Чужой внутри

Я люблю её. Не той громкой, показной любовью, которой любят в кино, где герои бегают под дождём и кричат друг другу признания на вокзалах. Я люблю её тихо, по-своему, так, как умею — через действия, которые она замечает, и через молчание, которое она принимает. Она единственный человек, рядом с которым я позволяю себе быть слабым, уставшим, уязвимым. С ней я могу лечь на диван, положить голову ей на колени и не бояться, что она увидит во мне не мужчину, а развалину. Она никогда не давит, не требует, не устраивает сцен. Она просто ждёт. Готовит ужин, если я голоден. Молчит, если я не хочу говорить. Обнимает, когда я падаю в кровать и не могу пошевелиться. С ней я наконец обрёл то, что искал всю жизнь, даже не зная этого. Спокойствие. Я ехал домой после командировки, и в голове уже рисовалась картинка: тёплая квартира, запах её духов, её мягкие руки, которые будут гладить меня по голове, пока я засыпаю. Я закрою глаза, и никакие монстры не будут меня тревожить. Я просто провалюсь в темноту, а она будет рядом. Она всегда рядом. Но это была ложь. Кошмары вернулись. Не в первую ночь после отъезда, не во вторую, а под конец. Я не понял сразу, что это начало. Просто приснилось что-то липкое, тёмное, с запахом крови и горелой плоти. Я проснулся в холодном поту, сердце колотилось где-то в горле, но я быстро взял себя в руки. Просто сон, — сказал я себе. Бывает. На следующую ночь — снова. Потом ещё. И ещё. К концу командировки я уже боялся ложиться спать. Я пил кофе литрами, ходил по гостиничному номеру из угла в угол, пока ноги не начинали гудеть. Но всё равно засыпал. И всё равно просыпался с криком, который успевал заглушить подушкой, чтобы не разбудить соседей. Я не хотел, чтобы она знала. Не потому что стыдился, а потому что не хотел её пугать. Она и так слишком много переживает. Слишком много ждёт. Слишком много молчит, когда я возвращаюсь с новыми шрамами и пустыми глазами. Я зашёл в квартиру глубокой ночью. Тишина была плотной, она спала. Я понял это по тому, что свет нигде не горел. Хорошо. Не нужно будет делать вид, что всё в порядке. Не нужно будет улыбаться и говорить, что задания были лёгкими, а монстры — не страшнее тех, что я видел раньше. Я молча разулся, поставил ботинки в угол, снял куртку, повесил на спинку стула. Прошёл в ванную, включил воду и долго стоял под струёй, чувствуя, как горячая вода смывает грязь, кровь, пот. Я тер себя мочалкой так, будто пытался стереть с себя саму память о том, что видел. О лицах, которые уже не были лицами. О криках, которые уже не были человеческими. О том, как я снова не успел. Закончив, я вытерся, надел чистую пижаму — ту, что она купила мне на прошлый день рождения, мягкую, с длинными рукавами, которая пахла кондиционером и домом, — и вышел в спальню. Она лежала на своей стороне кровати, спиной ко мне, укрывшись одеялом по самые уши. Её тёмные кудри разметались по подушке, и я задержал взгляд на них дольше, чем нужно. Красивые и такие живые. Я рухнул на кровать, даже не стараясь быть тихим. Матрас дёрнулся под моим весом, и я услышал, как её дыхание изменилось — она проснулась. — Леон? — её голос был сонным, чуть хриплым. — Я здесь, — ответил я, ложась на живот и закрывая глаза. — Спи. Она молчала. Я чувствовал, что она смотрит на меня, но не оборачивался. Потом услышал шорох простыни — она повернулась. Её рука легла на мою спину, мягко, осторожно, и начала гладить. Широкие, медленные движения, от которых мышцы начинали расслабляться, хотя я не хотел расслабляться. Потому что если расслаблюсь, то засну. А если засну, то снова увижу тот дом. Тех людей. Те глаза, которые смотрели на меня в последний раз. Её пальцы поднялись выше, к шее, и я почувствовал, как тепло разливается по затылку. — Почему ты меня не разбудил? — спросила она шёпотом. — Я бы разогрела еду. — Не хотел тебя тревожить, — сказал я, не открывая глаз. — Ты никогда меня не тревожишь, — ответила она, и в её голосе была та мягкая уверенность, от которой у меня сжималось сердце. Я улыбнулся. Слабо, одними уголками губ, и открыл глаза. Она смотрела на меня сверху вниз, опёршись на локоть. Её сонный взгляд с полузакрытыми глазами, растрёпанные чёрные кудри, которые падали на плечи, бледная кожа в тусклом свете ночника. Она была такой красивой, что это почти причиняло боль. Потому что она была настоящей. А я после каждой командировки чувствовал себя всё более мёртвым внутри. Я перевернулся на бок, придвинулся ближе и положил голову ей на живот. Она не спросила, что случилось. Не начала допрос. Просто положила руку на мои волосы и начала гладить — медленно, успокаивающе, так, как умела только она. — Мне опять снятся кошмары, — сказал я, и каждое слово давалось с трудом, будто я вытаскивал их из себя пинцетом, по одному слогу. Её пальцы дрогнули на секунду, едва заметно, но я почувствовал ее беспокойство, ее страх за меня, который она никогда не показывала, потому