Любовник Юэ-фужэнь

Зал Безмятежных Ветров на пике Цюндин источал ту же непоколебимую безмятежность, что и его хозяин. В воздухе тяжело и спокойно вился аромат сандаловых благовоний — совсем как дыхание самого Юэ Цинъюаня. Шан Цинхуа, напротив, был сгустком тщательно сдерживаемой тревоги. Стоя в ожидании, он прятал вспотевшие ладони в рукавах, пока глава секты заканчивал письмо широкими, ровными мазками кисти. Тишина казалась необъятной; её нарушали лишь тихий скрип кисти да мысленные стоны Шан Цинхуа, который с каждой минутой подсчитывал, сколько новых дел прибавляется к уже громоздящейся на его столе горе работы. — Шан-шиди, — голос Юэ Цинъюаня прозвучал мягко, словно шёлк, скользящий по нефриту. — Прошу простить за ожидание. Здесь разрешения для северного владыки. Он протянул небольшую, идеально ровную стопку документов. Шан Цинхуа поспешно шагнул вперёд, поклонился и принял бумаги обеими руками, уже скользя взглядом по красным печатям и заранее предчувствуя лишнюю работу. — Для этого шиди честь служить Чжанмэнь-шисюну, — автоматически отозвался он. — Аньдин со всем справится со всем возможным усердием. Юэ Цинъюань кивнул. На его губах появилась лёгкая улыбка — привычная, как рассвет, но так и не коснувшаяся глаз. — Я полностью доверяю твоей исполнительности. Однако взгляд его задержался на стопке документов чуть дольше необходимого. Среди отчётов об урожае и запросов на материалы лежал один свиток, слегка отличавшийся от остальных. Бумага у него была белее и плотнее обычной, а кончик шёлкового шнура, перевязывающего свиток, отливал густым, почти чёрным багрянцем; в нём едва заметно поблёскивала золотая нить. На нём не было стандартной административной печати Цюндина. Вместо неё — янтарного цвета сургуч с оттиском из двух иероглифов: «юань» Юэ Цинъюань никак не выделил этот свиток. Не упомянул его, не задержал на нём внимания — просто позволил ему лежать среди прочих бумаг, будто это был очередной формуляр для обработки. Тайна, предложенная невнимательному взгляду. Испытание бюрократической слепоты. — Да будет труд Шан-шиди лёгок, — произнёс Юэ Цинъюань, поворачиваясь к окну. Мягкий послеполуденный свет очертил его профиль. Аудиенция была окончена. Шан Цинхуа снова поклонился — теперь глубже — и поспешно удалился, испытывая почти физическое облегчение от того, что сумел уйти без очередного неподъёмного поручения. Мысли его уже были далеко: в списках припасов и расписаниях учеников. Вернувшись в своё логово на пике Аньдин, он тут же утонул в хаосе. Ученики требовали указаний, посланники с других пиков ожидали ответов, а резкий запах чернил и старой бумаги заглушал собой всё остальное. Добравшись до стола — настоящего горного хребта из незавершённых дел, — Шан Цинхуа безо всяких церемоний свалил принесённые документы в боковой ящик, и без того переполненный. Ящик из тёмного кедра носил выцветшую метку, которую Шан Цинхуа мысленно связывал со всем, что приходило от главы секты. Лимб для документов. Место, где отправлялись в спячку бумаги, не требующие немедленного внимания, но и не подлежащие выбрасыванию. Старые погодные отчёты, просроченные приглашения на церемонии, черновики речей. Шёлковый свиток с тёмно-красным шнуром легко скользнул внутрь. Он мягко опустился поверх старого приглашения на Праздник Весны и отчёта о миграции духовных птиц. Шан Цинхуа даже не заметил янтарной печати и иероглифа «юань». Его взгляд зацепился лишь за официальные красные штампы на верхних документах — снаряжение, ученики, ежегодная охота. С глухим стуком он захлопнул ящик ногой. Щелчок деревянного замка стал последним вздохом тайны, погребённой во мраке и пыли.

~~~

Непризнанный мученик логистики Цанцюн был уже на грани небесного вознесения. Или, если точнее, нервного срыва. К закату нужно было сдать квартальный отчёт о распределении ресурсов, а последнего документа — личного запроса главы секты Юэ Цинъюаня — нигде не было. — Где? Где?! — рычал он себе под нос, роясь в грудах бумаг, которые грозили превратиться в собственный миниатюрный горный хребет. Благовония, зажжённые ради ясности ума, теперь пахли лишь подгоревшей паникой. Именно в момент отчаяния, вытаскивая нижний ящик, забитый архивами, он заметил шёлковый свиток явно более высокого качества. В отличие от обычных административных бумаг, тот был перевязан тёмно-красным шёлковым шнуром и запечатан сургучом нефритового оттенка с оттиском двойного иероглифа. Любопытство чиновника пересилило истерику. Шан Цинхуа вытащил свиток. Старый сургуч треснул с неожиданно приятным щелчком. Развернувшийся документ оказался вовсе не запросом на сёдла для мечей или слитки духовного железа. Это было свидетельство о браке, выданное Императорским ведомством ритуалов заклинателей и супружеской гармонии. Шан Цинхуа прочёл его. Потом ещё раз. Воздух резко покинул его лёгкие, словно кто-то ударил его в живот. Юэ Цинъюань женат уже девять лет. Шан Цинхуа уставился на имя супруга: Шэнь Юань. Кто такой Шэнь Юань? Почему никто не слышал о свадебной церемонии? Почему они ни разу не видели этого супруга? Шан Цинхуа растерянно огляделся, словно какая-нибудь стопка документов могла ответить на его вопросы. Его разум, привыкший соединять разрозненные логистические нити, лихорадочно заработал. Периодические «оздоровительные уединения» Юэ Цинъюаня. Зимний павильон в глубине пика Цюндин, постоянно окружённый «очищающими» барьерами, которые скорее напоминали сдерживающие печати. Старые слухи — всегда быстро подавляемые — о тонком аромате лотоса и дождя, который порой приносил ночной ветер со стороны запретной части пика.

