Наследство

Соня, жившая на севере, в Брианце, обычно уезжала в отпуск в горы Фриули, которые обожала. Многие её друзья с начальной школы всё ещё жили там, в той забытой деревушке, и она проводила свои зимние каникулы в снегу, в старом доме, где выросла и её мать, убаюкиваемая треском дров, горевших в камине перед диваном, с телевизором, всегда включённым на Rai 1, где голоса политиков с их обещаниями звучали как колыбельная. Но в последнее время мать настаивала на поездке на Сицилию, к бабушке и дедушке в Катанию, и хотя, надо признать, Соня, несомненно, любила бывать в том огромном, вневременном доме и слушать бесконечные брюзжания деда, вечно угрюмого и вечно разочарованного тем, куда катится мир, ей совсем не хотелось туда ехать; она, без сомнения, предпочла бы вернуться во Фриули, повидать друзей. Словом, эти рождественские каникулы не предвещали ничего хорошего. Сицилию она любила, но не зимой, когда невозможно ничего делать, кроме как сидеть дома с родственниками и изредка выходить гулять с кузинами. И лишь спустя несколько часов после приезда домой Соня поняла, как взрослые могут вести войну друг с другом из-за чего-то простого, материального, сочтенного морально бесполезным, но в чём каждый, более или менее, отчаянно нуждается: из-за наследства их деда. И тут всё стало интересным. -------------------------------------------------------------------------------------------------------------- Монца, Ломбардия, Италия. 22 декабря 1959 года. «Соня, поторопись, мы опоздаем! Следующий поезд через час, и мы пропустим тот, что идёт на Неаполь». Девочка сидела на корточках перед книжными полками, роясь в книгах, пластинках и разных безделушках в поисках чего-то очень конкретного. «Я здесь, мам, я только одну вещь возьму и сразу приду». Она фыркнула. Мать будила всех в четыре утра и вела свою обычную песню: «Если не поторопитесь, опоздаем на поезд», «Потом сама будешь объяснять бабушке, почему мы приедем послезавтра», «Давайте же, мы опаздываем», хотя поезд отправлялся в десять, а часы у шкафа показывали восемь. Обычно отца успокаивал мать, когда она тревожилась, а случалось это довольно часто, но сегодня он был просто слишком уставшим и едва мог говорить связно, потому что кот всю ночь шумел в коридоре, и, в отличие от матери, он был чутким ко сну. Её мать, Марция, была довольно нервной женщиной, вечно на взводе, вечно обеспокоенной, тогда как её муж был совершенно иным, очень спокойным, редко злился, и его трудно было вывести из себя. В то же время он не очень умел общаться и избегал многолюдных мест, даже в семейной обстановке. Соня снова принялась рыться среди книг, перебирая их одну за другой в поисках своей любимой пластинки, затерявшейся где-то в однородной массе на полках. Время пролетело быстро, и подумать только — ещё вчера казалось, что сейчас сентябрь. Она почти весь ноябрь провела, названивая и строча письма друзьям в Джемону, каждый раз имея дело с общей неразберихой: родители отвечали на телефон, прежде чем передать трубку детям, и приходилось объяснять примерно двадцати мальчишкам и девчонкам свои планы на приезд, что они могли бы, наверное, сходить вместе на деревенский праздник, может, на пикник у реки Тальяменто или прийти к ней домой перекусить и поиграть в снегу… Прошло много времени с тех пор, как она по-настоящему жила в том доме. Они переехали в Брианцу шесть лет назад, когда ей было всего девять, и с тех пор отношения с теми, кто когда-то был друзьями, часто складывались не так хорошо, как ей хотелось. Некоторые даже смотрели на неё с лёгким презрением, будто оттого, что она переехала в провинцию Милана, она сразу превратилась в одну из тех напыщенных городских девчонок, которых показывали в комиксах и мультфильмах. Несмотря на то, что сама она мало изменилась с тех времён — самое большее, благодаря учёбе в лучших школах, пусть и государственных, она продвинулась в науках и довольно хорошо приспособилась к обычному образу жизни тех, кто живёт между Брианцей и Бергамо. Все эти звонки туда-сюда — только для