Сердца, что бьются вечно

Выздоровление Морфея заняло меньше времени, чем Хоб ожидал, но больше, чем самому Морфею хотелось бы признавать. Песок, оставленный Страстью, делал своё дело — рана затягивалась на глазах, бинты были сняты уже через три дня, а через неделю на боку остался лишь тонкий серебристый шрам, который Хоб целовал каждое утро. Но силы возвращались медленнее — Бесконечный, лишённый своего царства, должен был заново учиться существовать в теле, которое больше не поддерживалось силой Грёз. И он учился. С тем же сосредоточенным, почти суровым усердием, с каким когда-то правил своим миром, Морфей погружался в мир людей. Это началось с малого. На четвёртое утро он впервые спустился в бар — не потому, что был готов, а потому, что лежать в постели стало невыносимо. Хоб, протиравший стойку, поднял глаза и замер с тряпкой в руке. Морфей стоял на нижней ступеньке лестницы, одетый в его старую рубашку и домашние штаны, босиком, с взлохмаченными после сна волосами, и оглядывал помещение с тем же выражением, с каким, вероятно, когда-то оглядывал свои владения. — Доброе утро, любовь моя, — сказал Хоб, откладывая тряпку. — Чай уже заваривается. — Я хочу помочь, — заявил Морфей, и это был не вопрос. Так началось его обучение. Сначала — простые вещи. Хоб показал ему, как работает кофемашина — агрегат, который Морфей изучил с такой дотошностью, словно это был древний магический артефакт. Через неделю он уже мог приготовить идеальный эспрессо, хотя с молочной пенкой всё ещё воевал, и эта война стала предметом тихих, тёплых шуток между ними. Потом — посудомоечная машина, кассовый аппарат, система заказов. Морфей впитывал всё, как губка, и Хоб с удивлением и растущей гордостью наблюдал, как тот, кто когда-то повелевал снами, теперь сосредоточенно нахмурившись, заполняет инвентарный лист. Документы стали отдельным испытанием. Хоб, хорошо помнивший те времена, когда никаких документов не существовало вовсе, обладал внушительной коллекцией паспортов, водительских прав, страховых свидетельств и банковских карт на разные имена — наследие шести веков выживания. Когда он впервые вывалил всё это на кухонный стол, Морфей смотрел на кипу бумаг как на змею. — Что это? — Это, мой дорогой, называется бюрократия, — ответил Хоб с усмешкой. — Самая страшная магия смертных. С ней не сражаются мечом. И он оказался прав. Морфей, побеждавший демонов и споривший с Фуриями, едва не швырнул в стену налоговую декларацию. Хоб отобрал её у него, хохоча так, что слёзы выступили на глазах, а потом полночи объяснял, что такое ИНН, зачем нужна регистрация по месту жительства и почему нельзя просто явиться в банк и сказать «я Бесконечный, дайте мне счёт». К концу этой лекции Морфей выглядел так, словно снова пережил Долину Стылых Ветров, но в его глазах горел азарт — тот самый, что Хоб видел в нём когда-то, когда они играли в кости в «Белой Лошади». Так текли дни. Каждое утро начиналось одинаково — с чая. Хоб приносил его в постель ровно в семь: английский завтрак, щедрая капля молока, ни капли сахара. Морфей, поначалу морщившийся от самого запаха, теперь ждал этого момента — когда тёплые губы Хоба касались его лба, когда мозолистые руки передавали ему горячую кружку, когда первое глоток разливался по телу теплом. — Ты портишь меня, — сказал он однажды, принимая кружку. — Я люблю тебя, — ответил Хоб, садясь рядом на край кровати. — Это разные вещи. — Нет, — Морфей покачал головой и сделал глоток. — Это одно и то же. Вечерами они сидели в гостиной, с бокалом вина или стаканом виски — Хоб приучил Морфея к обоим, и тот, к его удивлению, предпочитал торфяной скотч, — и говорили. О чём угодно. О прошлом: Хоб рассказывал о своих жизнях — о том, как торговал шёлком во Флоренции, как стоял на палубе тонущего корабля, как танцевал на балу в Вене. Морфей слушал, впитывая каждое слово, и иногда — редко, очень редко, — рассказывал сам. О своих братьях и сёстрах. О старой вражде. О том, как создавал первые сны. Иногда они смотрели фильмы. Хоб усаживал Морфея на диван, укутывал пледом и включал старые ленты — Чаплина, Хичкока, Кубрика. Морфей, видевший сны всего человечества, никогда не видел кино. Это стало откровением. — Это как сны, — сказал он после просмотра «Космической одиссеи», его глаза горели. — Но