Оставь себе

«По воле Бога любви и надежды ненастоящей…» В надежде нет ничего настоящего, Саске. Надежда – это болезнь. Я понял это в тринадцать, когда кровь нашего клана, кровь наших близких, кровь наших родителей ещё не успела остыть на моих руках, а твои крики лишь эхом раздавались в моей голове. Однако моя любовь, Саске… она настоящая. В отличии от надежды. «И давности срок не считается…» Я уверен, для тебя та роковая ночь длится вечно, Саске. И для меня тоже. Я смотрю на тебя снизу вверх. Ты стоишь, тяжело дыша, сжимая в кулаке чидори. Твои глаза всё ещё красные, то ли от шарингана, то ли от той ненависти, что я усердно взращивал в тебе. Однако глубоко-глубоко в твоём взгляде я замечаю страх. Страх, что ты получил то, чего столько лет желал, и, возможно, это оказалось не совсем тем, что ты себе представлял. «Эту боль ты, поди, в себе копишь, чтобы злобой кидаться…» Ты копил злобу так долго, Саске. На протяжении нескольких лет ты растил её в темноте своей души, как ядовитый цветок. Думал ли ты, что когда этот цветок расцветёт, ты наконец станешь свободным? Но теперь вместо свободы – пустота. Я хочу сказать тебе: «Не бойся, Саске. Это пройдёт». Но у меня больше нет голоса, лишь губы шевелятся беззвучно, и ты читаешь по ним. Ведь ты всегда умел понимать меня без слов. Ты падаешь на колени рядом со мной. Твои руки трясутся. Ты тянешь их ко мне. Чего ты боишься? Ты всегда был таким. Даже в детстве, когда мы метали сюрикены вместе, ты держал их с особой осторожностью. – Итачи, – твой голос ломается. У боли много имён, и ты только что произнёс главное из них. Я смотрю на тебя и чувствую, как моё сердце бьётся медленней. Но медленнее, чем само сердце, умирает моё притворство и спадает моя маска. Столько лет я носил маску, столько лет я играл роль ужасного чудовища в твоих глазах, убийцы, предателя. В мои последние секунды, маска трескается. Я больше не могу. Я больше не хочу. «И в твоих руках моё сердце, оставь себе…» Ты наконец решаешься. Твои руки ложатся на мои плечи. Тёплые, живые, чуть дрожащие. Ты укладываешь мою голову на свои колени. И для меня наступает… Покой. Простой человеческий покой. Ты плачешь и зачем-то гладишь меня по волосам. Неуверенно, неуклюже, словно забыл, как это делается; может и правда забыл. Ты был ребёнком, когда меня у тебя отняли. Или тебя у меня. Ты попросту не умеешь быть нежным. «Навсегда, в теле чтоб задержаться на Земле, не оставь мне ни шанса…» Ты наклоняешься ниже. Твой лоб касается моего – слишком личный жест, противоположный моему привычному тычку в лоб. Твоё дыхание смешивается с моим – но моё уже слабое, прерывистое. Мы дышим одним воздухом. Может быть, впервые за столько лет. Может быть, в последний раз. – Останься, – шепчешь ты. И в этом слове столько отчаяния. Столько детской надежды. Я собираю последние свои силы. Моя рука поднимается весьма медленно и мучительно; хватается, слабо, но всё же хватается за твою. – Вот здесь, – я даже не слышу свой собственный голос; произношу эти слова, кладя твою руку на мою грудь, – моё сердце. Оно скоро перестанет биться. Оно теперь здесь, в твоей ладони. Я оставляю его тебе. Навсегда. Ты мотаешь головой. – Оставь себе, – выдыхаю я, — Если хочешь, оставь себе. Навсегда. Это последние слова. Дальше – тишина. Гнетущая тишина…