидящего связанным у стены ближайшего дома. На всех его пальцах были надеты железные наперстки, а на голове сидел колючий венец, крепко прижимающий уши. Кицунэ. Кирин отвел взгляд. Тошно.       — Старейшина, — голос божества разнесся по всей деревне. Он проникал в каждую клетку тела, заставлял слушать. — Подойди.       Из толпы вышел пожилой мужчина. Остановился прямо перед кирином и упал на колени, кланялся до земли, пытаясь показать все свое уважение.       — О, справедливейший, ты пришел ко мне, — бился он лбом о землю. — Доброта твоя и вправду не знает границ.       — Ты, смертный, заслужил мое присутствие. Ты старался изо всех сил. Но что я вижу здесь? Кицунэ?       — Да, чистейший, мы поймали наглеца. Увел из деревни двух женщин и, не обессудь, одного мужчину. Теперь не будет пакостить.       — Кицунэ созданы чтобы баловаться. Отпусти его. Такова их природа.       Голубые глаза отрываются от старейшины и глядят прямиком на нарушителя деревенского спокойствия. Красивый. Тот лишь ухмыляется, глядя в ответ. Ну же, блесни своей добротой, святейший. Красивый жест, чтобы произвести впечатление. Но как-никак действенный. Железо действительно сняли. Лис зашипел, ощущая, как к освобожденным ушам снова приливает кровь. Он зажмурился, шевеля ими, и помахивая хвостами. Три. Не хватит для серьезной магии, но достаточно для создания проблем. Совсем молодой еще — играется. Открывая глаза, он смотрел только на кирина, стоящего перед ним, а в них разливалась преданность, смешанная с ненавистью.       — Ты так желал познать истину. Так пришло время. Что интересует тебя?       — Не желаю я истины о мире этом или ином, — отрезал старейшина, — но лишь о мне самом. Разреши мне побыть эгоистом и просто узнать, прожил ли я эту жизнь правильно.       — Правильно или нет, это не имеет значения, если ты сгнил внутри. Встань, — приказал дух.       Как только старик поднялся с колен, кирин сделал пару резких шагов вперед и на глазах у всех поднял его на рога. Мужчина хватался руками за воздух, извивался, все сильнее опускаясь, хрипел, пока не затрясся и не затих.       — Монстр! — донеслось из толпы.       — Демон! — подхватил другой голос.       — Он убил старейшину!       Кирин стоял, подняв голову с неподвижным телом. Он не шевелился, смотрел на старейшину на его рогах, как будто разговаривал с ним, совершенно не замечая крестьян, столпившихся вокруг него. Металл кос и серпов заблестел в закатных красках. Когда лезвие было готово обрушиться на шею божества, рука, держащая его, резко разжалась, отпуская оружие. Ругаясь от боли, мужик пялился на свою обожженную ладонь. Легкая тень мелькнула у ног кирина. Скалясь и шипя, черный лис не давал людям подойти к духу, отвоевывая все больше пространства. Метался от одного крестьянина к другому, лишь лаял и кусал воздух. Он видел, как вздрогнул кирин, когда он обжег руку человека.       — Проклятый демон!       — Убьем сначала его.       Кицунэ метнулся в сторону от кирина. Пусть лучше гонятся за ним, чем ранят божество. Бесконечные крики, летящие объекты и песок в глазах. Небольшой камень попал в бедро. Лапа подкосилась, но получилось удержать равновесие. Оббежав всю деревню, но не отделавшись от погони, он вернулся к началу беды. Кирин так и стоял, как будто застыл уже навсегда. Неожиданная подсечка из-за угла дома погасила весь азарт в теле лиса. Он упал на землю, перекатившись несколько раз через себя, остановился только у ног духа. Мужик занес острую лопату над ним. Лис почти увернулся. Железо задело бок. Ярость окрасила глаза зверя красным. Привкус крови на собственном языке распалял желание расправиться с уродом.       — Сожги.       Одно слово, но сколько оно значило. Тело кицунэ как будто прошибло молнией. Физическое воплощение закатного неба собралось где-то в легких. Оно давило, не давало дышать. Теплый ветер прошелся по шерсти на спине, принося запах гортензий и ощущение смерти. Голос божества был одновременно внутри и снаружи. Он слышал его ушами и чувствовал внутренностями. Приказ. Не просьба, не указание. В голове билось о черепную коробку одно слово. Сожги, сожги, сожги.       