созданные смертными. Без магии. — Это и есть магия, — ответил Хоб, целуя его в висок. — Просто человеческая. А потом настал тот день — обычный вторник, — когда Хоб, уходя по делам, впервые оставил бар на Морфея. — Ты справишься, — сказал он, целуя его на прощание у двери. — Там Джейми. Он поможет. И, Морфей... этот парень — его прапрадед работал у меня ещё в прошлом веке. Его семья знает мой секрет. Так что можешь не притворяться обычным смертным. Он не будет задавать вопросов. Морфей кивнул и проводил Хоба взглядом. Затем повернулся к бару, где помощник — двадцатилетний паренёк с веснушчатым лицом и копной рыжих волос — протирал стаканы с таким видом, словно ничего необычного не происходило. — Мистер Морфей? — спросил он весело. — Я слышал, вы теперь тут работаете. Кофемашина в вашем распоряжении. Я подскажу вам, если что. Морфей посмотрел на него — долгим, изучающим взглядом. Потом перевёл взгляд на руководство к кофемашине, которое лежало на стойке. Он прочитал его дважды — и всё равно чувствовал, что этот агрегат обладает собственной волей. — Я справлюсь, — сказал он. И справился. Почти. Джейми только однажды пришлось вмешаться, когда Морфей нажал не ту кнопку и пенное молоко выстрелило фонтаном, залив стойку, пол и его самого. Джейми хохотал, вытирая стойку, а Морфей стоял, покрытый белой пеной, и впервые в жизни — впервые за всю свою бесконечную жизнь — от души рассмеялся. Этот смех, неожиданный и искренний, был похож на звон колокольчика, и Джейми замер с тряпкой в руке, глядя на это залитое молоком, хохочущее божество с широко раскрытыми глазами. Когда Хоб вернулся через пару часов, его лицо сияло так, словно он выиграл все лотереи разом. В руке он сжимал пухлый конверт. — Морфей! — позвал он прямо с порога, и в голосе его было столько счастья, что Джейми, стоявший за стойкой, понимающе улыбнулся и деликатно скрылся в подсобке. Морфей вышел из-за стойки, всё ещё с пятном от молока на плече, и Хоб, не говоря ни слова, схватил его в объятия и закружил по пустому бару. — Что случилось? — спросил Морфей, когда его наконец поставили на ноги. В его голосе слышалось недоумение, смешанное с растущим, заразительным предвкушением. Хоб, тяжело дыша, выпустил его из объятий и протянул конверт. — Открой. Морфей вскрыл конверт. Внутри лежали документы. Паспорт. Свидетельство о регистрации. Водительское удостоверение. Банковская карта. И на каждом — чётко, аккуратно, официально — было напечатано имя. Морфей Гадаленг. Он замер. Его пальцы, державшие паспорт, дрогнули. — Это... — начал он и осёкся. Поднял глаза на Хоба. — Это... — Ты теперь официально существуешь, — сказал Хоб, и его голос дрожал от гордости и любви. — Ты Морфей Гадаленг. Перед законом, перед людьми, перед всеми. Ты мой — на бумаге, в документах, во всём. И это ещё не всё. Он глубоко вздохнул, как перед прыжком в воду. — Я говорил со старым другом. Отцом МакКинли. Он священник в англиканской церкви Святого Луки, на углу. Я знаю его лет двадцать, он хороший человек. И он... он согласился нас обвенчать. В эти выходные. Морфей смотрел на него, не в силах произнести ни слова. В его звёздных глазах стояли слёзы — те самые, что приходили теперь чаще, чем за всю прошлую вечность. Слёзы, которых он больше не стыдился. — Ты... — прошептал он. — Ты всё устроил. Без меня. — Я хотел сделать тебе сюрприз. Приятный, надеюсь? — Хоб вдруг засомневался, и на его лице мелькнула неуверенность. — Если ты не готов, если это слишком быстро... Морфей покачал головой и, схватив его за ворот рубашки, притянул к себе для поцелуя. Поцелуй был долгим и глубоким, а когда они отстранились, Хоб увидел на лице Морфея улыбку — ту самую, новую, открытую, которой он учился улыбаться только для него. — Я счастлив, — сказал Морфей просто. — Но... — Но? Морфей отвёл взгляд. На его скулах проступил румянец. — Люди на таких церемониях одеваются торжественно. У меня нет... я не знаю, что надеть. Я не хочу позорить тебя перед твоим Богом и его служителем, явившись в твоей старой рубашке. Хоб улыбнулся — медленно, хитро, с той самой искоркой, что Морфей так хорошо знал. — На этот счёт у меня есть идея, — сказал он. — Помнишь, твоя сестра Страсть приглашала нас в гости? Лицо Морфея изменилось мгновенно. Улыбка исчезла, уступив место