~~~

Первоначальный шок превратился в нестерпимый зуд в сознании Шан Цинхуа. Юэ Цинъюань. Женат. Девять лет. Эта мысль бесконечно крутилась у него в голове, смешиваясь со списками поставок и расписаниями, создавая совершенно абсурдный диссонанс. Возможность поднять эту тему представилась куда менее официальным и куда более человеческим образом, чем он ожидал. Шан Цинхуа принёс пакет запечатанных писем с Востока — официальную корреспонденцию для главы секты. Юэ Цинъюань находился в небольшом личном саду при своих покоях и с почти благоговейной сосредоточенностью поливал редкие орхидеи. — Чжанмэнь-шисюн, корреспонденция за эту неделю, — объявил Шан Цинхуа, кладя письма на стоящий рядом каменный стол. Юэ Цинъюань даже не обернулся. — Благодарю, Шан-шиди. Повисла тишина, наполненная лишь тихим плеском воды в бронзовой лейке. Шан Цинхуа следовало уйти. Но имя «Шэнь Юань» будто жгло ему язык. — Чжанмэнь-шисюн… — обращение сорвалось прежде, чем инстинкт самосохранения успел его остановить. Юэ Цинъюань прекратил поливать цветы. — Да? Шан Цинхуа сухо сглотнул. — Простите мою дерзость, но… разбирая старые архивы… я наткнулся на одну запись. Брачную запись. — Он избегал смотреть прямо на собеседника. — С именем Чжанмэнь-шисюна. И… ещё одного человека. Теперь Юэ Цинъюань повернулся к нему. На его лице не было ни удивления, ни раздражения. Лишь… странное, напряжённое спокойствие. Словно этого вопроса он ожидал уже очень, очень давно. Уголки его губ дрогнули в улыбке, и впервые эта улыбка действительно коснулась глаз — но так, что Шан Цинхуа почему-то стало холодно. — А, — мягко произнёс Юэ Цинъюань; его голос напоминал тёплый шёлк. — Эта запись. Да. Он отставил лейку и неторопливо вытер руки белой тканью. — Шэнь Юань. Моя прекрасная лилия. Эти слова прозвучали настолько прямо, настолько сладко-собственнически, что Шан Цинхуа застыл. Это было не признание. Это была демонстрация. — Значит… это правда? Вы… женаты? — вопрос вырвался сам собой — слишком смелый, слишком вторгающийся в чужую жизнь. — Уже девять лет и несколько месяцев, — подтвердил Юэ Цинъюань, всё с той же улыбкой. Он сделал шаг ближе, и спокойный аромат хризантемового чая и сосны окутал Шан Цинхуа, который вдруг необъяснимо почувствовал себя загнанным в угол. — Очень драгоценная связь. И очень личная. — Разумеется! Это вполне понятно! — быстро заговорил Шан Цинхуа, тут же склоняя голову в автоматическом приветствии. — Этот шиди просто… удивился. Нам ведь никогда… никогда не выпадала честь познакомиться с женой чжанмэнь-шисюна. Слово «жена» повисло в воздухе. Юэ Цинъюань смотрел на него, и странный блеск в его глазах стал лишь ярче. — Шан-шиди любопытствует? — вопрос прозвучал с отравленной сладостью. — Шан-шиди желает познакомиться с моей женой? Интонация была лёгкой, почти приглашающей, но под ней скрывалось что-то ещё — вызов, жестокое дозволение. Словно сама мысль о том, что другой мужчина — даже безобидный, вечно загнанный Шан Цинхуа — сможет посмотреть на Шэнь Юаня, была для Юэ Цинъюаня не просто терпимой, а… приятной. По спине Шан Цинхуа пробежал холодный пот. Что-то здесь было неправильно. Очень неправильно. — Н-нет! То есть… это было бы неуместно! Если здоровье Юэ-фужэнь столь хрупко, ему необходим покой и уединение! Этот шиди просто… та запись застала меня врасплох. Юэ Цинъюань сделал ещё шаг ближе. Шан Цинхуа различил серебряные нити в его волосах и тревожащую глубину взгляда. — Шэнь Юань очень деликатен, — тихо произнёс он, будто делился сокровенной тайной. — Цветок, распускающийся лишь в тени. Ему требуется… весьма особый уход. И тщательно контролируемая среда. Его голос стал ещё тише — почти доверительным шёпотом. — Порой я думаю… не начинает ли столь тщательно оберегаемая красота тосковать по… чужим взглядам. По тому, чтобы ею по-настоящему восхищались. Шан Цинхуа перестал дышать. Что, во имя всех небес, этот человек пытается сказать? — Чжанмэнь-шисюн… — он не смог закончить фразу. Юэ Цинъюань словно мысленно отступил назад; его улыбка смягчилась, вновь став привычной — спокойной и отстранённой. — Но этот глава секты отвлёкся. Шан-шиди прав: приватность превыше всего. Прошу и дальше хранить эту информацию с той же осторожностью, с какой ты хранил её до сих пор. Это была похвала? Угроза? Шан Цинхуа не знал. Он лишь начал лихорадочно кивать. — Разумеется! Полная секретность! Абсолютная! Пик Аньдин — могила для чужих тайн! — Хорошо. Юэ Цинъюань поднял одно из писем, разрушая напряжённую атмосферу. — Благодарю за усердную работу, шиди. Можешь идти. Второго приглашения Шан Цинхуа не потребовалось. Он покинул сад шагом, который отчаянно старался не перейти в бег, чувствуя, как сердце сбивается с ритма. Весь этот разговор был… слишком вторгающимся. Юэ Цинъюань не злился из-за того, что Шан Цинхуа всё узнал. Нет. Казалось, он был доволен. Словно Шан Цинхуа невольно сыграл небольшую роль в ритуале, смысл которого понимал лишь сам Юэ Цинъюань. Тревога внутри Шан Цинхуа давно перестала быть чем-то простым. Она напоминала живую птицу, проглоченную целиком, — та билась крыльями у него в животе всякий раз, когда он вспоминал улыбку Юэ Цинъюаня. «Шан-шиди желает познакомиться с моей женой?» Это звучало как вежливый вопрос. Но ощущалось как духовная ловушка S-ранга. Ему необходимо было с кем-то это обсудить. Но с кем? Шан Цинхуа почти не общался с другими лордами пиков без необходимости. Иногда — с Лю Цингэ, но разговоры с ним обычно напоминали попытку вести переговоры с раздражённым тигром: эффективно, но смертельно опасно. Ему нужен был кто-то осторожный. Кто-то, чей разум способен