О том, как Магия заставила дрожать его руки

      Свет рассеивается в воздухе; его ноги мягко приземляются на податливую землю. Влажная от недавнего дождя, она пружинит шаги каучуковой подстилкой и орляком мнётся. Интересные, в хорошем смысле, ощущения - как проявление любезности гостю. Свежесть благословляет изголодавшиеся по кислороду лёгкие, и Лололошка дышит жадно - стиснув в белых пальцах ткань штанов да задрав нос к небу, что плывёт за шёпотом кроны восхитительно свободно забытой мечтой. Ослепительно синее в обрамлении солнечных лучей; избалованное, дрёмом на перине облаков всё улеглось, во все лапы вытянулось. Удивляет почему-то живописностью своей сейчас - давно он не видел... Настолько красивого...       Такого открытого. Которое где-то за стёклами очков печёт.       Полосатые берёзы кривятся вокруг него, их тонкие стволы облезлы; должно быть, он сейчас где-то в северной части мира. Или наоборот. Как знать? На то и существует такая вещь, кличущаяся понятием о межмировых причудах географии! Пушистую зелень качает ветер, и похож тот на танцующий весело дух: стремится ему в лицо порывами, стремится схватить его за руки. Для дуэта, возможно. Летнее тепло заигрывает, тянет чужим жестом шарф от шеи подальше. Низкие же дубы раскинули ветви, будто старались отмахнуться от этого безобразия; так и застряли в одном положении янтарным изваянием.        Неудачливая свора, что с них взять?       Дупла-глаза смотрят безучастно, толстая кора разъета за сотни лет грибами и опутана мхом. Пробита настойчивым птичьим клювом. Напоминает ему пустыню; одну из этих растрескавшихся сухих равнин, правда, почему-то, внезапно обросшую бородавками, как чешуёй. Старый лес шелестит приветственно, разношёрстный и абсолютно дикий. Непокорённые заросли ласкают прохладой теней. Лололошка здоровается с ними, сквозь траву по пояс пропуская открытые ладони, и вперёд пробирается, заприметив рядом тяжёлое от спелых персиков дерево. Оно клонится скрипяще, едва не падая, так что легко сорвать любой понравившийся плод. Хах, но они все выглядят хорошими! Розовые, крупные, цветочно благоухающие...       Вкусная обуза. Сладкий сок стекает по подбородку, нежная мякоть на языке тает, и отдаёт при этом в мозг слегка трезвящей кислинкой. И д е а л ь н о е сочетание, по скромному мнению неких в данной области эрудированных, пускай и голодных, путешественников. Выплюнув косточку, бери только и ставь ногу в расщелину меж обременённых сучьев; карабкайся выше - роща благосклонна. Продолговатые, заострённые на конце листы щекочут щёки, мельтешат перед глазами салатовым. Хватай! Всё оно - твоё. В быстром темпе дерево успешно осирочено; кажется, вздыхает от того с облегчением.       Странно. Такой урожай обильный - и никем не собран. Не живут, что-ли, разумные существа здесь поблизости? Или им слишком опасно забираться в чащу, и он пока не заметил просто скрытой страшной угрозы в засаде? Аля, знаете, Могучего Фруктового Хранителя-Монстра-Босса? Или... Или вирус какой по округе бродит? Карантин?.. Или они просто не едят персики; будь то из-за особенностей либо физиологии, либо местной религии. Опять же, всякое бывает. Межмировые причуды, да не только в географии! Ну, лишь один способ узнать. Лололошка прячет добытые фрукты в инвентарь и спрыгивает. Гумус испачкал кеды. Он озирается, решая в какую сторону теперь пойти. Но. Из-за дебрей медленно-медленно выныривает, проясняется сонным видением она. Нимфа.       Вся излучает сияние: её волосы подобны всполохам костра, согревающего тебя глубокой ночью; её крылья - разорванной звезды четыре части за спиной. Украденная из космической бездны и выплавленная с соответствующим ситуации благоговением, сверкает чистым скинтом во мраке под листвой. Узоры корнями пронизывают хрупкий с виду размах; кайма для сокровища. Воплощение месяцев всех жарких и чудных, парит она над богатым грунтом. Данаида Монарх. Перламутровый ангел. Розовые одежды липнут к длинному телу. Выражения, черт лица - почти не видно за волшебным блеском. Его трогает робость в её присутствии. От чего это..? Она же прекрасна. Не Монстр-Босс, конечно, но... Лололошка подходит, и улыбка скользит по губам липким. Алые маки укрывают поляну. Нимфа - это дитя Магии. С сострадательным, огромным сердцем; и он чувствует, как целительная энергия обволакивает его сестринским объятием, как целует кожу обещанием защитить. Мурашки бегут по затылку, а глаза почему-то щиплет. Есть и ещё что-то здесь, однако.       В венах у него тоже поёт стихийная сила; потому они связаны. Мистической, хоть и дальней, родственностью. Потому - он понимает. Инстинктивно, но не умом. Забота щедро отдана, но в ней сквозит непостижимая скорбь через строки. Ему бы спросить - дочь глуши же навечно нема. Искра, к сожалению, иногда бесполезна. Иногда она даже бессмысленна.                   Иногда она даже смертоносна.             Лелеющее проклятье.       Тогда... Тогда. Как выразить соучастие? Он вешает голову. Купается в её тревоге. В её любви. И вынужден оставить её позади.       Праздное скитание невыносимо. Так или иначе, ему нужны... Цель, дела, планы... Работа. Общество? Желательно общество. Миссия, коль вы намерены это так обозвать. Если это имеет значение, он благодарен.       Если это имеет значение, ему жаль.       Лололошка выбирается из пущи. Смеркается. Как быстро тут опускается вечер! Дребезжит на краю купола оранжево-медовый закат. Кучевая процессия смешивается в новорождённой сирени, окунаясь в акварели колыбель; горящие белым крупинки, акрил флуоресцентный, моргают за нею утешительно. Его азбука навигации.       Перед ним расстилается степь. Упирается гордо в хребты великих гор. Её огибают реки; там за одной такой рисуется мутным цветом болото. Топкое, он уверен. Сам простор рассекает нелепая башня: узкая у основания, расширяющаяся у крыши. Значит, разумным существам быть! ... Или же это всего-навсего заброшка. Выглядит довольно одиноко, во всяком случае. Башню он, очевидно, видит первой; затем...       Стоит колонна по центру, венчаемая морским фонарём: таинственное, жемчужное озарение через прозрачную воду. Вода как шлейф, и ей не нужен источник. Она просто есть. Она всегда будет. Окутывая мрамор, не разливается в сложенный ради неё бассейн. Кирпичные бортики без единой трещины. Колонны побольше занимают свои четыре угла молчаливыми стражниками.       Сдаётся ему, он нашёл руины бывшего храма. Безупречно сохранённые, нетронутые - да; но то, что было когда-то вокруг них, явно уничтожено полностью. Не хватает ступеней. Не хватает пространства. Колоннам нечего подпереть; бесполезно к куполу устремляются скульптурные капители. Он долго вглядывается в вылепленные русальи хвосты, в изображения буйных волн. Гиблое море вглядывается в ответ. Призраки древних молитв ещё держатся за этот жалкий прямоугольник.       Лололошка даёт им быть. Однажды он вернётся.       Пока что есть рыба поаппетитнее.