выражению, которое Хоб про себя называл «лицо Владыки Снов, которому только что предложили нечто совершенно неприемлемое». — Нет, — отрезал он. — Морфей... — Нет, Хоб. Ты не знаешь мою сестру так, как я. Она... она невыносима. Она превратит это в шоу. Она будет смеяться надо мной. Она... — Она плакала о тебе, — тихо напомнил Хоб. — Она пришла к тебе и плакала. Она любит тебя. — Это не... — И она — единственная из твоих сестёр, кто может помочь нам с одеждой для венчания так, чтобы это было достойно тебя. Ты хочешь выглядеть как Бесконечный на своей свадьбе или как человек в застиранной фланели? Морфей поджал губы. Спор продолжался ещё некоторое время — но Хоб знал, что уже победил. И Морфей знал это. И, возможно, именно поэтому тем же вечером он оказался в ванной — полностью обнажённый, сидя на краешке эмалированной раковины, в то время как Хоб стоял перед ним на коленях. Ванная была залита мягким светом старой лампы, воздух пах мылом и чем-то мускусным. Где-то тихо капала вода — кап-кап-кап, — но ни один из них не слышал этого звука. Морфей слышал только своё дыхание — прерывистое, сорванное, — и тихие, влажные звуки, которые издавали губы Хоба. Хоб не торопился. Никогда не торопился, когда дело касалось Морфея. Его широкие ладони лежали на бледных бёдрах, удерживая их на месте, не давая сжаться, не давая закрыться. Его губы двигались медленно, изучающе, он знал, когда надавить, когда отступить, когда обвести языком самую чувствительную точку, и Морфей стонал — тихо, придушенно, — запрокидывая голову и упираясь затылком в прохладное зеркало. — Ты делаешь это нарочно, — выдохнул он, и слова прервались новым стоном, когда Хоб взял его глубже. — Конечно, — прошептал Хоб, отстраняясь на мгновение. Его глаза сияли в полутьме. — Это называется «убеждение». Страсть бы гордилась. — Не смей... — начал Морфей, но осёкся, потому что Хоб снова склонился к нему, и слова потеряли всякий смысл. Когда Морфей наконец выгнулся дугой, впиваясь пальцами в плечи Хоба и задыхаясь от наслаждения, он услышал собственный голос, произносящий «Да, хорошо, мы пойдём к ней», и не сразу осознал, что сказал это вслух. — Я знал, что ты согласишься, — прошептал Хоб, поднимаясь и вытирая губы. Его улыбка была до невозможного довольной. Окончательно Морфей капитулировал позже, в спальне, когда луна уже стояла высоко, заливая комнату серебристым светом. Хоб исчез на минуту — только на минуту, — а вернулся с маленькой миской, полной кубиков льда из морозилки в баре. Морфей приподнялся на локтях, глядя на него с подозрением. — Это что? — Это лёд, — ответил Хоб, и в его голосе появилась та низкая, чувственная хрипотца, которую Морфей уже научился распознавать. — Обычный лёд. Ты удивишься, но его можно использовать не только для коктейлей. — Я тебе не коктейль, — заметил Морфей, но его голос дрогнул, когда Хоб взял первый кубик и провёл им по своей нижней губе — медленно, многозначительно, не сводя с Морфея глаз. — Ты — гораздо, гораздо лучше, — сказал Хоб. А потом он показал, зачем принёс лёд. Сначала — холодная дорожка по ключицам, заставившая Морфея ахнуть и выгнуться. Потом — по соскам, уже припухшим и чувствительным от предыдущих ласк, и Морфей вцепился в простыни, с его губ сорвался сдавленный крик — что-то среднее между шоком и наслаждением. Хоб знал, что делал. Он чередовал холод льда с жаром своих губ, заставляя тело Морфея метаться между двумя крайностями, и к тому моменту, когда его губы согрели остывшую от кубика кожу, Морфей уже дрожал всем телом. — Ты... — выдохнул он. — Ты невозможен. — Я стараюсь, — прошептал Хоб, спускаясь поцелуями по его животу, и лёд следовал за его губами. Той ночью они любили друг друга долго и страстно. Хоб был нежен — он всегда был нежен, даже когда брал глубоко и сильно, даже когда Морфей сам подавался навстречу, требуя больше, — а Морфей был ненасытен. Его тело, только-только узнавшее вкус близости, жаждало новых и новых прикосновений, и Хоб давал их ему — щедро, без отказа, до самого рассвета. — Мне иногда кажется, — прошептал Морфей, когда они наконец замерли, обессиленные, в объятиях друг друга, — что Страсть всё-таки наслала на нас свои чары. Я не могу насытиться тобой. Это не... — Это не чары, — перебил его Хоб, проводя пальцами по его влажным