Scarlet & Cobalt. Oversteer.

Трасса в Спа всегда была для Кавеха чем-то личным. Дождь, падающий на асфальт, блестит масляными разводами под прожекторами. «Красный бык» Аль-Хайтама на три позиции впереди, Кавех сосредотачивается на выхлопной трубе, которая размазывается перед глазами. Ему плевать на подкат резины, плевать на инженера, который орёт в ухо про температуру тормозов. Он видит только одну цель. Его. Аль-Хайтам ведёт машину так, будто родился внутри неё. Ни одного лишнего движения. Ни тени сомнения. Каждая апекс взята с калькуляторной точностью. Кавех ненавидит его за это. Ненавидит, как может ненавидеть только тот, кто сам каждую гонку выжигает себя до углей, а получает только второе место. Всегда второе. – Кавех, темп падает на третьем секторе, – голос инженера прорезается сквозь шум двигателя. – Береги задние левые. – Я знаю, как беречь, блядь, – рычит Кавех в шлем и выкручивает руль на три градуса больше, чем надо. Машина виляет, но он ловит её за секунду до этого, как она пойдёт в разнос. Аль-Хайтам уходит вперёд на повороте «Прут дель’Аква». Проходит по внешней траектории, бросает болид в скольжение, выходит сухим из воды. Кавех пробует ответить – закрывает дверь в следующем апексе, но Аль-Хайтам уже на полкорпуса впереди. Это не гонка. Это натуральная казнь. На тридцать седьмом круге случается то, что Кавех ждал и боялся одновременно. Аль-Хайтам допускает ошибку – начинает торможение на метр позже. Кавех видит этот шанс, бросает свою машину в щель, которая на секунду кажется реальной. Но Аль-Хайтам не был бы собой, если бы не захлопнул её, будто капкан. Их колёса касаются. Звук резины о резину – как укус. Кавех чувствует, как машину дёргает, слышит в ушах сухой треск. Кусок переднего антикрыла отлетает в сторону, а в зеркале он видит Аль-Хайтама, который даже не поморщился. Тот уже выравнивается, будто ничего не случилось. – Контакт, контакт, проверь машину! – инженер орёт уже по-настоящему. – Он меня выбил! – Кавех бьёт кулаком по рулю так, что перчатки хрустят. – Ты видел? Он специально закрыл! – Кавех, держи траекторию, до конца гонки… – Нахуй траекторию! Он финиширует четвёртым. Аль-Хайтам – первым. На подиуме тот будет стоять с этой своей тупой улыбкой, брызгать шампанским и делать вид, что всё по правилам. Кавех шваркается в боксах. Машину глушат, и наступает тишина, которую разрывает его собственное дыхание. Грудь ходит ходуном. В ушах всё ещё звенит от рева моторов. Он выдёргивает шлем, не расстёгивая ремни – чуть не сворачивает себе челюсть. Чёртов шлем, чёртовы перчатки, чёртов комбинезон. Кавех вылезает из кокпита, плюхает шлем на покрышку и замирает, уставившись на обломки переднего крыла. Инженер подходит, начинает что-то говорить про анализ инцидента, про стюардов, но Кавех слышит только гул в голове. – Сейчас не надо, – цедит он сквозь зубы. – Не надо мне сейчас говорить про стюардов. Инженер отступает. Все в команде знают: после такой гонки Кавеха лучше не трогать. Он пройдёт в моторхоум, разобьёт несколько стаканов, напьётся и завтра будет снова профи. Это цикл. Но сегодня что-то ломается внутри него окончательно.

