тебя никем не заменить

меланхоличные завывания ланы, которую он так любил в обычные дни, сейчас с горечью ностальгии проходились неприятным скрежетом не только по ушам, но и где-то под ребрами, за что дима мысленно материл себя и хотел, чтобы кто-нибудь ему хорошенечко прописал по роже, чтобы он пришел в себя. сейчас он ненавидел себя за свою слабость в каких-то неисчислимых количествах раз больше, чем делал это раньше. потому что сейчас это достигло пика. сейчас нервы были как оголенный провод, одно неверное действие – и всем пиздец. единственное непонятно – кому из них больший. а неверных действий было уже очень много. так много, что убеждающая фраза в голове «это точно последний, больше я не буду терпеть эту хуйню», потеряла свою значимость, и диме оставалось только чувствовать себя ебучим жалким терпилой, отчего ненависть медленно взращивалась в его сердце, окутывая и очерняя мысли и любое его действие с каждым днем все сильнее и сильнее. отвращение. оно наполняло каждую мысль, заползая в самые далекие и укромные уголки сознания, оно, казалось, уже текло вместе – или вместо – с кровью, отравляя организм. параллельно с этим, там же, на задворках сознания, теплилась глупая, наивная, почти детская надежда, что если подобрать правильные слова, если сделать что-то по-другому, он поймет, он услышит, все снова будет хорошо. но сережа построил вокруг себя непробиваемые стены. иногда они давали течь, и казалось, что всех злых вещей, которые ранили диму так глубоко, оставляя не затягивавшиеся шрамы снова и снова, на самом деле никогда не было, или это был не тот сережа, потому что этот – сейчас, в его руках, лежал так беззащитно, мерно посапывая, пока дима аккуратно проводил замерзшими после их прогулки по ночной америке, пальцами по черным жестковатым локонам. и он смотрел на него со всей нежностью, которую еще не до конца выжег тот же человек, который сейчас ее и вызывал. медленно, даже с каким-то страхом, будто если чуть ускорить или дольше, чем стоит, задержаться взглядом на его бледной коже, которая после каждого невесомого прикосновения переливалась волной мурашек по шее, на которой пульсировала жилка, крича, что вся его сущность, все внутри кипит и отзывается лишь на то, что дима гладит его макушку. если смотреть – его отправят на казнь, растерзает толпа. все это было настолько сладостно, насколько сразу от этого становилось горько. словно смотришь на рассвет – самый красивый в твоей жизни, но который своим светом прожигает глаза, или срываешь дикие ягоды – самые алые, прекрасные, зная, что отравишься, но не можешь перестать тянуться. потому что это самое сладостное удовольствие. ебаный запретный плод, который перевернет все, за который дима будет страдать и расплачиваться всю жизнь, и даже, кажется, после смерти, если это все уже – не его личный ад, страшная сказка, и он пытался отсрочить финал, уменьшая число касаний, давление на кожу, хотя, дай ему возможность, он бы влился в его тело, впился в кожу зубами, ногтями, залез под нее, стал жилкой на его шее, что так быстро бьется сейчас под его пальцами. просто касаться его было одновременно непозволительно много и критически мало. ведь еще несколько дней назад, дима покорно лежал под ним, ощущал его прикосновения везде, где сережа позволял им быть. он никогда не мог угадать, в какой из разов сережа разрешит себе провести большим пальцем по диминой нижней губе, играясь с колечком, в какой даже мазано проведет языком, будто слизывая, забирая каждым поцелуем нанесенную боль. а в какой уткнет его лицом в подушку, желая не смотреть в наливающиеся влагой зеленые глаза, и не слышать его мычания, сдерживая и собственные стоны, кусая то собственный кулак, то димино плечо, оставляя следы, на которые он потом смотрел с горечью обиды, одновременно желая, чтобы их никогда не оказалось на его теле и чтобы они никогда не исчезали, напоминая, как сережа был близко. но что бы ни было, все стиралось в ничто очередной девушкой, которую сережа цеплял где-то в клубе, или в дм, после каждого контакта с димой. очередной девушкой, которую он, в попытке забыть и вытеснить из себя все, чему он так противился и отрицал в себе, втрахивал в кровать с такой остервенелостью, что от секса там оставалось одно название. по сути это было механическое действие, в которое он не вкладывал ничего, кроме выматывающей ненависти и злости к себе за то, что на самом деле он хотел только того, кого хотеть запрещено. и сначала дима закрывал на это глаза. потому что сам не мог дать название тому, что происходило между ними, потому что поначалу сам бежал от себя, потому что не имел, блять, никакого права не закрывать на это глаза. потому что придавать этому значение, а тем более давать место ревности – было равно походу на гильотину. поэтому он так же, подыгрывая, делал вид, что ничего не было. он бы и дальше наверное смог смотреть на этот маскарад, обманывать и обманываться, если бы сережа не превратил эту идиотскую цепочку – секс с димой – игнор ближайшие сутки и полная отстраненность – сторис с новой девочкой – стоны за стенкой – в закономерность и натурально издевательски тыкал ему в лицо своими новыми «отношениями», чтобы не оставить даже малейший шанс диме думать о том, что они хоть что-то значили. и ведь поначалу эта очевидная закономерность не бросалась в глаза. просто стечение обстоятельств. просто случайная история, случайный клуб, случайная девушка, одна, другая, и еще, и еще, случайная сторис – дима мог списать это на что угодно: на стресс, на алкоголь, желание забыться, повеселиться, да похуй на что. но все что угодно, кроме того, чем это было на самом деле. он убеждал себя, что это ничего не значит, потому что каждый раз сережа возвращался. потому что после этих ночей, после чужих следов на его коже – которые дима научился не замечать, делать