что знала, что мне и так тяжело и не нужно давить. — Всё пройдёт, — сказала она тихо. — Это просто сны, Леон. Они не настоящие. — Они настоящие для меня, — ответил я. — Я вижу их лица. Я слышу их голоса. Я чувствую запах крови. Она замолчала. Её пальцы продолжали гладить мои волосы, но я чувствовал, как она напряжена. Как ей больно слышать это, как она хочет помочь, но не знает как. — Ты не один, — сказала она наконец. — Я рядом и всегда буду. Я поднял голову и посмотрел на неё усталым взглядом, тем, который означал, что я сейчас не здесь. Что моя голова всё ещё там, среди трупов и разрушенных зданий. Она не отвела глаз. Смотрела прямо на меня, и в её взгляде не было жалости — была готовность. Она была готова принять меня любым. И это было страшнее любых монстров. А потом по её щеке покатилась слеза. Она редко плакала при мне, потому что знала, что меня бесит, когда она пытается казаться железной, хотя на самом деле хрупкая. Она разрешала себе плакать, только когда не могла больше держать. И я видел это сейчас. Она сдерживалась, сжимала челюсть, но слеза всё равно скатилась — одна, а за ней вторая, третья. — Не плачь, — сказал я, хотя сам не знал, имею ли право это говорить. Она ничего не ответила, только тихо всхлипнула. Я приподнялся, навис над ней, опираясь на локти. Её лицо было близко — слишком близко, чтобы я мог отвести взгляд. Я смотрел на неё. На её заплаканные глаза, на её влажные ресницы, на её губы, которые она прикусила, чтобы не разрыдаться. Я поцеловал её. Медленно, мягко, почти благоговейно. Мои губы коснулись её губ нежно, будто я боялся, что после всего того дерьма, которое я видел, во мне осталась только грубость, которой я могу ранить её. Она ответила. Её руки потянулись к моей шее, притягивая ближе, и я почувствовал, как её пальцы скользят по моим волосам, плечам и по спине. Она целовала меня жадно, но не требовательно — так целуют человека, которого боялись потерять. Я углубил поцелуй, чувствуя, как моё тело начинает оттаивать. Как напряжение, которое держало меня в заложниках все эти дни, медленно уходит, уступая место чему-то другому. Теплу. Желанию. Ей. Она расстегнула пуговицы на моей пижаме, и я помог ей стянуть ткань с плеч. Её ладони скользнули по моей груди, по шрамам, которые она знала на ощупь, и я замер, чувствуя, как её пальцы задерживаются на самых старых и грубых. Я поцеловал её снова — долго, влажно, чувствуя, как наши языки сплетаются, дыхание смешивается и время останавливается. Я опустился ниже, целуя её шею, ключицы, грудь. Она выгнулась навстречу, вцепившись пальцами в мои плечи, и я услышал, как её дыхание сбивается. Медленно, не торопясь, я изучал её тело, каждую родинку, изгиб, каждое место, от которого она задерживала дыхание. — Леон, — прошептала она, и в этом шёпоте было всё: и нетерпение, и любовь, и та особенная нежность, которую она показывала только в такие моменты. — Я здесь, — ответил я, поднимая голову и встречаясь с ней взглядом. — Я с тобой. Я вошёл в неё медленно, чувствуя, как её тело принимает меня, как мышцы сжимаются вокруг. Она застонала — тихо, сдавленно, и я замер на секунду, давая ей привыкнуть. Я двигался плавно, глубоко, чувствуя каждое её движение, каждый вздох, каждую дрожь. Она обхватила меня ногами, притягивая ближе, и я уткнулся лицом в её плечо, слушая, как её сердце колотится в унисон с моим. Это была не та близость, которая случается, когда хочется разрядки. Это была та близость, которая случается, когда два человека слишком долго были в разлуке и слишком много молчали. Когда слова не работают, а работают только тела. Я чувствовал, как её пальцы скользят по моей спине, как она гладит меня, успокаивает, держит. Я чувствовал, как её губы касаются моей шеи, моих плеч. Я чувствовал, как она шепчет моё имя — снова и снова, — и это было единственным, что удерживало меня на земле. Мы двигались вместе, в одном ритме, и я забывал, где заканчиваюсь я и начинается она. Её ноги дрожали, дыхание сбивалось, а пальцы впивались в мои плечи, оставляя красные следы. — Я сейчас… — выдохнула она. — Я знаю, — ответил я и поцеловал её, чтобы заглушить собственный стон. Она кончила первой — с тихим, протяжным стоном, прижавшись ко мне всем телом и закрыв глаза. Я чувствовал, как дрожь прошлась по ее телу вплоть до кончиков пальцев, которыми она держалась за меня, и я последовал за ней, кончая с ней почти одновременно, уткнувшись лицом в её плечо и тяжело дыша. Мы лежали в темноте, сплетённые, мокрые от пота и друг друга. Её пальцы гладили мою спину, она не говорила ничего — просто была рядом. — Я боюсь, — сказал я наконец. — Не монстров. Не того, что меня убьют. А того, что однажды я вернусь, и меня уже не будет, что я стану другим. Она не ответила. Просто прижала меня крепче, и я почувствовал, как её слезы падают на мои волосы. Я закрыл глаза и провалился в темноту. Мне не снилось ничего. Впервые за много ночей — ничего.