***

Моторхоум красный, как его собственная злость. Кавех сдёргивает молнию комбинезона, стягивает его вместе с футболкой, бросает на пол. Треники надевать не хочет – ходит по узкому коридору в одних трусах и баллаклавой, намотанной на кулак. На столе стоит недопитая бутылка спортивного изотоника, он скидывает её на пол одним движением. Пластик трескается, жидкость течёт по ламинату, но Кавеху плевать. Он смотрит на своё отражение в телефоне – потный, красномордый, с кругами под глазами. Пальцы дрожат, когда он разблокирует экран. Соцсети уже кишат: «Ошибка Кавеха», «Неудачный манёвр», «Ахангар снова не смог». Он не Ахангар. Он никто. Кавех швыряет телефон в стену. Он садится на диван, утыкается лицом в ладони. Дышать не хватает воздуха. Грудную клетку сдавливает чугунной плитой – и это не сердце, это ненависть. К себе. К тому, что он всегда второй. Что его метод – «всё или ничего» – приносит только ничего. В дверь стучат. – Занято! – орёт Кавех, даже не поворачивая головы. Стук повторяется, настойчивее. Короткая серия – три раза. — Я сказал, занято, нахер! Дверь открывается. Аль-Хайтам стоит на пороге в тёмно-синей толстовке с капюшоном, трениках и кроссовках. Комбинезон уже снят, волосы влажные после душа. На лице – привычное выражение бесстрастного равнодушия. – Как ты прошёл охрану? – Кавех поднимает голову, красные глаза сужаются. – Сказал, что мы обсуждаем стратегию для следующей гонки. – Мы не обсуждаем нихуя. Вали отсюда. Аль-Хайтам закрывает за собой дверь. Остаётся стоять, прислонившись плечом к косяку. Руки скрещены на груди. Смотрит на разбитую бутылку, на комбинезон на полу, на Кавеха – полуголого, разбитого, готового взорваться. – Ты сам закрылся, – говорит Аль-Хайтам. – Я ведь проходил чисто. Кавех вскакивает с дивана так резко, что у него темнеет в глазах. – Чисто?! Ты въехал в меня на торможении! У меня антикрыло в щепки! – Ты попытался засунуть машину в щель, которой не существовало. Я был на апексе первым. – Да пошёл ты! – Кавех делает шаг вперёд, сжимая кулаки. – Ты всегда так делаешь. Давишь по максимуму, а когда кто-то пытается ответить – просто захлопываешь дверь. Ты грёбаный псих, а не пилот. Аль-Хайтам даже не моргает. – Но я выиграл гонку. И эти четыре слова бьют точнее любого удара. Кавех замахивается. Не понимает, что делает – просто хочет разбить это спокойное лицо, стереть с него эту уверенность, которая убивает его быстрее любого контакта на трассе. Аль-Хайтам перехватывает его кулак в воздухе. Пальцы сжимают запястье так, что кости хрустят. – Не начинай, Кавех. – Отпусти. – Ты успокоишься? Аль-Хайтам не отпускает. Он толкает Кавеха назад, к дивану, и тот с размаху падает на сиденье, растерянно моргая. Аль-Хайтам нависает сверху, блокируя любую попытку встать. Его лицо – в трёх сантиметрах. – Ты проиграл, – тихо говорит он. – В четвёртый раз подряд. И не потому, что я жёстко защищался. А потому что ты ломаешься после первого же контакта. Ты эмоциональный инвалид, Кавех. – Я тебя реально сейчас втащу если ты не закроешь свой ро... – И поэтому ты всегда будешь вторым. Потому что у тебя нет головы. Есть только сердце, которое ты каждый гонку вырываешь из груди сам. Кавех не выдерживает. Он вцепляется в воротник толстовки Аль-Хайтама, притягивает к себе и бьёт лбом в лоб. Звёзды летят из глаз – у обоих. Но Аль-Хайтам даже не шатается. Он коротко, зло усмехается, а потом хватает Кавеха за горло. Не душит – просто держит. Большим пальцем надавливает на пульсирующую артерию. – Ты сейчас сделаешь что-то, о чём пожалеешь, – выдыхает Аль-Хайтам прямо в губы. – Я уже жалею, что ты не сдох в том контакте. Аль-Хайтам целует его. Он вгрызается в рот Кавеха с такой силой, что у того трескается губа в том же месте, что и во время гонки, когда он прокусил её от напряжения. Металлический привкус разливается по языку мгновенно. Кавех сначала отвечает — кусает в ответ, тянет нижнюю губу Аль-Хайтама до боли, пока не чувствует, что и тот теперь во рту с кровью. Руками вцепляется в его плечи, сжимает так, будто хочет сломать ключицы. Но Аль-Хайтам не отстраняется. Наоборот – углубляет поцелуй, проталкивая язык в глотку, и Кавех почти давится, но не отталкивает. Рука Аль-Хайтама скользит с горла на грудь, пальцы находят сосок и сжимают его с резким, выкручивающим движением. Кавех шипит в губы, выгибается дугой, случайно прижимаясь пахом к чужому бедру. – Ох боже, – шепчет Аль-Хайтам, отрываясь на секунду. Губы блестят, размазанная кровь делает его похожим на вампира. – Завёлся с полутычка. Трахаться хочешь, а не драться? – А ты не