вид, будто не видит свежих царапин на плече, – сережа снова оказывался рядом. снова тянулся к нему. снова засыпал, уткнувшись в изгиб его шеи, оставляя едва заметный – он бы хотел, чтобы кай вообще его не чувствовал – слишком нежный поцелуй, и дышал так ровно, так умиротворенно, что дима почти был готов поверить, что все это – настоящее, а остальное – не важно, защитная реакция, что-то, что пройдет, когда сережа перестанет бояться. но сережа не перестал. и то, что поначалу можно было принять за случайность, скинуть на внешние обстоятельства, на редкие срывы человека, который не до конца разобрался в себе, постепенно обретало очертание системы. безжалостной, выверенной, до отвращения в горле больной системы, пугающей своей последовательностью. цепочка, звенья которой дима выучил наизусть раньше, чем осмелился себе признать, что замечает ее. сначала был секс с димой. всегда разный – иногда жесткий, граничащий с насилием, начинающийся с какой-то едкой колкости, доходящей до драки, но заканчивающийся всегда тем, что сережа брал его молча, утыкал носом в подушку, ведь так было проще. чтобы не слышать как он сладко мычит, когда он берет его особенно грубо, чтобы не видеть, не встречаться глазами, чтобы продолжать обманывать себя, не признавать, что это дима, именно дима, всегда дима. иногда – почти нежный, медленный, полный тихих стонов, в которых в редких исключениях не отказывал себе даже сережа, полный тихих признаний, которые он никогда не повторял с приходом солнца. но каким бы ни был этот секс, он всегда заканчивался одинаково. сережа отстранялся первым, вставал, уходил в душ. а потом наступали следующие сутки полного холода и игнора. сережа ходил по дому мимо, будто дима был пустым местом, будто еще вчера он не держал его лицо в ладонях, не стирал большим пальцем слезы с его скул, очерчивая каждую букву “immortal” после разговора о том, как он хотел, чтобы дима и правда был бессмертным, не шептал ему что-то, что дима не мог разобрать, но что звучало почти как “люблю”. хотя и никогда им не было. или было, но дима был не в силах отличить это сон или реальность, которую майс всеми способами пытался стереть из их памяти. в эти сутки он старался избегать зрительного контакта, отвечал на вопросы односложно или вообще, надев наушники, делал вид, что не слышит, как дима пытается завести с ним в очередной раз диалог. жалость. вот, что кай чувствовал к себе в этой тишине, которая после всего, что между ними произошло, была громче любого их крика. а потом появлялись они. сторис с новой девушкой, иногда скромные, типа только запалить чужую туфлю или сумочку в каком-то дорогом ресторане, иногда пиздец откровенные, где она сидит на его коленях, а сережа даже не смотрит в камеру, но видно, что лицо у него скучающее, почти надменное, как будто все, что происходило, было ниже его достоинства. а потом – стоны. всегда громкие, нарочитые, всегда именно в те ночи, когда дима оставался дома, не в силах уйти, потому что какая-то мазохистская сторона не давала встать с места, требовала присутствовать, слушать это снова и снова, будто когда-то он услышит сквозь все это – эхо чего-то настоящего, что скрывается за ним. но всегда он слышал только эти ебучие стоны. и сережа знал, знал и просил быть еще громче. но, что забавляло – или злило, кай уже разучился различать и давать название той буре эмоций, которую у него вызывали мувы майса – больше всего, так это выбор дмитриева. каждый раз как на подбор, дима даже перестал отличать: всегда с черными волосами, не обязательно, но часто с рваной стрижкой, металлом на лице и татуировками, угловатые, с плоской грудью. он не хотел, чтобы хоть одна из них напоминала ему диму, потому что это означало не просто его проигрыш, а верную дорогу к мыслям убить себя нахуй, но выбор совершался на каком-то совершенно недоступном для него уровне, и он не хотел смотреть после этого ни им, ни диме в глаза, видя в них свой приговор. но он этого и не делал. еще вводило в ступор, как сережа иногда, типа случайно, кидал каю в дм фотки вместе с ними, будто брал доказательства своей нормальности и выкладывал перед димой по одной, как карты на стол: смотри, какая красивая, какая женственная, смотри, я ебу ее как тебя, нет, лучше, чем тебя, громче, чем тебя, потому что мне с ней хорошо, видишь? и все, что было с тобой – ничто, ебаная ошибка, оплошность, понимаешь? и дима понимал. точнее, должен был понять, потому что сережа не оставлял ему выбора. а сережа не останавливался. каждый раз он заходил все дальше в своей игре и однажды чуть не поехал крышей окончательно. не в переносном смысле, а почти физически, по-настоящему, до звона в ушах и белой пелены перед глазами. когда он придушивал очередную – черные локоны разметались по подушке, колечко в губе блестело сквозь непроглядную темноту – и ждал. на автомате ждал, когда она выгнется навстречу, а из горла вырвется сдавленный довольный полустон-полухрип, от которого у него всегда сносило крышу и немели руки. когда она попросит еще, сильнее, стеснительно закусит нижнюю губу, а изо рта мольбой вырвется его имя. но вместо этого, она остановилась, уперлась ладонями ему в грудь и сказала с обидой «с чего ты решил, что мне в кайф вообще?». а он не думал о ней. он вообще о ней не думал. он думал только о том, как под его пальцами выгибалась чужая шея – не ее, не всех этих многочисленных девиц, которых он затаскивал в постель, а одна единственная, – как пульсировала жилка под большим пальцем, как дима просил сильнее, и сережа давал ему это, растворяясь в полном чувстве абсолютной власти и абсолютного доверия, которого ему никто никогда не дарил до и никто не подарит после. и когда в голове сложилась картинка, когда по голове обухом ударило это мерзкое, отвратительное, отравляющее осознание – что он даже сейчас, даже с