того, чтобы отменить всё меньше чем через неделю. Мать уже несколько месяцев настаивала на том, чтобы они поехали на Сицилию к бабушке и дедушке, потому что дед очень болен, а бабушка едва за ним успевает. И месяцами она пыталась уговорить Соню, по-хорошему, поехать, используя в качестве предлогов Джано, её маленького кузена, и тётю Констанцу, которая только что вернулась из Западной Германии — и как же надоедало постоянно разделять две Германии, но для молодых людей того времени это было почти естественно, а вот для поколений чуть постарше — уже сложно. И, кроме того, они были бы счастливы её видеть, и она могла бы проводить сколько угодно времени с Джано, учитывая, что они всего на год отличались по возрасту и прекрасно ладили, особенно с учётом не слишком женственного характера Сони, а ещё были Элио и Чикко, другие кузены, хоть и троюродные, и на несколько лет старше, которые приехали аж из Франции, с ними она бы поладила без всяких сомнений, но Соня не сдавалась, она не хотела ехать в Катанию, и дело уже было сделано — она уже позвонила друзьям в Джемону и всё им рассказала. И тогда мать взяла мстительный настрой: не только заставляла её чувствовать себя виноватой, но и действовала на нервы. Совпадение ли, но именно когда ей нужно было срочно позвонить друзьям, телефон вечно был занят или заклинивало — всё совпадение, конечно. Но окончательный вердикт вынес отец. За ужином, во время ссоры, мать повернулась к мужу, почти на грани истерики, и спросила напрямик: «Ну что, ты будешь принимать решение или нет? Не сиди же просто так! Мы едем в Катанию или в Джемону, ты, бездельник?» Он, не имея предпочтений, учитывая, что его родители и почти все братья и сёстры погибли во время войны, а последний оставшийся так и не смог прорваться за железный занавес, — чего он успел сделать раньше, до геополитической эскалации, — в приступе, который можно было бы назвать неучтивым, согласился с женой. Соня ответила тем, что не разговаривала с ним до конца ноября. Соня обычно была очень зрелым человеком и не держала зла, но в этот раз, увидев, как отец снова подчиняется желаниям матери, решила немного обидеться. Это было мимолётно, конечно, и недолго, но довольно раздражающе, учитывая, что в доме висело напряжение при каждой их встрече. Наконец, в начале января они нашли способ уладить ситуацию. Например, мать сама обзвонила всех и извинилась, а отец увеличил её карманные деньги с обычных 50 лир до 100 лир. Короче, они должны были ехать в Катанию, и теперь, когда оставалось всего два часа, это мучило её сильнее, чем когда-либо. Она услышала шаги отца — немного отличающиеся от материных, так как он был ранен на войне и слегка прихрамывал на правую ногу — в коридоре и рассеянно спросила: «Пап, ты не видел мою пластинку? Я уже 15 минут ищу и не знаю, куда она делась». Отец высунулся в дверь, озабоченно поглядывая. «Тольяни?» — спросил он тем сильным славянским акцентом, из-за которого люди часто подозрительно оглядывались — и кто бы их винил, с учётом всей той пропаганды, которой христианские демократы пичкают этих славных людей с 1920-х годов? «Да, ты видел её, чёрт возьми, если я её потеряю, мама мне новую не купит», — она с надеждой посмотрела на него. «Ты не оставляла иё в проигрывателе два дня назад?» До неё дошло. Ну конечно, оставила, она же всегда всё оставляет не на месте. «Ты так думашь? Ну да, ты же всегда прав». Она встала, отряхнула рубашку и направилась в гостиную, открыла проигрыватель — и вот она, пропавшая пластинка, прямо там, где она её оставила несколько дней назад. «Ишь, всё разбрасываешь, так везде пыль будет! А кто убирать будет? Твой отец? Он и посуду-то толком мыть не умеет», — она обернулась, раздражённая. Это, конечно же, была мать, которая визжала как гусыня. Она всегда так выглядела, когда нервничала. «Да ладно, не будь такой хмурой, он же старается, и то хорошо. Он не так уж плох. И разве не ты всегда говоришь, что он так вкусно готовит картофельный салат?» — спросила Соня, вытирая диск рукой и убирая его в коробку. «И конечно! Какой