хочешь? – выдыхает Кавех и тянет толстовку с него сам. – Заткнись и делай. Аль-Хайтам скидывает толстовку на пол. Следом летит футболка. Его торс Кавех видел сотни раз в боксах, в раздевалках, на подиумах – но никогда так близко. Широкие плечи, твёрдые мышцы пресса, тёмные соски, от которых хочется откусить. Кавех проводит пальцами по животу, царапает ногтями дорожку от пупка до пояса треников. – Раздевайся, – командует Аль-Хайтам, отталкивая его руки. – Давай сам. Кавех скалится, но повинуется. Стягивает трусы через бёдра, освобождая член, который уже стоит – плотно, болезненно, с влажной головкой. Он знает как это выглядит: самодовольный позор, на который Аль-Хайтам сейчас будет пялиться. И тот пялится. Не отводит глаз, пока Кавех стаскивает носки, оставаясь полностью голым на продавленном диване. – Лежи, – говорит Аль-Хайтам, расстёгивая свои треники. Кавех внутренне выть хочет от одного его вида, но вместо этого разводит ноги, демонстративно сгибая их в коленях. – Смазка? Аль-Хайтам достаёт из кармана треников маленький тюбик и бутылочку. Кладёт на подлокотник. – Ты серьёзно пришёл подготовленным? – Кавех кривится. – На всякий случай. – Это какой такой слу... Аль-Хайтам перебивает поцелуем – коротким, почти нежным, от которого Кавеха передёргивает ещё сильнее, чем от грубости. Потом Аль-Хайтам опускается на колени между его ног, щёлкает крышкой тюбика, выдавливает гель на пальцы. – Смотри на меня, Ахангар. Кавех смотрит. Как пальцы, блестящие от смазки, исчезают между его ягодиц. Как первый, указательный, толкается внутрь, медленно, по фалангу. Кавех закусывает губу, чтобы не застонать. Терпит. Второй палец присоединяется почти сразу, и это уже чувствуется – растяжение, жжение, которого не хватало весь день. – Ну же, расслабься. – говорит Аль-Хайтам, но это звучит не как просьба, а как насмешка. Кавех ненавидит, когда ему говорят расслабиться. Поэтому он специально напрягается сильнее, зажимая пальцы внутри себя. Аль-Хайтам шлепает его по бедру – звонко, больно, оставляя красный отпечаток. – Не веди себя как сука последняя, я этой хуйни на гонках насмотрелся. – А ты не будь таким редкостным мудаком. Аль-Хайтам раздвигает пальцы внутри, растягивая его в стороны, и Кавех наконец стонет – глухо, сквозь зубы. Потому что это ощущается так, будто его разрывают на куски, и почему-то это именно то, что ему нужно. Третий палец входит тяжелее, с нажимом. Кавех приподнимает бёдра, помогая, сам насаживаясь глубже. – С нетерпением ждёшь? – спрашивает Аль-Хайтам, двигая пальцами в размеренном, издевательском темпе. Когда Аль-Хайтам вынимает пальцы – медленно, с нарочитым трением о края – Кавех почти всхлипывает от потери. Его вход пульсирует пустотой. Член дыбится, касаясь головкой собственного живота. Аль-Хайтам наносит смазку на себя, проводит ладонью по стволу пару раз, глядя Кавеху в глаза. Потом нависает, упираясь ладонями по обе стороны от его головы. Коленями раздвигает бёдра Кавеха шире. – Если будет больно скажи, – бормочет он, и это настолько не в его стиле, что Кавех сначала не верит. – С каких пор тебя волнует, больно мне или нет? – С сегодняшних. Аль-Хайтам входит. Медленно. На полсантиметра. Останавливается. Ещё на сантиметр. Кавех впивается ногтями в его плечи, оставляя глубокие полумесяцы. Головка члена проталкивается внутрь, и это всё равно жжёт – несмотря на смазку, несмотря на растяжку. Кавех дышит максимально часто и сбивчиво, как после столкновения на трассе. – Всё? – шепчет Аль-Хайтам, замирая. Внутри него уже половина, но этого недостаточно. – Засунь уже полностью, – рычит Кавех, дёргая тазом. От собственного движения член проваливается глубже, и они оба заливаются в громком стоне. Вот теперь он внутри. До конца. До упора. Кавех чувствует каждый миллиметр: пульсацию, жар, то, как толстая вена трётся о его стенки. Это слишком. Слишком много. Слишком хорошо. Аль-Хайтам замирает на несколько секунд, давая привыкнуть. Смотрит сверху вниз. Кавех отводит взгляд, но Аль-Хайтам ловит его за подбородок, возвращает. – И как тебе? Надеюсь что не слишком хорошо. Первый толчок – короткий, пробный. Второй – длиннее, с выведением почти до головки и обратным погружением. Третий – с силой, от которой диван сдвигается на пару сантиметров. Кавех перестаёт сдерживаться. Стон вырывается из горла – громкий, разбитый, со всхлипом. Аль-Хайтам ускоряется, задавая жёсткий ритм. Каждый толчок заканчивается ударом таза о ягодицы, влажным шлепком, от которого по коже бегут мурашки. Кавех обхватывает ногами его поясницу, тянет ближе, впуская ещё