ней, даже внутри нее, блять, продолжает трахать диму, – ему захотелось не убрать руку, а надавить сильнее, до хруста, до щелчка. чтобы она замолчала, исчезла, чтобы никто не мешал ему досмотреть этот ебучий фильм в своей голове. но он все-таки убрал. разжал пальцы, отстранился на секунду, а потом начал вбиваться еще глубже, еще отчаяннее, с той самой звериной остервенелостью, которая заменяла ему честность. будто частотой или силой фрикций можно было выдавить, вытравить, выебать из себя этот образ. единственный образ, который заставлял его кончить. но и в этом он себе ни за что не признается. даже перед страхом смерти. они никогда с ним не кончали. он всегда это видел, понимал, но стараться не хотел. потому что, а вдруг, даже если он постарается, не заставит ее кончить? тогда на этот раз он сам попросит себя придушить или ебнется головой о стенку. он не собирался строить с ними отношений. все было до ужаса механическим, почти не человечным, поэтому жалости все милые девочки, жалобно и с обидой скулящие, что майс не довел их до конца, не вызывали у него от слова совсем, и были вынуждены заканчивать сами. однажды он выбрал не по привычке – белые волосы, чистая, не тронутая иглой кожа, мягкие черты лица, совершенно не похожую. специально, хотя он не думал об этом прямо, обходил эти мысли стороной всячески, но на задворках сознания мелькало: может хотя бы так, если не будет ничего общего, получится? и поначалу даже действительно получалось: он даже старался вести ее по-другому, нежнее, медленнее, не закрывал глаза, а она была отзывчивая, даже не приходилось просить простонать погромче и подольше, она все делала сама. и сережа на секунду поверил, почти искренне, с облегчением, что все, отпустило. но когда она, стоя на коленях, потерлась макушкой о колено и спросила, как его лучше называть, а у сережи слетело идиотское, придуманное одним единственным человеком и вылетавшее только с его уст, когда сережа был с ним особенно нежным, – “майсик”– он осекся. у нее получалось как-то нелепо, слишком сладенько, но сейчас это бесило. не так. не та. но сережа все равно просил назвать его так еще, и еще. и еще. как будто хотел стереть это слово, лишить смысла, сделать просто набором букв. но оно не стиралось. и он снова слышал его голос. сережа знал, что дима за стенкой. иногда даже специально – но себе он в этом не признавался тоже, просто на автомате мониторил местоположение димы, – выверяя время, когда он будет дома. знал и просил их быть громче. но и когда димы не было, он все равно это просил, потому что в тишине он оставался один на один с собой, а это была худшая компания для него. в какой-то из разов, таких же как и сотни других, с той, чье имя он не помнил уже через пять минут после того, как она ушла, у него нихуя не получалось. прям совсем. как бы она ни старалась, как бы сильно и интенсивно он ни вбивался, ни помогал сам, он не мог кончить. в эту ночь образ в голове не держался, рассыпался, а реальность все больше, все громче напоминала о себе – не те руки, не тот запах, все, сука не то. и сережа злился. на себя, на нее, на диму, который сейчас спал за стеной и даже не подозревал, что его сейчас трахают в чьем-то воображении. в пятый, в десятый, хуй знает в какой уже раз. и внутри, вместе со злостью смешивалось раздражение, липкое, черное, заполняло всю его грудь, выжигая остатки разумного. и тогда он процедил, до хруста сжимая челюсти: — наступи на него, — сказал он глухо, даже не смотря на нее, — каблуком. наступи мне на член. девушка растерянно похлопала глазами, переспросила, и он, уже резче, громче повторил сказанное с плохо скрываемой злостью. но уже не на нее. на свое тело, которое отказывалось слушаться. на свой член, который хотел не того, что ему давали, а того, что он сам себе запретил. и теперь должен был заплатить. за то что, нет, за то, кого он хотел. за то, что сережа уже который месяц не чувствует себя нормальным. брюнетка осторожно коснулась шпилькой, холодной, острой, провела по длине, чуть надавила, и он вздрогнул. затвердел. — сильнее. она надавила. боль дошла не сразу, сначала было просто давление – неестественное, неприятное, а потом что-то острое прошило низ живота и он выдохнул. не от удовольствия, от облегчения. потому что эта боль была единственным, что он заслуживал. ни любви или принятия – он не имел на них права, пока в голове крутились запретные образы. ни секса – он не мог назвать сексом то, чем занимался. только чистая, правильная боль, как расплата за то, каким он был. и пока она давила, и он видел, как шпилька оставляет красный, заметный след, он чувствовал, как почти очищался. почти верил, что так можно было вытравить из себя все то, что там быть не должно. он кончил, но оргазм оставил после себя не удовольствие, а лишь тошнотворное послевкусие. он лежал, смотря в потолок и думал, может, если каждый раз причинять себе боль, искупление когда-то наступит. и однажды ему перестанет хотеться того, чего нельзя. иногда, нет, почти всегда – за исключением, когда его ебашило особенно сильно, и он должен был видеть, что под ним лежит именно, блять, женщина, – он просил их отвернуться. уткнуться лицом в подушку, спрятать лицо, не смотреть и никогда не просить поцелуев или ласк больших, чем он предлагал. и когда перед собой он видел только спину, только позвоночник и черную макушку, он закрывал глаза. и тогда руки сами находили знакомые изгибы, и бедра двигались в ритме который был выучен не с ними. и почти получалось. он даже иногда кончал, с именем, которое застревало в горле, которое он закусывал вместе с собственной губой до крови, чтобы ни за что не выпустить наружу. а потом открывал глаза – и видел не те волосы, не тот затылок, не те татуировки. не того человека. и все разбивалось на кусочки, оставляя внутри только тошноту и