волосам. — Это любовь. Никакие чары не заставят человека смотреть на другого так, как я смотрю на тебя. Я знаю. Я жил шесть веков. И никогда — никогда — не чувствовал ничего похожего на то, что чувствую к тебе. Морфей повернул голову и посмотрел на него. На лицо Хоба, освещённое предрассветной луной, на его усталые, но сияющие глаза, на его улыбку — ту самую, которую он хранил для него шесть столетий. И понял, что это правда. На следующий день они стояли на пороге дворца Страсти. Хоб думал, что готов к чему угодно. Он видел Долину Стылых Ветров, преисподнюю... Он прожил шесть веков и считал, что удивить его невозможно. Дворец доказал, что он ошибался. Это не было зданием в человеческом понимании — это было воплощение самой Страсти, застывшее в камне, плоти и желании. Огромное, раскинувшееся в особом кармане реальности сооружение, казалось, дышало. Его очертания дрожали в воздухе, словно мираж над раскалённым асфальтом, и чем дольше Хоб смотрел, тем яснее понимал: внешние стены дворца были гигантской, монументальной копией самой хозяйки. Главная башня вздымалась в небо, как стройная фигура в алом шёлке — плавный изгиб талии, переходящий в изящный разворот плеч. Две боковые башни были раскинутыми руками, приглашающими, манящими, обещающими. Арка главного входа располагалась ровно там, где у Страсти находилось сердце — и она пульсировала, в такт биению, которого Хоб не слышал, но чувствовал кожей. Стены переливались оттенками алого, рубинового, пурпурного, набухали и опадали, словно живая плоть. Окна — миндалевидные, с тяжёлыми ресницами ажурных решёток — смотрели на посетителей с выражением томной, всезнающей насмешки. Крыша венчалась копной белоснежных волос-шпилей, ниспадающих каскадом и застывших в вечном, безупречном беспорядке. Воздух вокруг дворца был густым и сладким, он обволакивал, проникал в лёгкие, оседал на языке привкусом мёда, мускуса, раздавленных лепестков роз и ещё чего-то — запретного, тёмного, от чего по телу бежала горячая дрожь. Где-то звучала музыка — низкая, ритмичная, — и невозможно было понять, откуда она исходит: из стен, из-под земли или из самой головы Хоба. Хоб стоял, задрав голову, и чувствовал себя варваром, впервые увидевшим Рим. Да что там Рим — он видел дворцы Медичи, Версаль, Запретный город. Но это... это не было архитектурой. Это было желанием, облечённым в форму. Каждая линия здания кричала о наслаждении, каждый изгиб обещал исполнение самых тёмных, самых потаённых фантазий. И при этом — при всём этом — дворец не был вульгарным. Он был пугающе, ошеломляюще прекрасен. — Твою ж..., — выдохнул Хоб и осёкся, не в силах закончить. Его глаза расширились, рот приоткрылся, и он почувствовал, как к щекам приливает жар. — Я... я видел всякое, Морфей. Врата Аида. Тронные залы. Храмы, которые строили веками. Но чтобы так... — Это дворец моей сестры, — сухо ответил Морфей, даже не глядя по сторонам. Его голос звучал так, словно вся эта ослепительная, дышащая, пульсирующая роскошь была не более чем досадным архитектурным излишеством. — Копия её самой. Что, в общем-то, многое говорит о её скромности. — Копия... — повторил Хоб, всё ещё не в силах оторвать взгляд от входа-сердца. — Оно же... оно дышит. Оно живое. — О да, — раздался мелодичный, смеющийся голос. — Очень живое. Дверь — арка в форме сердца — распахнулась, и на пороге возникла сама Страсть. В обрамлении алого шёлка и золотого света она выглядела так, словно сошла с полотен старых мастеров, если бы те осмелились писать не святых, а само желание. Её янтарные глаза сияли откровенным, кошачьим удовольствием при виде ошеломлённого лица Хоба. — Добро пожаловать, Хоб Гадаленг, — промурлыкала она, растягивая слова. — Вижу, мой дом произвёл на тебя впечатление. Мне приятно. Обычно гости теряют дар речи. Но чтобы сам спутник моего брата... — она картинно прижала руку к груди. — Я польщена. — Это... — Хоб сглотнул, собираясь с мыслями. — Это невероятно. Просто невероятно. Я не знал, что архитектура может... эм... соблазнять. Страсть рассмеялась — перезвоном серебряных колокольчиков, от которого у Хоба мурашки побежали по спине. — Архитектура — это похоть, мой дорогой, — сказала она, отступая в сторону и приглашая их внутрь. — Власть, воплощённая в камне. Желание, застывшее в мраморе. Каждое