Тьма в его глазах

Гриаран замечает эту тьму впервые, когда ее принц напряженно размышляет об очередном пакостном ходе императора Фоэльх в их нескончаемом противостоянии. В него Тай поневоле был втянут едва ли не с рождения, но с охотой и упорством, присущим всем эя Эйни, продолжал биться, раз за разом сталкиваясь с отцом в тайных нитях запутанных интриг и пиках прямых провокаций. Но в тот раз Фоэльхом выкинул какую-то особо дрянную каверзу, и даже закаленный годами борьбы с ним Тай был необычно напряжен и смурен. На миг, всего на миг, он отвернулся от солнца, тень занавески упала на лицо, и глаза Его Высочества наполнились пугающей чужеродной тьмой. То была не просто легшая тень, а нечто более плотное и клубящееся. Пугающий мрак схлынул так же внезапно, как и появился, а глаза принца вернулись к обычной гневно-бархатной тьме изумрудного леса. Гриаран не подала виду, не позволила себе ничего большего, чем едва задержавшийся в груди вдох ужаса. Она знала своего принца не таким, каким видят его придворные и обычные слуги, а таким, каким может знать лишь преданный слуга, сторонник в дворцовых интригах, которому можно нашептать важный секрет, не боясь услышать его на завтра из уст главной сплетницы. Лишь тот, кто идет по теням, за плечом, вслед за своим господин, шагает на отблесках его диадемы, пряча в улыбке оскал, а в тонких пальцах — навыки бойца, и готов, если не бросить на его спасение жизнь, то рискнуть всей славой и влиянием, какое имеет, чтобы исполнить его волю и удержать его власть. И это не было ее принцем. Оно было чем-то иным, более жестоким, злобным и неконтролируемым.  Зеленые глаза Тая были настолько темными от природы, что иногда, в моменты гнева, они становились почти черными, казалось, над ним качают многовековые древа-великаны, а он стоит, скрытый сенью их могучих крон, не способный видеть ни солнца, ни звезд, лишь бесконечно простирающуюся над ним шелестящую даль. Но в тот раз его темные глаза наполнились чернотой, непроглядной и безжалостной. После она раз за разом отмечала эту тьму, что просыпается в его глазах в моменты проявления темных эмоций, а в иное время прячется в уголках и мелькает меж черными длинными ресницами, как легкий дымок или обрывок тумана.  Однажды это происходит вновь, когда они втроём — она, Тай и Ша'арнез — воссоздают цепочку событий, приведших к краже важного документа. Это было не чем-то необычным, но довольно частым явлением для слуг Его Высочества, иногда к ним присоединялись два-три доверенных гвардейца или слуги, но не в этот раз. Украденный документ напрямую касался безопасности младшей принцессы Элемир. Многие во дворце полагали, что Тай не переносит своих сестер или как минимум недолюбливает и терпит только из вежливости и долга. Но, как ни удивительно, Тай любил своих сестер, даже более — они были единственным, что он все еще любил на этом свете после смерти матери, а потому добровольно выполнял роль цепного пса, неусыпно охраняя их покой. Со стороны Фоэльха, который третировал Тая при любом удобном случае, эльфийкам ничего не грозило. Что младшая, что старшая были рождены от второй жены императора и любимы в том смысле, в каком правители могут любить своих дочерей — обласканы богатством, не обделены слугами и едва ли избалованы редким вниманием на официальных и неофициальных приемах. Фоэльх бдел их благочестие, хранил их как драгоценности, как выгодный товар, и поощрял всякое их желание в пределах разумного. Но не любил той любовью, какую каждый ребенок желает от своего родителя. У девочек не было сказок на ночь, дурацких игр и милых сердцу моментов вроде совместной охоты или рисования в светлом зале с отцом, в этом смысле обычные дети аристократов были более свободны и любимы — у родителей хотя бы находилось время обучить их ремеслу или взять с собой на рыбалку. У императора не было такой роскоши, как время. И потому недостаток близости с отцом, отсутствие матери и отстраненность слуг дети компенсировали общением друг с другом. Элемир была крепко привязана к Лаимир, а Лаимир была привязана к Таю. Тай когда-то был близок и со старшими братьями, но их смерть доказала простейшую истину — ценить нужно то, что имеешь сейчас, ведь потерять это так легко. И потому его связь с сестрами стала крепче, чем могла бы быть с детьми от второго брака отца, тем более с девочками. И вот, в одном из обрывков пергамента криво нацарапанными буквами было обозначено время пересменки караула у покоев Элемир. Их воины менялись не разом, у покоев стояли по трое стражей и менялись они один за другим, чтобы покои никогда не оставались без охраны хотя бы двоих. И там-то было прописано, как и во сколько меняются стражи, указаны их имена и предпочитаемая еда, вероятно, чтобы можно было подсыпать что-то в паек и устранить на время второго стража, а справиться с одним можно было без труда, не привлекая лишнего внимания. Тай перечитал эти строчки несколько раз, прежде, чем озвучить их вслух — Гриаран заметила быстрые, нервные движения глаз. Стоило его губам произнести первое слово, глаза начало заволакивать тьмой: — … принцесса в это время уже отходит ко сну и ее спальню покидает последняя служанка, — на последнем слог его накрыло с головой. Тёмный плащ с капюшоном обхватил стройное тело эльфа, как обхватывает свою добычу лапками мокрица, и скрыло весь силуэт под дымчатой фантомной материей. Гриаран сделала два неровных шага назад от стола, прижимая к груди лютню как единственное оружие. Ее боевые навыки никогда не предназначались для боя с серьезным противниками и держались в тайне, потому она не носила с собой настоящего оружия, даже тонких шпилек или скрытых лезвий — ее открытые наряды едва ли позволяли спрятать что-то. Ша’арнез поднялся с деревянного кресла, противно скрипнувшего ножками по каменному полу, и встал поперек, преграждая существу путь к Гриаран. Он будто знал, что тварь, чем бы она ни была, не навредит ему. Тьма трепыхалась, разделяясь на неясные щупы и обрывки, колыхалась, как живое море, но не смела подступить, не издавала ни звука.  