липкое, мерзкое, грязное ощущение, проливавшееся по позвоночнику, только желание выставить ее за порог и никогда больше не видеть. никого больше не видеть. потом он стоял в душе так долго, что пар уже не давал дышать, кожу обжигало, но не больше, чем от чужих прикосновений, которые он сейчас пытался оттереть, смыть, содрать вместе с кожей. поэтому он тер себя мочалкой почти до скрежета, до заметных красных следов, лишь бы только наконец-то очиститься от этого всего. жалкий пидор. он никогда не оставался с ними до утра. первый поднимался с кровати, чтобы избежать любого контакта после, и, боже упаси, любых разговоров, и, стоя уже на пороге в душ, просил побыстрее собрать вещи и уехать, вызвав сразу же такси. а когда он наконец оставался в комнате один, судорожно искал в тумбочке траву и накуривался до беспамятства, чтобы перед ним снова появился до боли родной образ, который и так ни на секунду не оставлял его, как бы он этого ни хотел, но там, в измененном сознании, он был не расстроенным и разбитым, как все последнее время. он вдыхал и держал в горле как можно дольше, чтобы сильнее въебало, чтобы стены их ебучего совместного дома, которые их разделяли, размылись и рухнули, чтобы кровать под ним перестала ощущаться грязной, перестала ощущаться вовсе. чтобы оказаться в той реальности, где ему не нужно притворяться, убегать, не нужно трахать незнакомок, чтобы доказать себе, что он мужик. а потом наступало утро. и все начиналось заново. в один из вечеров, когда дима выходил, чтобы проветрить голову, он забыл свои любимые проводные наушники в доме. вернувшись, и не найдя их у себя, он решил зайти в общую с сережей комнату – ту, в которой они раньше каждый вечер смотрели фильмы, укрывшись одним пледом, где сережа первый раз посмотрел на него с тем нежным желанием, которого дима не видел ни в одном взгляде всем его последующим спутницам, где он впервые взял в ладони его лицо так, будто держал что-то святое. он дернул открытую дверь, – сережа никогда не закрывал ее, будто подсознательно ждал, что когда-то это случится, – и замер. на их общем диване, на том самом диване, где он столько раз засыпал, положив голову сереже на колени происходило то, от чего все органы сжались и рухнули вниз с грохотом. сережа придушивал очередную девушку, и трахал ее механично, жадно. дима знал и понимал все это время. но видеть это своими глазами, на их общем месте, ее – на его месте было настолько отвратительно, настолько больно, что его парализовало, и он не мог двинуться с места. поэтому он продолжал смотреть, и чувствовал, как горячие слезы подступают и вот-вот выйдут наружу, но держался. а сережа слышал, как открылась дверь. но не остановился. лишь выждал несколько секунд, а потом повернулся и начал смотреть ему прямо в глаза. входя еще агрессивнее, глубже. он смотрел и видел как с каждым его толчком что-то умирает в зеленых глазах. этот затянувшийся, кажется, на ебаную вечность зрительный контакт высосал из димы все живое, все светлое, все крохи надежды, которые он еще хранил на самом дне своей растоптанной души. он был разбит окончательно. а сережа издевательски не отводил взгляд. а потом он медленно скользнул взглядом по телу димы – сверху вниз, оценивающе, – и намотал волосы девушки в кулак, потянув их на себя сильнее, так, что она всхлипнула. он делал так диме. потому что дима просил, потому что дима хотел давать ему весь контроль, потому что только так, полностью отдаваясь, сережа мог не бояться быть с ним. и сейчас майс специально, будто это нихуя не значило, будто это был просто жест, подсмотренный в порно, а не их интимное действие, глядя ему в глаза, ебал женщину в той же позе и с теми же прикосновениями, что и его. у димы подкосились ноги, к горлу мгновенно подступила горячая, неудержимая тошнота. он физически не выдерживал этого, не мог больше ни секунды видеть эту пародию на их близость, и, захлопнув за собой со всей дури дверь, бросив еле слышное “конченный ублюдок, блять”, побежал к туалету, чтобы оставить там содержимое своего желудка. его выворачивало наизнанку, пока перед глазами прокручивалась эта картинка, пока сережа за соседней дверью продолжал, даже не остановившись и не желая проверить, как он. затем он схватил со стола сигареты и выбежал из дома, еле сдерживая слезы. два года назад он бы ни за что не подумал – нет, сука, он бы плюнул себе в лицо, если бы только смел допустить мысль, — что этот дом станет ему так отвратителен. их дом. единственное место, которое он по-настоящему мог назвать домом, куда хотелось возвращаться, где он был счастлив вне зависимости от того, что творилось за стенами. потому что они были вместе, они были друг за друга, против всех. в этих нескольких квадратных метрах он чувствовал запах свободы. а теперь этот островок свободы стал удушающей камерой, и он не хотел туда возвращаться даже под страхом смерти. он не мог поверить, что самый близкий человек, которому он был готов доверить свою жизнь, отдать всего себя без остатка, мог так поступить с ним. но никогда не стоит думать, что хуже, чем сейчас, быть не может. потому что как только дима вышел за порог, телефон загорелся уведомлением. сережа. всего несколько слов, небрежных, добивающих: «сорян. в следующий раз стучаться будешь». и это стало спусковым крючком. не само предательство, а его полное обесценивание. слезы полились сами, не поддаваясь контролю, руки затряслись страшной тряской, ноги стали ватными, и все органы внутри будто выворачивало наизнанку. он ненавидел свое тело. потому что он был мужчиной. потому что в теле мужчины он никогда – никогда, сука, – не получит и доли его любви. даже сейчас, после всего, что сережа сделал, дима не мог его винить. он винил все что угодно, в первую очередь – себя. за то, что так и не смог достучаться. за то, что позволял трогать себя. за то, что пустил в свое сердце. да похуй – даже в свою жизнь. они слишком нуждались друг в друге. ебаная судьба прочертила все так, что никто из них никогда не прошел бы мимо другого. и это – самая огромная ошибка, которую они только совершали. не секс, не измены, которые даже нельзя так назвать, потому что не было на это прав, не все попытки разорвать контракт, не хуевое отношение на публике. их встреча – самая большая ошибка.