здание хочет, чтобы им восхищались. Просто моё не скрывает этого. Она окинула Морфея оценивающим взглядом, и её улыбка стала чуть острее. — Братец, ты даже не смотришь. А зря. Я специально добавила новое крыло с прошлого твоего визита. Вдохновлённое, так сказать, недавними событиями. Морфей перевёл взгляд на новую башню, которая вздымалась чуть поодаль — тёмно-синюю, усеянную серебряными искрами, с очертаниями, напоминавшими мужскую фигуру. Его скулы едва заметно порозовели. — Ты невозможна, — сказал он ледяным тоном. — Я знаю, — промурлыкала Страсть. — Именно поэтому вы ко мне и пришли. Входите, мальчики. У нас много работы. Свадьба в эти выходные, а женихи до сих пор не одеты — это преступление в моих владениях. Хоб наконец оторвал взгляд от пульсирующих стен и взял Морфея за руку. Его сердце всё ещё билось быстрее обычного, в висках стучало, а кровь бежала по венам горячее, чем следовало бы. Он наклонился к уху Морфея и прошептал, понизив голос: — Если бы у меня был такой дом, я бы никогда из него не выходил. — Именно поэтому у тебя его нет, — так же шёпотом ответил Морфей, но уголки его губ дрогнули. — Я всё слышу! — донеслось из глубины сияющего чертога. — У меня великолепный слух. И прекрасные идеи. Очень много идей. Шампанское уже ждёт! Хоб усмехнулся, переплёл свои пальцы с пальцами Морфея и шагнул через порог живого, дышащего сердца. Где-то в глубине дворца играла музыка, бился чей-то пульс, и сама реальность изгибалась, подчиняясь воле хозяйки. Внутри дворец оказался под стать своему экстерьеру — пространством, которое не поддавалось законам физики, но каким-то образом подчинялось законам эстетики. Гостиная, куда Страсть провела их, была островком почти человеческого уюта в океане дышащей, пульсирующей архитектуры. Здесь стены не вздымались и не опадали, а были задрапированы тканью цвета запёкшейся розы, мягко мерцавшей в золотистом свете, который лился неизвестно откуда — словно сам воздух был пропитан сиянием. Высокие своды терялись в полумраке, но этот полумрак не давил, а обволакивал, обещая укрытие и покой. В огромном мраморном камине потрескивал огонь — языки пламени были алыми, с золотыми прожилками, и Хоб готов был поклясться, что они двигаются в такт тихой, ритмичной музыке, что звучала где-то в глубине дворца. В центре комнаты стоял широкий диван, обитый бархатом такого глубокого винного оттенка, что он казался почти чёрным в тенях и рубиновым на свету. Рядом — низкий столик из цельного куска обсидиана, на котором уже стояли три высоких бокала. Шампанское в них искрилось мелкой, непрерывной игрой пузырьков, и каждый пузырёк, лопаясь, испускал крошечную вспышку золотистого света. Пахло здесь ванилью, амброй, чем-то цитрусовым и ещё — той самой, характерной для Страсти нотой мускуса и раздавленных роз, которая, казалось, проникла в каждую складку ткани, в каждую ворсинку ковра под ногами. Морфей, против обыкновения, не стал протестовать. То ли шампанское, которое Страсть вложила ему в руку прежде, чем он успел отказаться, сделало своё дело, то ли близость Хоба, стоявшего рядом и ободряюще сжимавшего его ладонь, смягчила его извечную настороженность. Он опустился на диван с той бессознательной, врождённой грацией, которая никуда не делась даже после отречения от трона — спина прямая, подбородок вздёрнут, колени сомкнуты, — но в этой посадке больше не было той ледяной отстранённости, что так поражала Хоба когда-то. Теперь это была просто привычка тела, помнившего века царствования. Он отпил шампанского, прикрыл глаза на мгновение, и Хоб заметил, как едва заметно расслабились его плечи. — Хорошее, — признал Морфей нехотя, не открывая глаз. — Разумеется, хорошее, — отозвалась Страсть, усаживаясь в кресло напротив с таким видом, словно она была кошкой, устроившейся на солнце. — Я не держу в своём доме ничего посредственного. Это «Кристаль», урожай 1911 года. Говорят, лучший винтаж столетия. Люди искали его по всей Европе, а я просто... сохранила пару бутылок для особого случая. — И что за особый случай? — спросил Хоб, принимая второй бокал из её рук. Он остался стоять, прислонившись к колонне — не из недоверия, а просто потому, что энергия всё ещё бурлила в нём после того, как они переступили порог этого невозможного места. Страсть посмотрела на