Лис не ждал. Черный огонь разошелся по всей деревне. Прелесть лисьего огня в том, что сжигает моментально, не оставляя ничего, кроме пепла. Только прикажи и от поселения не останется даже памяти. Буквально через минуту на месте домов стояли черные фундаменты, а на улицах виднелись обугленные останки. Нет нужды повторять дважды, когда половину мозга заполонили мысли о мести. Казалось, что лис взорвался — настолько сильная огненная волна прошла сквозь строения. Он упал у копыт божества тяжело дыша, истекая кровью, но при этом чувствуя себя настолько легко, что не верил той картине, которую сам же и сотворил. Задаваться вопросом, почему кирин и старейшина не сгорели не было ни сил, ни желания, а вот почему он сам еще не умер его интересовало меньше всего. Растерять столько крови и потратить такое количество энергии. Странно.       Кирин опустился на землю рядом с черным тельцем. Опустил старейшину с рогов и склонился над пушистым зверем. Он не делал ничего, но лихорадочно бьющееся сердце успокаивалось, а кровь как будто текла медленнее. Тело наполнялось энергией, хоть и не своей. Оно все еще жило.       — Истина и вправду твое имя, — подал голос старик. Абсолютно живой и совершенно невредимый. — Я понял, что делал всю жизнь, святейший. И все зря. Я думал, что наставлю их на путь истинный, — тихо говорил он, оглядываясь. — Но мы с тобой ясно видим, что у меня это не вышло. Они не поняли, кто ты такой. И поплатились за это. Из-за меня. Прости меня, если сможешь. Я вижу, как тебе плохо сейчас. Столько смертей, — покачал он головой. — А ведь я думал, что смог донести им суть. Прости мне мою самонадеянность, великий, — слеза скатилась по щеке мужчины. Он оглядывался и оглядывался, стараясь найти хоть одного живого человека. — Прости мне твои страдания, — снова бился он лбом о землю. — Я понял, я все понял.       — Перестань, — поднял голову кирин. — Это не более чем препятствие на твоем пути познания.       — Да, ты прав, — выдохнул старик. — Но позволь и мне кое-что тебе сказать. Отныне ты будешь считаться жестоким божеством, хочешь ты того или нет. Слухи расползутся быстро. А кицунэ, — указал он на лежащего под защитой духа лиса, — станут считаться твоими приспешниками. И, поверь моим словам, ты их еще не раз вспомнишь, ничего хорошего из этого не выйдет. Этот лисенок будет защищать тебя и твою честь ценой своей жизни, а ты будешь страдать каждый раз, когда он будет это делать. Сегодняшнее происшествие покажет людям, насколько на самом деле опасны кицунэ, и вы оба об этом пожалеете. Может, с твоей стороны было бы милосерднее дать ему умереть. Но не мне об этом судить, святейший, — поднялся старейшина и поплелся в сторону сгоревшего дома, больше не оглянувшись на божество, лежащее в руинах его разрушенной деревни.       — Божественная чистота пахнет смертью, — Минхо уставился на горизонт, туда, где переставал гореть огонь, но начинало светать. — Так он сказал тогда.       — Если бы мы считали каждый труп, Энма задолжал бы нам целый ад, — выдает Йенни.       — И то правда.       Розовеющий рассвет укутал поля легким туманом, оставляя слова и души путаться в мелких каплях. Он сгладил яркие оттенки огня, успокоил едкий запах дыма. Высушил слезы на щеках выживших и скорбящих. Восход солнца забирал боль, отрывал от переполненного сердца вместе с воспоминаниями. Они неразлучны. Хочешь помнить — страдай. Он сжигал воспоминания, очищал разум, а с ними пропадала и ненависть, и вина, и привязанность. Протягивал руку, звал протянуть ее в ответ, избавиться от тяжести, не жертвовать собой ради других. А что если эти «другие» важнее всего на этом свете? Дороже богатств и статуса. Дороже собственной свободы. Рассвет предлагал присоединиться к нему, к его армии солнечных лучей. Стать таким же беззаботным и счастливым, как тысячи душ, нашедших покой в каждом дне, когда встает солнце. Стать кусочком света, потерять тревоги, потерять цель и надежду, и остаться с ним. Таким же безвольным лучиком, освещающим путь другим, но оставаясь совершенно слепым. Несвободным. Так какая тогда разница, кому служить? Если в этой жизни суждено остаться верным псом, то лучше самому выбрать, чья рука будет кормить и чья нога пнет под ребра.       Минхо свой выбор сделал тогда, больше двухсот лет назад, лежа в крови в ногах божества и встречая рассвет, как будто впервые. Впервые он был уверен в том, что не хочет потерять часть себя. Впервые воспоминание стало настолько важным, что стоило страданий. И каждый день с тех пор, с приходом нового дня, Минхо отказывается от сделки с рассветом. Остается тонуть в своей боли. В своей и Хенджина, существа, сотканного из чистого света. Он заберет ее всю и снова останется у его ног, глядя на очередной разгорающийся рассвет.