***

на следующий день, дима сидел на кухне, что-то кликая в ноутбуке, пытаясь занять себя хоть чем-то, чтобы мерзкие мысли не съедали его мозг по кусочкам. вчера в нем что-то щелкнуло. и всю ночь он думал только о том, как ему правильно поступить на этот раз. он долго держался. пиздец как долго для человека, которого игнорировали как хуйню, находясь с ним в одних стенах, после всего, что между ними было. для человека, который терпел каждую интрижку, заводившуюся после малейшего не слишком дружеского и не слишком братского контакта. но то, что было вчера стало последней каплей. дима дрожащими руками открывал сайт с авиабилетами, когда сережа тихо зашел, и, будто ничего не произошло, кинул будничное “доброе”, и поставил себе чайник. пальцы задрожали еще сильнее, когда он кинул взгляд на его расслабленную позу. хотелось закричать, кинуть в него всей посудой, разъебать здесь все, высказать все, что копилось все эти месяца. но он не мог. не имел права. но и молчать он уже тоже был не в силах, поэтому, пытаясь выдержать тон ровным, выдавил с максимальным пренебрежением: — в следующий раз снимите себе номер, ты тут не один, блять, живешь. меня заебало слушать эти вымученные стоны каждый день и, — он хотел сказать не только про стоны, хотел выдать что-то колкое, но осекся. похуй. если сереже похуй, то и ему должно, — похуй, короче, ты услышал меня. внутри все плавилось, тряслось, сердце колотилось, кажется, во всех частях тела, но он держался, чтобы не высказаться дальше. потому что дать значение, дать эмоцию – значило признаться, что ему было не все равно, а признать это – было равно самоубийству. сережа даже не поднял голову от телефона. пауза. а потом – этот ебучий голос, который дима знал, казалось, тысячу лет, который мог быть самым родным и самым чужим одновременно, лениво, с оттенком такой бытовой, обыденной жестокости, будто речь шла о том, кто последний доел хлопья: — че, завидуешь? иди проветрись, бля, найди девочку себе тоже, не еби мозги, бро. каждое слово этой фразы врезается в димино сердце ебучей иглой. “найди девочку”. “не еби мозги”. и слово, которое врезалось глубже всего – “бро”. слово, которое он бросил специально. чтобы очертить границу, чтобы напомнить: мы просто бро. ничего больше. ничего, из того, что ты себе напридумывал, никогда не существовало. это был очередной выстрел. добивочный. какой же неисправимый ебанат. — сходи нахуй, — прошептал дима себе под нос, агрессивно, почти выплюнул, разворачиваясь, чтобы уйти, чтобы не сорваться, чтобы не сделать того, о чем потом пожалеет, будет гнобить себя за слабость. но сережа услышал. конечно, он услышал. он всегда слышал все, что дима говорил, даже когда делал вид, что ему насрать, даже когда его лицо оставалось непроницаемым, как ебучая бетонная стена. и в ответ, так же тихо, но с особенной язвительной интонацией, майс бросил даже не глядя в его сторону: — это не моя работа. ну, конечно. дима хотел упасть без сил, хотел, чтобы в сережиных руках сейчас был дробовик, чтобы каждая пуля вонзилась в его сердце, но и это было бы не так жестоко, как все, что он ему сейчас говорил с таким спокойным безразличием в глазах. внутри все кричало: оставь его, ты ему не нужен, ты не исправишь его, он никогда не поймет. но губы уже открылись для очередной бессмысленной фразы, которая пролетит мимо сережи, даже не коснувшись чего-то живого. — и сколько ты будешь меня ненавидеть только за то, что я показываю тебе, кто ты на самом деле блять? — сам не ожидая от себя такой прямоты, выпалил на одном дыхании кай, — меня это уже заебало. сережа наконец повернулся, и на его лице как-то неестественно рисовалась ехидная улыбка, от которой диму снова затошнило. не найдя слова получше, потому что у него не было ответа на вопрос даже для себя, он, пытаясь в очередной раз задеть и закрыть диалог сразу же, отпустил сквозь с зубы с какой-то грязной усмешкой: — ну давай поплачь, блять. и тут диму распаляет еще сильнее, потому что это самое мерзкое что было в нем. отрицать любую эмоциональность, сентиментальность и не принимать ее. не идти на разговор, закапывать все трепетное, интимное и нежное, что касалось их двоих. и он больше не мог. он правда больше не мог терпеть это все. хотя хули врать, все он мог. и терпел бы до конца жизни, но сейчас он взял все оставшиеся силы, и заставил чувства закопаться, а рациональное взять верх. он думал очень долго над этим. гораздо дольше, чем сегодняшнюю ночь. только сегодняшней ночью он ощутил влияние каждого его ебаного действия, каждого слова на себе так сильно, что стало мерзко. поэтому дима хлопает крышкой ноутбука, чтобы обратить на себя внимание, и начинает говорить с выверенным спокойствием слова, которые крутил на языке так долго, что они стали отравлять изнутри и кислили. — надо разорвать контракт. эта хуйня уже давно не работает на нас, — оказалось, что говорить вслух это было гораздо тяжелее, поэтому кай набирает побольше воздуха в легкие, и продолжает, — потому что нет никаких нас. вайперр больше нет, — на этой фразе сердце пропустило удар. такой сильный и резкий, что диму откинуло на спинку, а в глазах начало саднить. если бы они с майсом в 2022-м услышали, что он сейчас говорит, то рассмеялись бы ему в ебало. сережа поднял одну бровь в удивлении. он явно не ожидал, что после обсуждения его похождений дима скажет это. он никогда не ожидал, чтобы дима вообще