него — долгим, многозначительным взглядом, — и её янтарные глаза сверкнули. — Мой старший брат выходит замуж, — сказала она, растягивая слова, как ириску. — Если это не особый случай, то я не знаю, что такое особый случай. Морфей фыркнул в бокал, но ничего не сказал. Допив шампанское, Страсть поставила бокал на столик с мелодичным стуком и поднялась. Её алый шёлк заструился вокруг неё, как жидкое пламя, и в этом движении, в том, как она расправила плечи и окинула их обоих оценивающим взглядом, было что-то от генерала перед битвой. Или от художника перед чистым холстом. — Так, — произнесла она. — Начнём с тебя, смертный. Хоб нахмурился. — Прости, что? Я думал, мы просто выберем ткани, может, обсудим фасон... — Выберем, — мурлыкнула она. — Непременно выберем. Но сначала — мерки. Живые мерки. Видишь ли, дорогой мой, я не работаю с сантиметрами и линейками, как какой-то портной с Сэвил-Роу. Я создаю костюмы, которые должны сидеть как вторая кожа. А чтобы создать вторую кожу, мне нужно увидеть первую. Встань сюда. Она указала на небольшой круг, вделанный прямо в пол посреди комнаты. Он был выложен из полированного обсидиана, гладким и чёрным, как зеркало, и от него исходило лёгкое, едва ощутимое тепло. Хоб переглянулся с Морфеем — тот едва заметно пожал плечами, как бы говоря «это твой выбор», — и, поколебавшись мгновение, шагнул в круг. — Отлично, — промурлыкала Страсть. — А теперь стой смирно. Она обошла его раз, другой. Её каблуки — высокие, тонкие, как иглы, — выбивали по мраморному полу ритм, который странно совпадал с биением сердца Хоба. Она двигалась медленно, плавно, заложив руки за спину, и её взгляд скользил по его фигуре с такой дотошностью, что Хоб почувствовал себя бабочкой, пришпиленной к бархату. Этот взгляд не был похотливым — он был профессиональным, как у скульптора, оценивающего глыбу мрамора, или у анатома, изучающего тело. Но от этого он не становился менее смущающим. Страсть хмурилась. Её брови — изящные, выгнутые дугой, — сходились к переносице, а палец постукивал по подбородку в жесте глубокой задумчивости. Она обошла его в третий раз, остановилась напротив и вздохнула — протяжно, театрально, словно её постигло величайшее разочарование. — Нет, — сказала она. — Так не пойдёт. — Что не пойдёт? — переспросил Хоб, чувствуя, как внутри зарождается смутное, нехорошее предчувствие. — Вся эта... одежда, — она повела рукой, указывая на его рубашку, джинсы, ботинки с таким пренебрежением, словно это были не вещи, а куча мусора, по ошибке прилипшая к его телу. — Я не вижу под ней тебя. А костюм — настоящий костюм, мой костюм, — должен подчёркивать достоинства тела, понимаешь? Линию плеч, изгиб спины, узость талии, силу бёдер. Как я могу оценить твои достоинства, если они погребены под слоями этой... — она поморщилась, подбирая слово, — ...хлопчатобумажной трагедии? — Эй, это моя любимая рубашка! — возмутился Хоб, хотя предчувствие уже переросло в уверенность. — Она ужасна, — отрезала Страсть. — Впрочем, сейчас это неважно. И она щёлкнула пальцами. Звук был сухим, звонким, как треск ломающейся ветки в морозном лесу, и одновременно с ним произошло нечто невообразимое. Вся одежда Хоба — рубашка, джинсы, ремень, носки, ботинки и даже бельё, — всё, до последней нитки, до последней пуговицы, — разлетелось в клочья. Просто... исчезло. Ткань распалась на тысячи невесомых лоскутков, которые закружились вокруг него облаком, а затем осыпались на пол и растаяли, не коснувшись обсидиана. Он остался стоять в круге абсолютно, тотально, непристойно голым. Воздух в гостиной показался ему вдруг ледяным. Или, наоборот, обжигающе горячим. Хоб не успел понять — потому что его тело среагировало быстрее разума. Руки метнулись вниз, прикрывая пах, щёки залились краской, которая, он чувствовал, распространилась до самой груди, а из горла вырвалось сдавленное: — Какого... ты что... ты с ума сошла?! — О, пожалуйста, — Страсть закатила глаза с видом человека, чьё терпение подвергается немыслимому испытанию. Она стояла перед ним, уперев руки в бока, и в её позе не было ни капли смущения. — Не драматизируй. Там нет ничего такого, чего я не видела раньше. Тысячи раз. Миллионы. С начала времён и до сего дня. Я — Страсть. Я видела больше обнажённых тел, чем ты выпил кружек эля