заниматься не только «сражайся» и «тренируйся». Кто-то, кто умеет ценить хороший ядовитый слух и хранить его как секретное оружие. Он нашёл Ци Цинци на пике Сяньшу: та проверяла новые летние одежды учениц, критически оценивая каждую складку. — Ци-шицзе, — поприветствовал её Шан Цинхуа с натянутой улыбкой, от которой у него уже болело лицо. — Шан-шиди, — отозвалась она, даже не взглянув на него, продолжая рассматривать чуть кривоватый подол. — Если ты пришёл просить ещё шёлка, сразу предупреждаю: бюджет на этот квартал исчерпан. — Нет-нет, дело не в шёлке! Дело в… — он понизил голос и наклонился ближе. — В одной бюрократической загадке. Это привлекло её внимание. Ци Цинци сделала жест рукой, и ученицы поспешно удалились. — Загадке? Или очередной попытке оправдать твою катастрофическую таблицу расходов? — Настоящей загадке! — горячо прошептал Шан Цинхуа, расширив глаза. — Когда я разбирал мёртвые архивы Цюндина… ну, тот угол, куда никто не заглядывал ещё со времён скандала старейшины с куртизанкой… я нашёл свидетельство о браке. Ци Цинци идеально изогнула бровь. — И что? Бессмертные постоянно женятся. Обычно это ужасная идея. — Там было имя Юэ Цинъюаня. Эффект оказался мгновенным. Бровь Ци Цинци взлетела едва ли не до линии волос. Наконец она посмотрела прямо на него. — Нашего Чжанмэнь-шисюна? Человека с личной жизнью отполированного нефритового камня? — Именно его! И дата… девять лет назад! Теперь её интерес стал совершенно искренним. В глазах появился расчётливый блеск. — А второе имя? — Шэнь Юань. Судя по всему, какой-то фуэрдай из благородной семьи Шэнь. — О, так это маленькая принцесса. Любопытство на её лице мгновенно сменилось чистым, злорадным удовольствием. — И это ещё не худшее! — продолжил Шан Цинхуа, воодушевившись наличием благодарного слушателя. — Когда я — совершенно случайно! — упомянул, что видел запись… он не стал отрицать! Он улыбнулся! Своей этой жуткой спокойной улыбкой! А потом сказал… — Шан Цинхуа попытался изобразить мягкий голос Юэ Цинъюаня, без особого успеха: — «Ах да. Моя жена. Шан-шиди желает познакомиться с ним?» Ци Цинци прикрыла рот рукавом. Её плечи задрожали вовсе не от страха, а от сдерживаемого смеха. — Он действительно так сказал? «Желает познакомиться?» Будто предлагает чай, а не жену, которого скрывал целое десятилетие? О, это великолепно. — Великолепно?! Это ужасающе! Где он вообще его держит? Почему никто никогда его не видел? У него что, супруг заперт в подвале Цюндина? Это демонический контракт? Похищение?! — Успокойся, успокойся, шиди. — Ци Цинци лениво махнула рукой, хотя глаза её всё ещё сверкали порочным весельем. — Скорее всего, всё куда прозаичнее. Наверняка какой-нибудь политический брак с семьёй Шэнь, который пошёл не по плану, и теперь ему стыдно. Или омега ужасно некрасив. Или у него отвратительная привычка коллекционировать слизней. Суть в другом: он это скрывал, а мы узнали. — И что теперь делать?! — Ничего. Совершенно ничего. Она изящно поправила ворот ханьфу. — Пока что. Но, шиди… это меняет абсолютно всё. Все его «медитативные уединения», все исчезновения ради «успокоения ци»… — её улыбка стала самым острым предметом в комнате. — Теперь мы хотя бы знаем, куда он на самом деле уходит. И к кому. Шан Цинхуа покинул пик Сяньшу в полном смятении. Разговор вовсе не уменьшил его тревогу — лишь превратил её во что-то иное. Меньше готического ужаса. Больше нервного возбуждения человека, который случайно узнал, где закопан труп. И где-то глубоко внутри Шан Цинхуа не мог отрицать и другой, болезненно любопытной мысли. Каким же был этот Шэнь Юань? Теперь вопрос Юэ Цинъюаня начинал звучать совсем иначе. Он действительно… вроде как хотел это узнать.

~~~

Личные покои Юэ Цинъюаня на пике Цюндин были образцом утончённого вкуса хозяина: тёмные деревянные полы, свитки каллиграфии на стенах, дорогие благовония, горящие днём и ночью. Убежище ложной безмятежности. В этот момент безмятежность была нарушена — разрезана самим присутствием, оскверняющим всё вокруг. Шэнь Юань стоял у окна, наблюдая, как птица осмелилась опуститься в запретный сад.Формально он был одет. На практике — это больше напоминало эксперимент с тем, насколько шёлк может прилегать к телу. Жуцюнь был сшит из тончайшего шёлка глубокого зелёного оттенка, почти чёрного в тени, с вышитыми серебряными драконами, плавно извивающимися по ткани. Крой был необычным — лиф, слишком плотно облегающий, подчёркивал изящный торс так, что это граничило с непристойностью; пояс на талии делал её ещё уже, прежде чем ткань мягко спадала на округлые бёдра. Юбка из лёгких слоёв была достаточно длинной, чтобы считаться пристойной, но при каждом движении выдавалa линии ног под собой. На ногах — традиционные чёрные атласные туфли на небольшой лакированной платформе, добавлявшей несколько критически важных сантиметров роста. Он казался более изящным, более вытянутым… и при этом чуть неустойчивым. Он слегка покачивался, и каблучки тихо отбивали по нефритовому полу нервное «тик-тик», как птица в клетке, клюющая прутья. Юэ Цинъюань не медитировал. Он не читал отчёты. Он сидел в кресле в своём кабинете, идеально выпрямив спину, руки покоились на коленях. Он выглядел спокойным. Внутри же он был вулканом стыда и желания. Каждое движение Шэнь Юаня, каждый раз, когда тот вставал на носки, чтобы лучше видеть, и шёлк натягивался на узких плечах, каждый приглушённый вздох скуки — всё это било прямо в ядро самоконтроля главы секты. Он дрожал изнутри, как гуцинь , струна которого натянута до предела. Ладони влажнели, а взгляд — обычно мягкий и спокойный — жадно впивался