когда-нибудь такое сказал. — чего блять? — его тон вдруг резко стал серьезным. дима будто не дышал все это время. но продолжил, незаметно сжимая пальцы в кулаке, стараясь сдержать все настоящие эмоции. — мне это надоело, — честно признается кай, — и я не вижу здоровым существовать в атмосфере неуважения, токсичности и полном одностороннем отсутствии эмпатии в мою сторону, — слова вылетают один за другим на одном выдохе, но чем дальше, тем сложнее удерживать этот гребаный деловой тон, и он чувствует, как где-то под ребрами уже поднимается то самое, горячее, неконтролируемое, что он так старательно давил все это время. и когда он открывает рот снова, от заготовленных фраз не остается ничего, — я устал смотреть на твоих бесконечных женщин, которых ты ебешь уже на моих глазах, просто потому что боишься признать, что ебал мужчину, — голос ломается на середине, дает трещину, и он уже не может остановиться, слова льются сами, — я устал, что ты принимаешь мою доброту и эмпатию за слабость, решая, что можешь делать ужасные вещи, и я буду хавать. просто потому что люблю тебя. последние слова вылетают совсем бесконтрольно, раньше, чем он успевает их поймать, затолкать обратно в глотку, прикусить губу до крови. и дима хочет ударить себя по лицу за то, что допустил это. хочет провалиться сквозь этот ебучий пол, исчезнуть, испариться. но уже поздно, слова повисли в воздухе между ними тяжелой, тянущей и слишком настоящей болью. сережа не двигается. не говорит ничего в ответ. тупо пялится ему в глаза, и в его взгляде что-то такое, чего дима никогда раньше не видел. не холод, не безразличие, не та надменная скука, с которой он встречал каждую его попытку достучаться. что-то другое, треснувшее внутри него. не в силах выдерживать эту паузу еще даже секунду, дима продолжает, быстрее, громче, захлебываясь словами, лишь бы сместить внимание с его ебучего признания, лишь бы заполнить эту тишину хоть чем-то: — мы даже не можем делать музыку вместе, потому что ты тупо боишься оставаться со мной наедине. нам нужно уйти в сольные карьеры. и не ебать друг другу мозг. сережа не отвечает. и его молчание будто берет каждую косточку димы и ломает, словно ветку, безжалостно, как дети, которых не заботят деревья и их жизнь, которые это делают, просто, чтобы подурачиться. — я куплю билет и улечу завтра в париж, мне нужно отдохнуть от этой хуйни, — он говорит это уже на автомате, потому что дожидаться ответа от сережи видимо уже не стоит, и он решает закончить диалог самостоятельно, — через менеджеров решим потом, значит, если у тебя язык в жопе. сережа все еще не двигается. стоит как вкопанный, и только глаза – его ебучие голубые глаза, которые он видел перед собой в самые прекрасные моменты своей жизни — смотрят на него с каким-то незнакомым, пугающим выражением. как будто он только что осознал что-то, что не мог осознать годами. дима ждет еще минуту. две. пять. сердце колотится где-то в горле, ладони вспотели, и он понимает – не ответит. конечно, не ответит, он никогда не отвечает. это не его, блять, работа. дима встает с дивана и разворачивается к выходу. каждое движение дается с трудом, будто ноги приросли к полу, будто само тело отказывается уходить. но он заставляет себя, делает шаг. потом еще. и на пороге слышит голос, который уже отвык слышать. не тот, к которому он привык за последнее время – холодный, язвительный, безразличный, другой – какой-то отчаянный, почти сломленный: — нет. дима замирает, не оборачивается сразу, боится, что показалось, но потом все-таки поворачивает голову. — что? на сережиной щеке блестела дорожка от слезы. одна-единственная, но ее было достаточно, чтобы у димы внутри все перевернулось и рухнуло. потому что он не видел сережиных слез никогда. даже когда ему было больно, даже когда он оставался один, даже когда они прощались с теми, кого любили, сережа не плакал. а теперь по его лицу катилась слеза, и он даже не пытался ее убрать или скрыть. — не надо, дим, — голос сережи дрожит так, как не дрожал никогда, и в нем столько обнаженного, жалобного, почти детского, что у димы перехватывает дыхание, — мы не сможем, ты же знаешь. я не смогу. дима смотрит на него и не верит своим ушам. за все их время знакомства он не слышал в его голосе такого тона – отчаянного, беззащитного. и от этого под ребрами начинает жечь с такой силой, что хочется закричать. но он держится, пытается сохранить рациональность. пытается быть тем самым холодным, рассудительным, тем, кто не ведется на свои эмоции, хотя внутри его распирало так, что казалось сейчас разорвет кожу, и все, что он так отчаянно держит в себе, вырвется наружу. — ты прекрасно справляешься, — голос димы дрожит, и он сам слышит, как фальшиво это звучит, но он почти верит в это, — я лишний винтик в твоей правильной жизни. может, когда меня не будет рядом, ты не будешь винить себя в том, что ты недостаточно мужик. он сам не знает, зачем все это говорит. он не хотел делать больно сереже, даже сейчас, даже после всего, что тот сделал, даже после вчерашнего. он просто хотел уйти, хотел, чтобы это наконец закончилось. не вынося больше этой сцены, дима снова разворачивается и пытается унести ставшие такими тяжелыми ноги хоть куда-нибудь, только бы подальше отсюда. но не успевает сделать и пары шагов, как чувствует горячую ладонь на своей. сережа вцепился мертвой хваткой и уже тянул к себе. дима не успел понять, как оказался в его руках сжатый, стиснутый, обездвиженный, и сережа уже прижимал его к себе так, будто от этого зависела его жизнь. он чувствовал его быстрое сердцебиение сквозь одежду, его сбитое, рваное дыхание, его дрожащие ладони, которые гладили его по спине так, будто он был чем-то невероятно ценным, чем-то, что можно потерять в любой момент и это разрушит всю его жизнь. и дима не мог поверить, что он все еще может вызывать у него хоть какие-то эмоции. после всего, что он делал. сердце, кажется, остановилось, когда он почувствовал на своем плече теплую, обжигающую влагу с майсовских глаз. он не понимал, что вдруг щелкнуло в сереже, но видеть его таким, ощущать его ослабленное тело, которое с нечеловеческой, невозможной силой сжимало его в своих руках после стольких дней ледяной отстраненности и едких слов, которыми он кидался несколько минут назад, было невыносимо. это разрывало все его шаблоны, ломало всю его защиту. и он не мог больше удерживать собственные слезы, но все еще стоял, не шевелившись, боясь спугнуть этот момент, боясь, что он исчезнет, как исчезало все хорошее между ними. сережа начал гладить его по спине медленно, осторожно, и повел ладонь к его макушке. аккуратно, будто боясь, будто он уже не имел права на это, запустил дрожащие пальцы в черные пряди и вдохнул, всхлипывая так, будто в диме был сосредоточен весь существующий воздух. — зачем ты снова это делаешь? — отчаянно выдыхает дима ему в ухо, и голос его срывается, дрожит, рассыпается на куски. сережина ладонь, запутавшись в прядях, повела свой отчаянный путь к шее. указательным пальцем – нежно, словно его пальцы были ножами и он мог ими поцарапать – он провел по слову «вайперр», выбитому его же собственными руками, и сказал: — потому что мне нужен только ты. он прочертил носом по впадинке на шее какой-то известный только ему узор, снова вдыхая его запах, так жадно и глубоко, будто его сейчас заберут насовсем и он больше никогда не сможет почувствовать его. и выдохнул: — всегда только ты. дима поднял голову, подставляясь его действиям, но все еще стараясь держать себя в руках. он шептал тихо, почти беззвучно, как молитву, как последнюю попытку спастись: — я знаю, чем это закончится. сережа остановился. поднял голову на уровень с диминой, заглянул в его зеленые глаза своими блестящими, красными от слез голубыми, наклонился чуть ближе и почти в губы прошептал: — я не хочу, чтобы это заканчивалось. не оставляй меня, и я больше никуда не уйду. и в его словах было столько загнанности, столько вымученной нежности, столько ебучей, неподдельной искренности, что дима поверил. и закрыл глаза. сережа повел обеими руками по его рукам от плеч до запястий, будто собирая его по частичкам в одно целое. потому что знал: только он так может – разбирать, ломать, а потом собирать его заново. снова и снова. они стояли, держа ладони друг друга и смотря друг другу в заплаканные глаза еще мгновение, но оно ощущалось вечностью. с димой все ощущалось вечностью. он хотел быть с ним всегда: еще когда даже не знал его, сейчас, и после смерти. всегда. — всегда, — прошептал себе под нос майс. но кай прочитал по губам. — что? вместо ответа сережины губы уже слизывали кровь с диминых нежно, аккуратно, так невесомо, что хотелось заплакать от нежности. целовали в уголок, потом в нижнюю, оттянув ее, будто пробуя на вкус впервые. они уже и забыли, каково это – целовать друг друга, не жадно, впиваясь зубами, пытаясь заглушить все слишком честные слова во время ссоры, не прячась, не стесняясь, а вот так – медленно, изучая каждую трещинку, так, будто они никогда это не умели и сейчас учиться заново. вместе. сережа усадил их на диван, потому что чувствовал, как дрожали димины колени, и он сам уже почти не стоял на ногах. в каждом его движении была осторожность, будто он обращается с самым хрупким фарфором, с памятной реликвией, которая значит для него гораздо больше любых денег. которая значит для него гораздо больше, чем даже собственная жизнь. сережа продолжал опалять все открытые участки тела поцелуями – шею, ключицы, плечи, каждый шрам, каждую родинку – будто заново изучал, будто запоминал, будто просил прощения каждым прикосновением. — я никогда не чувствовал с ними того, что с тобой, — шептал он между поцелуями, и голос его ломался, дрожал, но он продолжал, — мне никто тебя не заменит. они целовали друг друга, отдавая всю боль. кровь на губах смешивалась с солеными слезами, и они слизывали их друг с друга, будто собаки, которые зализывают раны. сережа впивался руками во все части тела, будто боялся, что как только он отпустит, как только ослабит хватку, дима убежит, исчезнет, растворится. но он был здесь – и лучше этого не было ничего. горячие ладони на талии ощущались как никогда правильно, и сережа, не повышая голоса, продолжил шептать диме в шею: — я хочу тебя. только тебя, дим. дима снова ощущал себя под каким-то заклинанием, но все еще боялся. — я не хочу больше видеть последствий этого, так что… он не успевает закончить, как сережа резко отрывается от него и перебивает: — я понимаю, что я делаю. просто дай мне шанс, — говорит сережа с мольбой в глазах, — я хочу смотреть на тебя, трогать тебя, всего, блять, тебя. не так как раньше. не пьяный, не в темноте, — он замолкает на секунду, переводит дыхание, и дима видит, как дрожат его губы, как он собирается с силами сказать то, что никогда не говорил вслух, — я пиздец как устал врать себе, я просто хочу тебя. трезвый, при свете, всегда. дима не может сделать вдох, потому что эти слова, те самые, которых он ждал месяцами, и уже перестал верить, что когда-то услышит, выбили из легких весь воздух. он может только смотреть на сережу, так, будто перед ними наконец снесли стену, и бояться спугнуть этот момент, не зная, что делать дальше. но сережа знает за них обоих. он больше ничего не говорит, не давит, просто тянется к его лицу, берет в ладони, как тогда, в их первую ночь, когда они еще не знали, во что это превратится. большой палец смахивает влагу с диминых скул, и в этом жесте столько бережности, что у кая перехватывает горло. — можно? — спрашивает сережа почти шепотом, и его голос дрожит. он спрашивает про все. про поцелуй, про разрешение быть с ним, про разрешение быть самим