за все свои шестьсот лет. Твоё — просто ещё одно в бесконечной череде. — Это не значит, что мне приятно! — рявкнул Хоб, всё ещё прикрываясь ладонями. — Ты могла бы предупредить! Дать мне хотя бы... я не знаю... возможность подготовиться! — И испортить эффект? — она приподняла бровь, и её улыбка стала такой острой, что ею можно было резать стекло. — Нет уж. Я хотела увидеть твою естественную реакцию. И, кстати, она прекрасна. Этот румянец... прелестно. А теперь убери руки и стой смирно. Дай мне посмотреть. Хоб застонал, но подчинился — медленно, с видом мученика, опуская руки по швам. Он старательно смотрел в стену, игнорируя тот факт, что стоит в чёртовом круге, как статуя, абсолютно голый, а на него смотрит древнее, могущественное, непостижимое существо. И его будущий муж. С дивана донёсся тихий, приглушённый звук — что-то среднее между кашлем и смешком. Хоб метнул туда взгляд и обнаружил Морфея, который сидел с бокалом в руке, закинув ногу на ногу, и смотрел куда-то вверх. В потолок. Его лицо было совершенно непроницаемым — маска ледяного спокойствия, отработанная тысячелетиями. Но плечи... плечи предательски подрагивали. — Ты смеёшься! — возмутился Хоб. — Ты сидишь там и смеёшься надо мной! — Я понятия не имею, о чём ты говоришь, — ответил Морфей бесцветным голосом, не отрывая взгляда от потолка. — Здесь чрезвычайно интересный архитектурный элемент. Розетка. Или, возможно, фреска. Я изучаю её. — Архитектурный элемент... — простонал Хоб, чувствуя, как пылают кончики ушей. — Ты невыносим. Ты просто невыносим. — Зато честен, — ввернула Страсть, обходя его теперь с новым интересом. — А теперь стой смирно и не дёргайся. Я работаю. Она обошла его снова, на этот раз гораздо медленнее, и её взгляд теперь был не оценивающим, а почти осязаемым — он скользил по его телу, как физическое прикосновение. По широким плечам, по сильным, перевитым мышцами рукам, по груди, покрытой тёмной порослью и старыми шрамами. По узким бёдрам, по мускулистым ногам, по спине, по ягодицам — ни один дюйм не ускользнул от её внимания. Хоб стоял, сжав зубы, и ощущал себя экспонатом на выставке. Это было унизительно, неловко и — к его собственному удивлению — немного возбуждающе. Самую малость. Но это было. — Хм, — произнесла она наконец, завершая четвёртый круг. — Плечи хороши. Очень хороши. Широкие, но не грубые. Талия узкая. Бёдра... да, определённо. Шрамы — это прекрасно, они придают характер. Расскажешь мне как-нибудь о каждом. И... — она остановилась прямо перед ним, — ...ты определённо не стесняешься своего тела, когда не прикрываешь его руками. Это плюс. Я могу с этим работать. — Рад, что ты одобряешь, — пробормотал Хоб сквозь стиснутые зубы. — Может, теперь дашь мне что-нибудь надеть? — Минуту. Она взмахнула рукой, и из воздуха — прямо из золотистого света, наполнявшего комнату, — соткалась ткань. Тёмно-синяя, почти чёрная, с серебристым отливом, который переливался, как лунная дорожка на воде. Она заструилась вокруг Хоба, словно живое существо, обвивая его плечи, грудь, талию, бёдра, ноги. Прикосновение было прохладным и невесомым, как шёлк, но ткань при этом была плотной, упругой, облегающей. Она подчёркивала каждую линию его тела, каждый мускул, каждый изгиб, но не стесняла движений — наоборот, казалось, двигалась вместе с ним, как вторая кожа, как продолжение его самого. Через несколько секунд он был полностью одет в костюм, который сидел идеально и выглядел так, словно его шили лучшие портные всех столетий. — Вот, — удовлетворённо произнесла Страсть, отступая на шаг и оглядывая свою работу. — Это примерный вариант. Я доработаю детали позже — воротник, манжеты, запонки, возможно, добавлю вышивку по краю лацканов. Но основа хороша. Очень хороша. Ты доволен? Хоб оглядел себя. Костюм был безупречен. — Да, — признал он нехотя. — Это... великолепно. — Естественно, — она улыбнулась. — А теперь... Она снова щёлкнула пальцами, и костюм исчез так же мгновенно, как появился, а на Хобе — к его невыразимому облегчению — снова оказалась его собственная одежда. Рубашка, джинсы, ботинки, даже носки — всё было на месте, целое и невредимое, словно ничего и не случилось. Он провёл ладонями по груди, проверяя, и выдохнул с такой силой, словно до этого не дышал несколько минут. — Ну вот, — сказала