в непристойные детали с голодом аскета перед последним искушением: — линия затылка, бледная и уязвимая, где выбивались пряди из нефритовой заколки; — то, как свет ложился на серебряных драконов, заставляя их будто ползти по ткани и телу; — почти незаметное покачивание бёдер вместе с этим «тик-тик» каблуков. Он был Чжанмэнь-шисюном, опорой Цанцюн. Но здесь он превращался в жалкое, полностью лишённое контроля существо, раздавленное собственным «пойманным зверьком». — Лаогун. Голос разрезал тишину — ясный и спокойный, как звон колокольчика. Юэ Цинъюань вздрогнул. Официальное обращение в этой золотой клетке звучало интимнее любого ласкового слова. — Сокровище? — выдохнул он. — Эти вещи красивые, но неудобные, — Шэнь Юань приподнял край юбки, показывая ноги в платформенных туфлях. — Ноги болят. Это было как дёрнуть цепь собаки. Юэ Цинъюань двинулся раньше, чем успел подумать. Два шага — и он уже перед ним. Затем — на коленях. — Позволь этому супругу взглянуть, — голос вышел хриплее, чем он ожидал. Руки, способные управлять легендарными мечами, дрогнули, обхватывая лодыжку Шэнь Юаня. Он снял туфельку с благоговением, с которым ювелир брал драгоценный камень. Стопа была маленькой, безупречной, с пальцами, похожими на округлые жемчужины. Пахла пудрой, цветами персика и той самой природной сладостью Шэнь Юаня. Для Юэ Цинъюаня это было самым непристойным зрелищем в мире. Он начал массировать подошву большими пальцами, нажимая на акупунктурные точки с нежностью, граничащей с ритуалом. Каждый тихий вздох облегчения, каждое расслабившееся напряжение в мышцах было для него опьяняющей победой. Он поднял взгляд снизу. С этой высоты Шэнь Юань казался башней из шёлка и божественности. Полы жуцюня почти касались его. А аромат, усиленный теплом тела и движением, спускался вниз густой, одуряющей дымкой. Юэ Цинъюань хотел позволить себе дрожь и потемнение взгляда, но заставил себя снова опустить взгляд на хрупкую стопу в ладонях. И с горечью осознал, что всё это — слишком много для такого посредственного человека, как он. Но мысль расплывалась, превращаясь в образ размытых зелёных одежд — и Юэ Цинъюань невольно задумался, почувствовал бы ли даже самый ожесточённый человек нечто подобное, будь у него такой супруг. Размытое лицо — но всё равно узнаваемо саркастичное и прекрасное — вспыхнуло в его сознании, скрученное тем же неконтролируемым желанием к тому, что принадлежит ему: его омеге. Эта мысль ударила, как разряд. Внутреннее напряжение превратилось в тёплый холод. Щёки Юэ Цинъюаня слегка покраснели. Шэнь Юань, не замечая внутренней бури мужа, склонил голову. Глаза цвета слабого зелёного чая отразили стоящего на коленях Юэ Цинъюаня без почтения — лишь с усталой любопытностью. — Лаогун хороший. Он произнёс это почти лениво, и, с другой ногой, всё ещё в туфле, мягко упёрся ему в грудь — простым жестом привязанности и собственности. Юэ Цинъюань задержал дыхание. Давление каблука на грудь всегда било по нему сладким унижением. Вот он — глава Цанцюн — превращённый в подставку для ног собственного супруга, и не желающий ничего менять. Он закрыл глаза на мгновение, впитывая ощущение, запах, сладко-горький вкус унижения. Путешествие не могло начаться достаточно быстро. Ему уже не терпелось представить миру своё «цветение» — своё проклятие, свою полуприручённую птицу — и особенно увидеть в глазах младшего брата отражение собственной сладкой гибели. — Лаогун… — зевок сорвался с губ Шэнь Юаня. Ненарочитый, настоящий, от которого округлились бледные щёки. — Сегодня немного скучно. Эта фраза, лёгкая как лепесток, ударила в Юэ Цинъюаня, как резкий ветер. «Ему скучно». Мысль взорвалась в голове, следом — привычный поток вины: это моя вина. Я держу его здесь. Я недостаточен. Жена заслуживает садов, праздников, поэзии, лучшего человека. Я даю ему четыре стены и своё молчание. — Это этот супруг подвёл тебя, — голос Юэ Цинъюаня стал ниже и тяжелее. — Я не смог развлечь тебя. Не смог быть тебе достаточной компанией. Шэнь Юань широко раскрыл глаза. — Лаогун, это не… — Это так, — резко перебил он, с почти болезненной искренностью. — Баобэй — редкий цветок. А этот супруг… сухая земля. Застоявшаяся вода. Я не способен питать твою душу. Он поклонился глубже. Уже не с той ритуальной безупречностью, что раньше — движение стало резким, почти отчаянным. Руки, привыкшие командовать тысячами, вцепились в края жуцюня Шэнь Юаня, пальцы утонули в тёмно-зелёном шёлке. — Накажи меня, — выдохнул Юэ Цинъюань хриплым шёпотом. — За мою неполноценность. За то, что я позволил моему цветку заскучать в собственной клетке. Шэнь Юань моргнул, совершенно сбитый с толку. — Наказать? А-Ци, мне никого не нужно наказывать. Я просто… немного отвлёкся. — Нужно, — в голосе Юэ Цинъюаня появилась лихорадочная убеждённость. Он отпустил ткань и, в движении, от которого Шэнь Юань застыл, резко наклонился вперёд и коснулся лбом нефритового пола у подножия сиденья. Глубокий поклон полного подчинения. — Наступи на меня. Шэнь Юань резко отпрянул, инстинктивно поджав ногу под юбку. — Что?! Нет! — Прошу, — голос доносился приглушённо от пола. — Наступи на спину этого бесполезного мужа. Сломи эту спину, которая не умеет нести твою ношу. Используй эти туфли, что я подарил тебе… чтобы показать мне моё место. Логика была искривлённой, болезненной — и в ней пульсировала такая потребность, что воздух словно становился тяжелее. Юэ Цинъюань не просил удовольствия. Он просил искупления. Болезненного, унизительного подтверждения собственной «непригодности». — Лаогун, встань, — голос Шэнь Юаня дрогнул. Он попытался коснуться его