собой. дима кивает, потому что говорить уже не в силах, и сережа снова наклоняется к его губам. теплое, влажное касание, от которого у обоих поджимаются пальцы на ногах. длинные пальцы скользят ниже, по шее, по плечам, по животу, и замирают на краю футболки. — я хочу тебя, — повторяет сережа, но уже без отчаяния, с какой-то новой уверенной нежностью, будто теперь он по-настоящему понимает смысл этих слов, — но если тебе нужно время, я пойму. и оттого, что он это говорит, что он спрашивает, а не берет, как раньше, диме хочется расплакаться еще сильнее. — я готов, — срывается с губ самая настоящая правда, — только будь со мной настоящим. майс считывает эту просьбу теперь не как страшный приговор, а как такое долгожданное разрешение, которым он наконец может воспользоваться еще, может быть, не без страха, но теперь без жесткого запрета. он стягивает с димы футболку медленно, давая время привыкнуть к каждому движению, проводит ладонями по обнаженным плечам, по ключицам, по груди, будто заново открывая для себя карту его тела. только теперь он не шел на автомате по проторенному пути, он больше не ломал ветки. сейчас он изучал каждый цветок этого сада, вдыхал запах его кожи с каждой части тела, чтобы запомнить навсегда, оглаживал каждый сантиметр, словно это хрупкий лепесток, и дима от этого таял в его руках, слизывая не останавливающиеся слезы. — ты такой красивый, — шепчет сережа, скользя взглядом по открывшемуся ему телу, и дима коротко вздрагивает, потому что этих слов он тоже никогда не слышал, — я никогда тебе этого не говорил, да? а ты пиздец красивый, дим. я думаю об этом каждый раз, когда смотрю на тебя, и когда не смотрю, все равно, постоянно, блять, думаю. он ведет губами по бледной шее, на что кай откидывает голову, давая больше доступа, и плывет, плывет и плавится от каждого прикосновения все больше, покрывается мурашками все сильнее. сережа целует каждую родинку, каждый завиток татуировки, будто заново читает, пытается запомнит наощупь то, что давно выучил наизусть. ладони скользят ниже, к поясу джинс, и снова замирают. — ты как? дима смеется – нервно, всхлипывая: — как будто впервые за долгое время не хочу сдохнуть. сережа не смеется в ответ, эти слова заставляют что-то сжаться внутри, осознавая, что в его желании сдохнуть он играл чуть ли не главную роль. — я больше никогда не сделаю тебе больно, — и это звучит не как обещание, а как клятва, — слышишь? — слышу, иди уже сюда, — дима улыбается нежно-нежно, и притягивает сережу к себе. майс целует его глубже, но все также медленно, и его пальцы наконец расстегивают ремень на диминых джинсах. он стягивает их осторожно, и каждое движение сопровождает вопросом – можно? тебе нравится? – и дима каждый раз удивляется, но отвечает, сначала словами – пиздец, как нравится, сереж, да, вот так, – потом просто кивками, а потом и вовсе перестает отвечать, потому что язык уже не слушается, в глазах плывет, внутри все плавится от этой непривычной, пугающей, невозможной нежности, и только пальцы впиваются в сережины плечи, дыхание сбивается, и майс ориентируется только на его довольное мычание куда-то в шею, мазанные поцелуи в острые скулы и димино опаляющее шипение „пожалуйста, не останавливайся“, когда он в очередной раз боится, что сделает больно, но кай только трясется всем телом и шумно выдыхает в ухо. когда сережа наконец входит в него медленно, давая привыкнуть, замирая каждые несколько секунд, чтобы проверить все ли в порядке, подстраивая пальцы под тем самым углом, когда дима не сдерживает стон и он самым сладким звуком льется в майсовы уши, когда комнату наполняет аромат клубничной смазки, хлюпающих звуков и сережиных “умница“, дима чувствует, как по щекам снова текут слезы. но не горькие, не отчаянные, не от боли. это было что-то другое – облегчение, катарсис, чувство, такое новое и наполняющее чем-то электрическим, что ему пока сложно было подобрать название. майс собирает его слезы, слизывает как верный пес, и потом снова целует-целует-целует, не в состоянии насытиться димой, таким нежным, таким принимающим, таким его димой. он прижимается лбом к его лбу и плавно, глубоко, с той бережностью, о которой дима даже не смел мечтать, двигается, держа ладонями под дрожащими от удовольствия коленками. он не ускоряется, не закрывает глаза, не прячет лицо в подушку, а смотрит. все время смотрит на диму, и это самый честный взгляд за последнее время. они двигаются в одном ритме, майс ловит каждый его стон, каждый вздох, каждое движение бедер навстречу. он гладит его по волосам, по щекам, по груди, очерчивает пальцем какие-то неизвестные, но до чертиков приятные пути, и в каждом прикосновении, в каждом поцелуе и каждом взгляде – любовь, которую он так долго прятал, что почти разучился показывать. дима кончает с его именем на губах, с ладонями на своей талии, с его голубым, сияющим взглядом, который он чувствует на себе даже с закрытыми в неге глазами, и сережа кончает следом, не сдерживая стон, не пряча лицо, громко, открыто, с его именем, как молитвой, как признанием, как самым честным, что он когда-либо вообще произносил. и даже после этого сережа не встает, не убегает, не отстраняется. он остается, держа в объятиях разнеженного, улыбающегося диму, гладит его по макушке, проводит кончиком носа по скуле, щекоча и заставляя его прятать лицо в свою грудь. он не закрывает глаза всю ночь, потому что сегодня он посмотрел на него по-другому, и больше не мог отвести взгляд. потому что, кажется, весь его мир все это время был сосредоточен в этом человеке, а он отчаянно отказывался в это верить. но сейчас это новое, страшное чувство заполняла каждую клетку его тела. он нежно провел губами по мочке с колечком, и шепнул в самое ухо: — ты самое настоящее, что было у меня в жизни. и на утро он не ушел. он остался. теперь навсегда.