Страсть, и её голос приобрёл новую, зловеще-игривую интонацию. — С ним закончили. Теперь ты, братец. Она повернулась к дивану. Улыбка с лица Морфея исчезла мгновенно — стёрлась, как рисунок мелом с влажной доски. Он медленно, очень медленно опустил взгляд с потолка, который только что так пристально «изучал», и встретился глазами с сестрой. В его звёздных глазах — бездонных, тёмных, сверкающих — промелькнуло выражение, которое Хоб, знавший его теперь достаточно хорошо, мог бы назвать чистым, незамутнённым ужасом. — Нет, — сказал Морфей. Одно слово, произнесённое ледяным, не терпящим возражений тоном. Тоном, который когда-то заставлял миры содрогаться. — Да, — ответила Страсть, и её улыбка стала такой широкой, что, казалось, могла осветить всю комнату. Она подняла руку и поманила его пальцем. Тем самым пальцем. Медленно, многозначительно, с явным наслаждением. — Я не пойду в этот круг. — Пойдёшь, братец. Или ты хочешь венчаться в ведре? — Я предпочту ведро. — Морфей. — Я серьёзен. Я лучше явлюсь на собственную свадьбу в ведре, чем позволю тебе... — Позволишь мне что? — перебила Страсть, и её голос стал вкрадчивым, как у кошки, подкрадывающейся к добыче. — Сделать для тебя то же, что я сделала для твоего жениха? Одеть тебя, как подобает Бесконечному? Ты серьёзно? С дивана — вернее, от колонны, к которой Хоб всё ещё прислонялся — донёсся громкий, совершенно не сдерживаемый хохот. Хоб смеялся от души, запрокинув голову, со слезами на глазах, и этот смех был полон такой чистой, искренней радости, что даже свечи в канделябрах, казалось, заплясали веселее. — О нет, — выговорил он сквозь смех, глядя прямо на Морфея. — О нет-нет-нет. Теперь моя очередь. Морфей перевёл на него взгляд, в котором ледяное негодование боролось с чем-то, похожим на предательство. — Хоб... — Ну же, любовь моя, — Хоб скрестил руки на груди и ухмыльнулся самой своей обезоруживающей улыбкой — той, что хранил шесть веков, — и повторил интонацию Страсти с почти идеальной, до мурашек, точностью. — Там нет ничего такого, чего я не видел раньше. Уж кто-кто, а я — да, я, — точно видел всё. И не раз. — Всё и многократно! — радостно поддакнула Страсть, явно наслаждаясь каждой секундой этого спектакля. — Давай, братец. Не заставляй нас ждать. Это всего лишь мерки. Твой будущий муж стоит здесь и ждёт. Неужели ты заставишь его разочароваться? Морфей переводил взгляд с сестры на Хоба и обратно. На его лице — бледном, прекрасном, с острыми скулами — проступил румянец. Предательский, алый, разливающийся от шеи к вискам, как заря на рассвете. Хоб видел, как он сражается с собой, как его гордость — та самая, что когда-то воздвигала стены изо льда и звёзд, — сталкивается с чем-то новым: с нежеланием разочаровывать, с желанием быть частью этой нелепой, тёплой, человеческой игры. И, возможно, с капелькой любопытства. — Это заговор, — произнёс он наконец ледяным тоном. — Вы двое — вы сговорились за моей спиной. Это низко. Это подло. Это... — Это весело, — закончила за него Страсть. — Это любовь, — добавил Хоб мягче. — Ну же. Я был там. Ты видел. Теперь твоя очередь. Морфей поднялся с дивана — медленно, величественно, с тем самым королевским достоинством, которое не могли поколебать ни Фурии, ни падение, ни отречение от трона. Он расправил плечи, вскинул подбородок и окинул обоих таким взглядом, который в прежние времена заставил бы богов пасть ниц. Но сейчас этот взгляд лишь заставил Хоба улыбнуться шире и протянуть руку. — Я запомню это, — сказал Морфей, шагая к кругу. Каждое слово падало, как льдинка. — Я запомню этот день, и однажды — когда вы меньше всего будете ожидать, — я припомню вам обоим. — О, я на это и рассчитываю, — промурлыкала Страсть, отступая на шаг, чтобы дать ему место. — Месть — это такое прекрасное чувство. Одно из моих любимых. А теперь — стой смирно, братец. Дай мне посмотреть на тебя. По-настоящему. Морфей встал в круг. Его лицо было бесстрастным, как мрамор, но румянец на скулах выдавал его с головой. Он посмотрел на Хоба — долгим, многозначительным взглядом, — и в этом взгляде читалось: «Ты за это заплатишь». Но Хоб видел и другое: крошечную, почти незаметную искорку в глубине звёздных глаз. Искру предвкушения. Искру согласия. Искру любви. Страсть подняла руку, и Хоб затаил дыхание.