же русский не умеет готовить нормальный картофельный салат? И он вечно кладёт туда эту странную колбасу, а с тунцом было бы вкуснее», — сказала мать, упаковывая последние вещи. «А мне с колбасой больше нравится». Марция издала раздражённый звук. «Конечно, тебе больше нравится. Ты вся в отца, к сожалению, вкусовые рецепторы у тебя плохие! По крайней мере, 'ндую ты терпишь, а он давится ею, и как же неудобно потом говорить знакомым, что твой муж умеет варить только безвкусные супы». Соня посмотрела на неё, пытаясь понять, как та умудряется запихнуть столько одежды в этот относительно маленький чемодан. «Это неправда, не всё, что он готовит, безвкусно…» Женщина посмотрела на неё, приподняв бровь. «Да ну? И скажи мне, ты хоть раз видела, чтобы он клал в эти супы что-то кроме свёклы? Ну хоть какие-то специи? Душистые травы?» Девочка хотела ответить, но поняла, что ей нужно подумать, потому что вопрос был совсем не очевидным. «Ну, он кладёт чеснок…» Мать тут же перебила её: «Неважно, это как оливковое масло, его всё равно используют, как соль и перец». «…Иногда он добавляет лавровый лист… и… эм, дай минутку». Мать протянула ей тряпку, чтобы положить в сумку. «У тебя уйма времени, дорогая». Через несколько секунд вспомнилась одна специя, единственная, которую она когда-либо видела у него, честно говоря. «Паприка! Он ведь точно использует паприку!» Мать издала небольшой насмешливый смешок. «Да в Тольмеццо гуляш лучше готовят, чем он после года жизни в Венгрии! Господи, не то чтобы невкусно, но если бы можно было почувствовать что-то кроме паприки, было бы лучше, тебе не кажется?» Соня сдалась — какой смысл спорить? Когда мать была в плохом настроении, она старалась с ней не разговаривать. Она убирала пластинку в сумку, когда мать снова окликнула её: «Слушай, а ты не хочешь взять красивое платье? Подумать только, какие красивые подарила тебе синьора Маффеццоли на прошлое Феррагосто». «Мам, это летние вещи. Да, это Катания, но будет прохладно, и потом, мы у самого моря», — ответила девочка, застёгивая сумку и следя, чтобы пластинка не выпала. «И что? Накинешь шаль, хорошее тёплое пальто, может, шерстяные колготки, как тебе бабушка шила, и всё, не обязательно же всегда одеваться как работяга, даже твой отец так не делает!» Услышав, что она говорит о нём, он вошёл в гостиную с котом на плечах. «В чём дело?» «Можешь сказать своей дочери, чтобы она хоть раз одела нормальное платье? Вечно какие-то свитера, штаны и юбки слишком короткие…» Oн мягко перебил её: «Но иё же нравится, как я могу сказать нет? Это ведь никому не мешает». Она злобно посмотрела на него, выругалась, вздохнула и засунула последние носки в чемодан. «Ладно», — сказала она, взяла кота с плеч мужа и погладила его по голове. «Вопрос, а на кого мы оставим Patata?» — спросила Соня, вспомнив теперь, что кота с собой в поезд не возьмёшь. «Папа наконец-то уговорил того дядьку сверху, чтобы он приходил каждый день давать ему еду и воду. Конечно, наш Patata немного одинокий будет, но всего на пару недель, потом вернёмся домой к нему». Её отец издал невнятное бормотание: «Ево зовут картофель…» Марция перебила его: «Иди посмотри, кто это выговорит, кроме тебя, Акакий, ты идиот!» — вмешалась дочь. Дочь вмешалась: — Я могу выговорить. Марция парировала: — Потому что вся в отца, вот почему! Давайте, поторопитесь, а то мы тут действительно опоздаем на поезд. Она поставила Картошку на пол, напоследок приласкала его и встала, жалуясь на боль в спине, в то время как её муж пошёл выключать газ и свет. — Ты сообщил управдому, что нас не будет с 22-го по 7-е? — спросила она, надевая пальто, пока Соня обувалась, а муж открыл дверь. — Будь спокоины, — поправил его Соня терпеливо. — Ты неправильно сказал, правильно: «Будь спокоен, пап». Ты отдал ключи тому джентльмену сверху? Он, более осторожный в выборе слов, предпочёл ответить простым «да». — Отлично, тогда мы поехали.

***

Это Соня :D Я так рада наконец-то опубликовать это, пожалуйста, сообщите мне, если что-то не так, я всё ещё учу язык (✿◡‿◡)