плеча. Юэ Цинъюань вздрогнул от прикосновения, но не поднялся. — Я не достоин. Пока А-Юань не применит это маленькое наказание. Пока ты не используешь это тело как подставку. Шэнь Юань посмотрел на открытый затылок, на широкую спину самого могущественного человека секты, добровольно подставленную, как ковёр. По коже пробежал холодок. Это было неправильно. Совершенно неправильно. Но в глазах Юэ Цинъюаня — мельком, до поклона — было не страдание. Ожидание. Жажда. Колеблясь, словно во сне, Шэнь Юань опустился к краю сиденья. Его нога, всё ещё в туфельке, на мгновение зависла над спиной мужа. — Так? — голос прозвучал неуверенно. — Да… — приглушённо и напряжённо. — Прошу. Шэнь Юань закрыл глаза и с осторожной, почти невесомой тяжестью опустил подошву на плечо Юэ Цинъюаня. Контакт был резким, почти электрическим. Юэ Цинъюань задержал дыхание. Вес был минимальным — Шэнь Юань едва опирался, но само ощущение шёлка, лакированной подошвы, самого факта прикосновения было для него катастрофой. И одновременно — идеальным подтверждением собственной «неполноценности». — Скука моей жены — доказательство моей вины, — пробормотал он в пол. — А место виновного — под твоими ногами. Шэнь Юань молчал. Долго. Он просто стоял так, ощущая тепло тела сквозь тонкую подошву, слыша сбивчивое дыхание. Воздух между ними был настолько плотным, что казался почти материальным. Наконец он убрал ногу. — Хватит, — сказал он мягко, но твёрдо. — Встань, Лаогун. Пожалуйста. Юэ Цинъюань подчинился не сразу. Поднялся медленно. Лицо его было покрасневшим, взгляд — странно ярким, смесь вины, облегчения и чего-то болезненно удовлетворённого. Он не смотрел прямо. — Спасибо, — прошептал он так, словно это Шэнь Юань оказал ему услугу. — За то, что позволил мне… немного исправить свою ошибку. — Какую ошибку? — Шэнь Юань искренне не понимал. — Лаогун, ты сегодня очень странный… Юэ Цинъюань поднял взгляд. В нём горело лихорадочное, влажное напряжение. — За то, что я скучен, — тихо сказал он. — Я вижу, как ты смотришь в окно. Как читаешь одно и то же. Я не могу быть… достаточно интересным для тебя. Он сжал пальцы. — Разве тебе не нужно… что-то большее? Кто-то, с кем можно говорить? Шэнь Юань замер. — Кто-то? — Я думал… — голос Юэ Цинъюаня дрогнул. — Я мог бы пригласить младшего брата. Чтобы он составлял тебе компанию, пока этот супруг будет отсутствовать. — Младшего брата? — Шэнь Юань моргнул. — Из учеников? — Не ученика, — быстро ответил Юэ Цинъюань. — Шиди. Сильного. Умного. Образованного. Он мог бы говорить с тобой о поэзии. Или… поиграть в маджонг. Тебе нужен кто то более… живой, чем я. Каждое слово звучало так, будто он вырезал его из себя. Он посмотрел на Шэнь Юаня почти с мольбой — и с напряжённым ожиданием отказа. Но Шэнь Юань подумал. Идея была странной. Но… — Если лаогун считает, что так будет лучше, — тихо сказал он. — Я… не против. Было бы неплохо поговорить с кем-то новым. Эти слова ударили сильнее, чем Юэ Цинъюань ожидал. Он увидел интерес. Маленький, осторожный — но интерес к другому человеку. И это вызвало в нём одновременно жар и болезненную, сладкую ревность. — Тогда решено, — сказал он уже ровнее, возвращая себе голос главы секты. — Когда я уеду на северную конференцию, он придёт. Мой шиди… чтобы составить тебе компанию. Он заметил, как на губах Шэнь Юаня едва заметно появилось ожидание. И понял — всё уже началось. Оставалось только ждать. Он отвернулся к окну, сжимая подоконник. Руки всё ещё дрожали. Но теперь — от облегчения. Его «наказали». И приняли его «искупление».

~~~

Слухи достигли Пика Цинцзин не с шумом, а будто медленной, непрерывной утечкой — как туман, который на рассвете просачивается сквозь бамбук. Нин Инъин оказалась их невольной носительницей. Болтливость её не шла от злого умысла — скорее от детской неспособности удерживать в себе то, что казалось слишком странным и сбивающим с толку. Она случайно подслушала, как старшие ученики перешёптывались в коридорах АньДина, пока она выполняла поручение шицзуня. Обрывки фраз — «Чжанмэнь-шисюн», «женат», «жена-омега», «скрывает» — застряли в её памяти, как семена одуванчика, прилипшие к ветру. Она нашла Шэнь Цинцю в его в учебном павильоне: тот затачивал кончик кисти тонким, точным лезвием. Поздний свет ложился на его профиль, делая его ещё более резким, почти холодным. — Шицзунь… — начала она неуверенно, нервно теребя рукава. Шэнь Цинцю даже не поднял взгляда. — Если ты пришла снова жаловаться на тренировки этого зверёныша — ответ «нет». — Нет, шицзунь! Я не об этом… — она поспешно замахала руками. — Я услышала кое-что странное. О Чжанмэнь-шибо. Лезвие в его руке остановилось — на едва заметное мгновение. — И что же на этот раз сотворил великий глава секты? Потерял добродетель, раздавая её направо и налево? Нин Инъин наклонилась ближе, переходя почти на шёпот. — Говорят… он женат, шицзунь. Уже много лет. И у него есть жена-омега, но её никто никогда не видел. Говорят, она больна или слишком хрупка, и он держит её скрытой в своих покоях на Цюн Дине. Тишина после её слов стала такой плотной, что даже жужжание насекомого за рисовой бумагой окна прозвучало отчётливо. Шэнь Цинцю медленно отложил кисть и лезвие. Движения его были выверенными, почти церемониальными. Когда он поднял голову, на лице застыло холодное, чистое презрение. — Женат, — повторил он так, будто само слово было ядом. — Конечно же. Благородный, добродетельный, безупречный Юэ Цинъюань. У такого человека непременно должна быть и безупречная жена. Тепличный цветочек. Фарфоровая кукла. Он смотрел куда-то мимо Нин Инъин, и от этого взгляда у неё по