Затем Тай сделал шаг, а Ша’арнез обнажил кинжал, сверкнувший заговоренной рунной вязью. Не из тех, что выдают летунам и гвардейцам. Этот был из тёмного металла или сплава с чернильно-блестящей цепочкой заклинания, распластавшейся по середине обоюдоострого клинка. Явно из арсенала ардзангских магов-кузнецов. — Убери нож, — из-под плаща донесся голос, скорее даже громкий шепот с надсадным вибрато в низах, будто сотня стен отразила этот шелест и многократно усилила.  Ша’арнез подозрительно посмотрел на тень, опустив кинжал к ноге, но не убрал его в ножны.  — Не стоит опасаться, я не трону тех, кто дорог Таю, — тьма зашелестела тише, вкрадчивее, будто подбирая наиболее располагающий тон. — Ему бы это не понравилось.  Тьма, продолжающая обнимать тело принца, скользнула на кресло и задрала ноги на стол. — Я зашел ненадолго, он иногда впускает меня по уговору, но впервые это происходит перед кем-то, — призрак, дух, да боги знает кто, попытался улыбнуться невидимым сейчас ртом принца и вложить эту улыбку в потусторонний голос. Вместо облегчения или капли воодушевления, Гриаран эя Итлур одолел такой леденящий душу ужас, какой она не испытывала никогда прежде. Ее глаза расширились, руки судорожно сжали лютню, впиваясь пальцами в струны до красноты, а по телу побежал холодный озноб, будто ее бросили с горной тропы в снег. Вокруг стало тихо и сумрачно, будто кабинет от мира отделил слой птичьего пуха, какой набивают подушки.  От этой пустоты стало еще хуже, а тени, те самые отрывки и полотна, потянулись по полу, все ближе и ближе подбирались к эльфам. Ша’арнез отступил на шаг, затем еще, прикрывая собой Гриаран. Какие бы отношения ни были между ними в прошлом, сейчас они оба были сторонниками и слугами принца, преданными ему и, уж так вышло, друг другу.  Горло бардессы все еще сжимало спазмом, но разум будто пробудился, она, медленно ступая спиной вперед, переместилась к выходу на террасу и распахнула створки, отдернув занавеску. Яркий солнечный свет хлынул в помещение, поджигая и пожирая тенистые обрывки. Послышался низкий свист, затем недовольной шипение, и мрак начал растворяться, а плащ — тлеть, истончаясь до легкой темной дымки, пока совсем не исчез, затаившись в глубине темно-зеленых глаз и тенях ресниц.  Тай рухнул на кресло, схватился ладонями за лицо, закрывая глаза. Его нервные пальцы запутались в волосах и нашли тиару, резко сорвав с головы с парой вплетенных прядей. Гриаран охнула, Ша’арнез поспешил к своему принцу и схватил его за ладони.  — Ваше Высочество, не нужно, — летун мягко удержал руки своего господина, чтобы не задеть его гордость и не дать нанести себе еще больший вред.  Гриаран задней мыслью подумала, что если Тай дернет сильнее, то такую залысину на макушке скрыть не удастся и придётся брить его налысо. И будет два славных бритых эльфа — она и ро'одский принц. От этой глупости Гриаран захихикала вслух, наконец опустившись на пол. Никогда в ее жизни, ни на одном из светских вечеров и выступлений в пабах, ни на одной прогулок по злачным местам или тайной передаче писем смерть не была так близка и ощутима, как сегодня.  Принц и летун отвлеклись на нее, лорд со Генэш почти отпустил ладони принца, но не посмел его покинуть.  — Проверь, как она, — Тай раздраженно мотнул головой, его длинные блестящие волосы взметнулись, недовольно хлестнув летуна по боку.  Ша’арнез подошел к бардессе, присел на одно колено и посмотрел на нее, протягивая руку. На все это, внимательно и почти не мигая, смотрела Тай. Гриаран, всем силами стараясь не показывать дрожи, приняла руку летуна и поднялась на ноги. Он все еще был ее принцем, ее господином, протянувшим руку помощи бежавшей от злой воли отца и предавшей свой долг перед родом эльфийке. Что бы ни сидело у него внутри, она обязана Таю эя Эйни слишком многим, чтобы позволить страху пошатнуть ее преданность. Они еще какое-то время провели в молчании, греясь под лучами весеннего солнца, щедро заливающими кабинет через распахнутые двери, а затем вызвали слуг, чтобы убрали беспорядок и навели лоск пострадавший прическе Тая. Никто ни о чем не спросил и не сказал. Слухи об этом тоже не разлетятся, ибо все знают, что болтающие языком об императоре и принце слуги очень быстро исчезают из дворца, иногда лишаясь и этого самого языка. Или головы.  Подобное с Гриаран происходило еще не раз, но более никогда тот, кто скрывался во тьме его глаз, не пытался проявиться полностью или выйти с приближенными Тая на контакт. Только загадочных смертей во дворце в тот год случилось в разы больше, чем во все предыдущие годы.