глубже. – Сильнее, пожалуйста – выдыхает он. – Ты можешь сильнее, я знаю. Аль-Хайтам прижимает его бёдра к дивану, наваливаясь всем весом, и вбивается уже без зазора. Кавех почти складывается пополам – его колени упираются в собственные плечи. Это поза, в которой он чувствует каждый сантиметр члена внутри, каждый удар о простату. – Отлично сжимаешь, – бормочет Аль-Хайтам ему в шею, кусает ключицу, оставляя багровый след. – Специально? Чтобы кончил быстрее? – Завались, – Кавех вцепляется в его волосы, тянет за затылок, открывая шею для новых укусов. Пальцы скользят по влажной от пота коже. Аль-Хайтам меняет угол – подаётся чуть выше, и Кавеха простреливает от копчика до макушки. Он выгибается дугой, почти отрываясь от дивана, и блядски кончает – с диким, неприличным стоном, разбрызгивая сперму себе на грудь и живот. Белые полосы ложатся на ключицы, на сосок, стекают вниз по прессу. Его тело сжимается вокруг члена Аль-Хайтама несколько раз подряд – спазмы, которые сложно контролировать. Глаза закатываются, перед ними плывут разноцветные круги. Аль-Хайтам не заканчивается. Он продолжает двигаться – в расслабленном, податливом теле, которое уже ничего не сжимает специально. Толчки становятся длинными, скользящими. Кавех уже гиперчувствительный, каждое движение отдаётся электричеством в кончиках пальцев, но он терпит. Даже сам чуть подаётся бёдрами навстречу. – Ты… тормоз, – через силу говорит Кавех. – Сдавайся уже. – Нет, – коротко отвечает Аль-Хайтам и выходит. Кавех моргает, не понимая. Член Аль-Хайтама – твёрдый, налитой, с блестящей от смазки головкой, торчит перед его лицом. И Кавех понимает, что от него хотят. – Возьми у меня в рот. – Только через мой труп. – Твой труп только что кончил, так что давай. Кавех сжимает зубы. Аль-Хайтам ждёт и Кавех сдаётся. Открывает рот, проводит языком по головке – солёный вкус смазки и собственной крови, которая всё ещё на губах. Облизывает вену сбоку, заглатывает на пару сантиметров, двигает языком по стволу. Аль-Хайтам втягивает воздух сквозь зубы, зажимает Кавеха за затылок, но не толкается – даёт самому выбрать темп. Кавех сосёт отрывисто, не умело, с причмокиванием, иногда задевая зубами – специально, чтобы было больнее. Но Аль-Хайтаму, кажется, всё равно. Его дыхание сбивается, пальцы сжимаются на волосах. – Продолжай, – шепчет он. Кавех заглатывает глубже – почти до горла, давится, на глазах выступают слёзы, но он не останавливается. Смотрит снизу вверх. Аль-Хайтам замирает на секунду, а потом выходит изо рта, откидывается на спинку дивана, кончая себе на руку – быстро, почти болезненно. – Не хотел в рот? – спрашивает Кавех, вытирая губы тыльной стороной ладони. – Хотел смотреть, как ты это делаешь. Кавех сплёвывает остатки смазки на пол. Встаёт на подгибающихся ногах, идёт к столу, хватает бутылку воды, делает несколько глотков. Горло саднит. Аль-Хайтам одевается молча. Натягивает футболку, толстовку, треники. Кавех стоит у стола, голый, в белёсых разводах собственной спермы на груди, и смотрит в одну точку. – У тебя кровь на лопатке. – Ты даже не представляешь насколько мне похуй прямо сейчас. Аль-Хайтам подходит ближе, касается пальцами чужой спины – сухо, профессионально, как механик, проверяющий кузов. Кавех вздрагивает от прикосновения, но не отстраняется. Он идёт к двери, останавливается, поворачивается. – Следующая гонка через семь дней. Приходи в норму. Кавех хочет сказать что-то язвительное, но слова застревают в горле. Потому что Аль-Хайтам смотрит на него не как на соперника. А как на вещь, которую взял поносить и теперь возвращает на место. Дверь закрывается. Кавех стоит неподвижно минуту, другую. Потом идёт в ванную, садится на край душевого поддона. Включает воду. Горячая дробь бьёт по спине, смывая сперму, смазку, кровь с разбитой губы. Он думает: «Почему я позволяю ему это делать?» Ответ приходит сам собой. Потому что это – единственное, что останавливает мысли о том, чтобы разбить машину намеренно. О том, чтобы выйти из Формулы и исчезнуть. Аль-Хайтам – его личный тормоз. И его личный ускоритель. Тот, кто делает больнее всех, и тот, кто заставляет чувствовать себя живым. Когда он выходит, Аль-Хайтама в моторхоуме уже нет. Кавех смотрит на пустой диван с влажным пятном, на разбитую бутылку на полу, на комбинезон, который даже не хочется поднимать. На подлокотнике – забытый тюбик смазки и упаковка антисептических салфеток. Аль-Хайтам ничего не забывает. Он оставил это нарочно. Кавех берёт телефон с треснувшей крышкой. Заходит в календарь. Семь дней терпеть себя. Семь дней мыслей о случившемся.