спине пополз холод. Потому что это было не удивление. Это был гнев. Старый выжженный гнев — тот, что никогда по-настоящему не засыпал. — Кто ещё об этом знает? — его голос стал холодным, острым, как лезвие. — Думаю… только старшие ученики пика Аньдин и Цюндин, Шицзунь. Но Шан-шишу, кажется, что-то знает…Он так занервничал, когда его спросили… Шан Цинхуа. Конечно же. Шэнь Цинцю едва заметно усмехнулся — сухо, без радости. Значит, это не пустая болтовня. У Юэ Цинъюаня действительно была тайна. И, судя по всему, весьма соблазнительная для чужих языков. И отчего-то эта мысль обожгла его изнутри. Юэ Цинъюань позволил себе счастье. Пусть спрятанное. Пусть тайное. Но — счастье. Пока Шэнь Цзю годами задыхался среди призраков прошлого, другой, оказывается, свил себе тёплое гнездо. Значит, вина не давила ему на плечи настолько сильно, как он любил показывать. От этой мысли становилось тошно. Жена-омега. Спрятанная. Что это вообще значило? Юэ Цинъюань настолько жаден до обладания, что скрывает даже собственную супругу? Или она настолько жалка, настолько неподходяща для его идеального мира, что её нельзя показывать людям? В любом случае — лицемерие. А Шэнь Цзю ненавидел лицемерие почти так же сильно, как любил его вскрывать. Омеги…К ним у него оставалось странное отношение. Не доброта — нет. Скорее привычка воспринимать их как существ, которых всегда кто-то держит в клетке. Бережно или жестоко — неважно. И мысль о том, что Юэ Цинъюань спрятал омегу как собственность, не вызвала в нём сострадания. Она вызвала желание испортить. Шэнь Цзю вдруг очень ясно представил себе эту чужую драгоценность — маленькую опору того спокойствия, которого Юэ Цинъюань не заслуживал. И где-то глубоко внутри, тихо и сладко, как яд, проснулась мысль: Он из тех, кто ломает любимую вещь только затем, чтобы другой больше никогда не смог к ней прикоснуться. — Шицзунь?.. — осторожно позвала Нин Инъин, прерывая его взгляд, потемневший и отстранённый. Он моргнул и вернулся. Маска презрения легла на лицо, привычная и ровная. — Пустые сплетни учеников, — холодно произнёс он. — Если у Чжанмэнь-шисюна есть жена — это его дело. Нас это не касается. Но взгляд выдавал его. Это касалось его. Всегда касалось. И если в жизни Юэ Цинъюаня было что-то, что не вписывалось в невысказанный порядок его, Шэнь Цзю, мира — значит, это было либо его, либо подлежало уничтожению. — Можешь идти. Когда Нин Инъин ушла, выражение его лица медленно исказилось в тихую, удовлетворённую усмешку. Он поднялся и вышел на веранду, глядя в сторону Пика Цюн Дин — величественного и безупречно лицемерного. Значит, у Юэ Цинъюаня есть сокровище. Хрупкая омега. Наверняка тихая, покорная, выращенная исключительно затем, чтобы украшать жизнь идеального человека. И вместе с привычной горечью в нём зашевелилось любопытство — ядовитое, тёплое. «Слабое здоровье». Он знал этот язык: так говорят о наложницах, слишком ценных, чтобы показывать их миру, и слишком изломанных, чтобы позволить им свет. И мысль о Юэ Цинъюане — святом, праведном, непогрешимом Юэ Цинъюане — который держит певчую птичку в золотой клетке, была почти восхитительно лицемерной. Шэнь Цзю не хотел эту омегу — он не знал её. Он хотел другое. Хотел увидеть, как треснет чужое совершенство. Хотел стать пятном на белоснежном шёлке. Ржавчиной под позолотой. И, кто знает, если омега окажется достаточно интересной… забрать её оттуда стало бы двойной выгодой. Новая драгоценность для него самого — и унижение для жалкого старшего брата. И мысль эта пустила корни в его сердце — чёрные, медленные, ядовитые.

~~~

Собрание пиковых лордов закончилось с привычным ощущением бессмысленно потраченного времени. Шэнь Цзю уже поднялся со своего места, собираясь вернуться в выверенную, спокойную изоляцию Цинцзина, когда его настиг мягкий голос Юэ Цинъюаня: — Шэнь-шиди. Задержись ненадолго. Шэнь Цзю замер. Лишь на полмгновения — пальцы уже сомкнулись на веере. Он медленно обернулся. Зал почти опустел; только они вдвоём и гулкий призрак недавних споров, всё ещё дрожащий под сводами. — У Чжанмэнь-шисюна появились новые распоряжения? — сухо спросил он, даже не пытаясь скрыть раздражение. Юэ Цинъюань приблизился. В пустом зале его привычная улыбка казалась странно тяжёлой. — Не распоряжение. Личная просьба. Можем поговорить? Ловушка. Все инстинкты Шэнь Цзю буквально кричали об этом. Но отказаться — значило показать слабость. А любопытство… любопытство в нём всегда было сродни дурной привычке ковырять старые раны, лишь бы снова увидеть кровь. Он коротко кивнул. И молча пошёл следом. Юэ Цинъюань не предложил ни чая, ни формальных любезностей. Он просто остановился посреди комнаты, сцепив руки за спиной. — Полагаю, шиди уже слышал… слухи. Без предисловий. Шэнь Цзю коротко хохотнул. — Слухи? О том, что благородный Чжанмэнь-шисюн прячет у себя омегу? Да, слышал. Сначала решил, что это отвратительная шутка. Потом — что это просто чудовищное лицемерие. До сих пор не выбрал, что хуже. Удар был прямым. Но Юэ Цинъюань даже не дрогнул. Лишь посмотрел внимательнее — и в глазах его будто стало больше света. — Это правда, — спокойно сказал он. — Я женат. Именно это спокойствие ударило сильнее всего. Внутри у Шэнь Цзю мгновенно вскипело знакомое, почти удушающее раздражение. — Поразительно. Поздравляю. И какого демона ты решил сообщить об этом именно мне? — Мне нужно будет уехать, — продолжил Юэ Цинъюань тише. Почти доверительно. От этого голоса у Шэнь Цзю по рукам прошёл холод. — И я не могу оставить его одного. Моя жена… очень хрупка. Этот мир небезопасен для него. Моя жена. Слова, которых Юэ Цинъюань не заслуживал. Ярость вспыхнула так резко, что на миг потемнело в глазах. — Какая трагедия, — выплюнул Шэнь Цзю. — И какое это имеет отношение ко мне? Найди няньку. Слугу. Евнуха. Кого угодно, кому нечем заняться. — Мне нужен кто-то сильный. Тот, кому я могу доверять. Последнее слово прозвучало почти извращённо. Шэнь Цзю шагнул вперёд. Презрение сочилось из него, как яд. — Доверять? Мне? Ты окончательно лишился рассудка, Юэ Цинъюань? Или решил, что я должен присматривать за твоей домашней зверушкой по первому требованию? — Это просьба, Шэнь-шиди. Юэ Цинъюань не отступил. Наоборот — смотрел на него с каким-то странным, почти болезненным вниманием. — Считай это… уплатой старого долга. Вот тогда терпение лопнуло окончательно. — Не смей тащить ко мне своё сожаление! — голос Шэнь Цзю резанул стены. — Ты правда решил расплатиться со мной, ткнув меня носом в своё счастье? Это даже не оскорбление — издёвка. Думаешь, я подберу крошки с твоей идеальной жизни? Оставь себе и свою запертую омегу, и свою прогнившую совесть! Он почти кричал. Дыхание стало резким. Грудь тяжело вздымалась. И всё же Юэ Цинъюань выглядел не испуганным. Скорее… так, будто эта ярость подпитывала его. — Моей жене скучно, — продолжил он так, словно не слышал ни единого слова. — Боюсь, за столько лет я стал для него слишком предсказуем. А в одиночестве ему будет ещё тяжелее. Шэнь Цзю уставился на него почти с отвращением. — И какое мне дело до того, что ты плохой муж? — прошипел он сквозь зубы. — Своди его в бордель, если ему нужны развлечения. Или твоя драгоценность слишком хрупка даже для этого? Он ожидал вспышки. Гнева. Возмущения. Хоть чего-нибудь. Но произошло нечто хуже. Юэ Цинъюань будто замер… и едва заметно покраснел. Совсем немного — только скулы. — Моя жена не куртизанка, — тихо ответил он. И в голосе его не было ни упрёка, ни злости. Только странная мягкость. Но предлагаешь ты его именно так. Шэнь Цзю пришлось буквально прикусить язык. Он рассмеялся — сухо, резко. — Так тебе нужен учитель? Учёный напрокат для развлечения твоей омеги? Чжанмэнь-шисюн, ты либо окончательно жалок, либо безумен. Слова были рассчитаны ранить. Но Юэ Цинъюань лишь слегка склонил голову, принимая удар так спокойно, будто это был комплимент. — Возможно, — хрипло признал он. — Но это правда. Я больше не могу его увлечь. А ты… смог бы. Он поднял взгляд. И выражение его лица оказалось настолько странным, настолько переполненным противоречиями, что Шэнь Цзю едва не отшатнулся. Стыд. Желание. И какая-то почти мучительная потребность. — Побудь рядом с ним, — тихо сказал Юэ Цинъюань. — В моих покоях. Несколько недель. Сяо Цзю… поговори с ним. Покажи ему что-нибудь другое. От старого прозвища у Шэнь Цзю дёрнулось веко. А смысл сказанного тяжело повис в воздухе. Покажи ему что-нибудь другое. То, чего не могу дать ему я. Шэнь Цзю застыл. Само предложение было отвратительным. Мужчина предлагал собственного супруга — осторожно, завуалированно, на блюде из чувства вины и болезненной тоски — человеку, которого одновременно боялся, любил и ненавидел. И всё же…сама психология происходящего была завораживающей. Это унижение, на которое Юэ Цинъюань шёл добровольно. Это почти болезненное желание быть заменённым — хотя бы ненадолго. Это молчаливое подставление собственного слабого места. Потому что омега была именно этим. Живой слабостью Юэ Цинъюаня. Почти вручённой ему в руки. — Ты отвратителен, — произнёс Шэнь Цзю. Но в голосе уже почти не осталось гнева. Только холодный интерес. — И если я соглашусь… и решу, что скучающему Юэ-фужэнь нужно нечто большее, чем разговоры? Он бросил это намеренно. Как нож в темноту. Проверка. Провокация. Он ожидал хотя бы сейчас увидеть отвращение. Защиту. Ярость. Но Юэ Цинъюань лишь медленно вдохнул. Его плечи заметно напряглись. Ресницы дрогнули. А затем по шее медленно пополз румянец — от воротника вверх, к вискам. Он не сказал «нет». Не сказал «как ты смеешь». Даже не повторил, что «моя жена не для этого». Он просто молчал. И это молчание оказалось страшнее любых слов. Потому что в нём было признание. Неявное. Постыдное. Живое. Как будто мысль, которую Шэнь Цзю только что озвучил вслух, давно уже существовала в самых тёмных уголках сознания самого Юэ Цинъюаня. Тишина затянулась. Наконец Юэ Цинъюань отвёл взгляд к каменному полу. И только потом тихо произнёс: — Его зовут Шэнь Юань. К следующему полнолунию для тебя подготовят комнаты. После этого он коротко кивнул — почти бегство, а не прощание — и ушёл. Оставив Шэнь Цзю одного в полутёмном коридоре. Послание было ясным. Юэ Цинъюань не дал разрешения. Но и не отказал. Более того — он назвал имя. Назвал дату. Продолжил этот разговор даже после такой провокации. Этого было достаточно. Дверца клетки оказалась не просто открыта. Хозяин клетки сам вложил ключ ему в руки — и отвернулся, делая вид, будто не знает, для чего этот ключ используют. Шэнь Цзю долго стоял неподвижно. Холод мрамора медленно поднимался сквозь подошвы обуви. А затем уголки его губ дрогнули в медленной, ледяной улыбке. — Юань… — тихо повторил он в пустоту коридора, пробуя имя на вкус. Мягкое. Нежное. Беззащитное. Теперь у его любопытства были лицо, имя и цель. И самое опасное разрешение из всех возможных — то, которое дали молчанием. Он хочет унизить меня этим поручением, подумал Шэнь Цзю. Хочет, чтобы я увидел то, что принадлежит ему. Коснулся того, чего у меня никогда не было. Что ж. Он резко раскрыл веер. Если Шэнь Цзю и примет участие в этой игре — то исключительно ради себя самого. И ради яда, который уже начал сладко растекаться у него под рёбрами.

~~~

После разговора с Шэнь Цзю атмосфера в покоях была вовсе не тоскливой и тяжёлой. Скорее — напряжённой. Тихо потрескивающей, как воздух перед грозой. Когда Юэ Цинъюань вошёл, его встретила сцена, будто нарочно созданная небесами, чтобы испытать остатки его самообладания. Шэнь Юань стоял на коленях посреди комнаты на тонком коврике для медитаций — впрочем, медитацией он явно не занимался. Перед ним лежала одна из тех светских книг с упражнениями, которые Юэ Цинъюань когда-то принёс «для укрепления слабого здоровья». Сейчас Шэнь Юань как раз удерживал одну из поз: наклонившись вперёд, вытянув руки, выгнув спину плавной дугой. Проблема заключалась в одежде. Летний жуцюнь из полупрозрачного шёлка цвета молодой воды и без того сидел слишком свободно, а в таком положении воротник окончательно сполз вниз. С порога Юэ Цинъюаню открылся опасный, почти непристойный вид: светлая линия плеч, тонкие ключицы, гладкая кожа, исчезающая в тенях ткани. Шэнь Юань услышал шаги и обернулся через плечо, всё ещё не выходя из позы. — А, Лаогун! Я ждал тебя. Ну что? Как прошли переговоры с твоим диди? В голосе отчётливо скользнула смешинка. Юэ Цинъюань сглотнул. Его разум будто раскололся надвое: одна часть слишком остро воспринимала открывшееся зрелище, другая — саму невинность вопроса. Переговоры. Как будто речь шла о торговой сделке, а не о человеке, которого он фактически пригласил в их жизнь. — Всё… прошло успешно, — наконец произнёс он чуть хриплее обычного. — Он согласился. Останется здесь на некоторое время. — Правда? Шэнь Юань выпрямился и сел, скрестив ноги. В глазах его вспыхнуло неподдельное любопытство. — Твой брат согласился жить рядом с таким скучным омегой? Тогда он, должно быть, очень добрый. Ты даже не представляешь насколько всё хуже, с мрачной иронией подумал Юэ Цинъюань. — Или… — продолжил Шэнь Юань, задумчиво наклоняя голову, — он красивый? Юэ Цинъюань замер. — В книгах всегда пишут, что такие мрачные люди либо ужасно уродливы, либо непозволительно красивы. Середины не бывает. Вопрос прозвучал легко и почти шутливо. Но внутри у Юэ Цинъюаня что-то болезненно дрогнуло. Перед глазами сразу возник Шэнь Цзю — острые черты, холодный взгляд, тонкие губы, всегда готовые к язвительной усмешке. И этот образ слишком легко наложился на сидящего перед ним Шэнь Юаня — с растрёпанными волосами, сползшим воротом и живым любопытством в зелёных глазах. — Его считают… очень утончённым, — медленно ответил он. — Значит, красивый и несносный, — довольно заключил Шэнь Юань. — Как интересно. Он поднялся одним плавным движением, и тонкий шёлк всколыхнулся вокруг ног. — Если он окажется скучным, я хотя бы смогу пугать его своими дешёвыми страшными историями. Или устрою истерику, как в романах. Там пишут, что суровые мужчины совершенно не умеют с этим справляться. Он явно забавлялся этой мыслью. И именно эта беззаботность почему-то окончательно добила Юэ Цинъюаня. Юэ Цинъюань не выдержал. В два шага он преодолел разделявшее их расстояние и привлёк Шэнь Юаня к себе в поцелуе. Это был не набожный и не печальный поцелуй. Властный, жадный, полный той напряжённой горечи, что осталась после разговора с Шэнь Цзю и видения, только что посетившего его. Шэнь Юань удивился, но ответил с жаром, положив ладони на плечи Юэ Цинъюаню. Когда они отстранились, оба дышали тяжело и сбивчиво. — Муж… взволнован, — заметил Шэнь Юань, раскрасневшийся, с припухшими губами. Юэ Цинъюань уткнулся лицом ему в волосы, глубоко вдыхая лилейный аромат. — Просто скучал по тебе, — небрежно обронил он полуправду. — И подумал… что тебе, возможно, пойдёт на пользу несколько недель иметь перед глазами кого-то красивого и утончённого. Шэнь Юань отстранился, хмурясь — нахмуренность эта была смесью тревоги и неверия. — Муж, перестань говорить таким тоном… Словно ты подталкиваешь меня к другому. Это странно! Юэ Цинъюань улыбнулся — улыбкой, что не достигла глаз, но была полна тёмного, наигранно-пылкого чувства. Он откинулся на ложе, увлекая Шэнь Юаня за собой, и прижал тыльную сторону ладони ко лбу — словно обморочная дева. — Прости, прости. Это всё немощь твоего мужа! Одна лишь мысль о несправедливости терзает меня! Мне скитаться по высохшим землям, вести беседы с пресными старцами-затворниками, а он… — он указал дрожащим пальцем в пустоту, в сторону пика Цинцзин, — …удостоится высочайшей чести оставаться здесь, в этом раю, в обществе блистательнейшего омеги поднебесной! — Он повернулся к Шэнь Юаню, глаза его блестели от самовлюбленной горечи. — Для его глаз — пир! Для его чувств — пиршество! Мне же останутся лишь дорожная пыль да память о твоей красоте, коей я буду питаться в разлуке! Шэнь Юань смотрел на него с приоткрытым ртом. А потом рассмеялся — тихо, растерянно. — Муж, ты нелеп! Ты говоришь, как герой из одной из тех дешёвых любовных драм… — Нелеп? — Юэ Цинъюань одним плавным движением поднялся, и его наигранная пафосность уступила место куда более опасной, истинной одержимости.  Он взял Шэнь Юаня за плечи.  — Это чистейшая правда! Думаешь, такой человек, как Шэнь Цинцю, окружённый бездарными учениками да бамбуковыми рощами, не ослепнет, узрев цветок подобный тебе? Он будет смотреть, и вдыхать, и жаждать… — Голос его упал до напряжённого шёпота, пальцы чуть сильнее сжали плоть под рукой. — …а твой бедный муж издалека почувствует каждый его взгляд как иглу, вонзённую в сердце. Шэнь Юань притих, дыхание его участилось. Смесь абсурда и подлинного пыла в голосе Юэ Цинъюаня сбивала с толку — и, он не мог отрицать, возбуждала. — Тогда… зачем ты пригласил его? Если тебе так мучительно? — Ибо я добродетельный муж! — провозгласил Юэ Цинъюань с убеждённостью мученика. — А добродетельный муж ставит благополучие и усладу своей жены превыше собственных страданий! Если тебе будет менее скучно с новым лицом перед глазами… да будет так! А я заплачу своей одинокой мукой! Прежде чем Шэнь Юань успел осмыслить извращённую логику этих речей, Юэ Цинъюань подхватил его на руки и понёс в опочивальню.  — Однако! Коль скоро страдания мои, то и утешение я требую заранее. Он опустил Шэнь Юаня на постель и замер перед ним, неспешно расстёгивая собственный пояс. Взгляд его стал тяжёлым. — Сегодня ночью ты не будешь думать ни о каких прекрасных или утончённых диди. Ты будешь думать лишь о том, как твой муж, столь обиженный судьбой, получит благословение, чтобы отправиться в путь с лёгким сердцем… И, надо признать, Шэнь Юань больше не думал ни о чём довольно долго, выкрикивая имя мужа прерывистым, сбитым шёпотом. Между поцелуями, нежными укусами и крепкими ласками — в которых смешались нежность и медленно утоляемый фетиш, — Юэ Цинъюань позволял себе в самых тёмных уголках сознания кружить навязчивый образ другого мужчины на своём месте и себя, мужа, наблюдающего за этой сценой. Он претворял боль в наслаждение — запретное, неоднозначное, бездонно, беспросветно пьянящее.