***

      Дверь не заперта. Нутро укутано в непроницаемую мглу. Лололошка щурится, закатывает глаза, и взывает к кислородным потокам - огонёк вспыхивает от пальца. Он аккуратно отпускает его леветировать рядом. Каменные кирпичи складывают стены, шероховатая серость их гнетуще непривлекательная. Сразу отпугнуть пытается. Порами пыль собирает; хочется прокашляться. Единственная рама украшает антураж, седая и хлипкая, а в ней, что любопытно, скована будто не тронутая вовсе временем книга. Лололошка отпечатывает грязный развод на ней, вынимая (и присваивая сразу) толстый томик. Кожаный переплёт, кобальтовая обложка с грубо вышитой картинкой - две согнутые полоски белыми нитями. Пустые для не вооружённого глаза страницы. Хм-м-м... Здесь давно никого не было.       Узкая винтовая лестница жалобно стонет. Поднимаясь, Лололошка обирает одинаковые рамы. Одинаковые рамы, но разные книги. Все, само собой, для зачарования оказываются: полосатая - на ботинки; с треугольником - на всё остальное; с киркой - для шахтёров; с мечом - для вооружения; с наковальней - для передачи, чтобы снимать ненужное. Полезно, полезно... И подозрительно. Почему хозяин (хозяйка?) бросил (бросила?) всё вот так?       Наконец, он добирается до конца. Останавливается.       Решётки впаяны в окна. Книжные полки скромно расставлены по комнате без причины и ритма, сверху восседает обработанный золотом сундук. Изумруд вкраплениями вживлён, ручка изысканным серебром отделана - то ли произведение искусства, то ли безвкусное излишество. Цветы в горшках грустно горбятся, однако не вянут. На верстаке забытые, обглоданные коррозией пила и молоток. Пахнет колдовством. Или алкоголизмом. Неуютно. Будто захлопнувшаяся клетка. Неважно, что драгоценная. В пересохшем горле пусто.       Что это за место? Лололошка ступает осторожно. Пауза. Дощатый пол прогибается. Тесина ветхая.       Как давно здесь никого не было? Подошвы отрываются, зависают над ненадёжным покрытием. Ему тоже не хочется здесь быть. В сундуке под очередными фолиантами похоронен меч. Чары переливаются фиолетовым, будто однотонная радуга в фонтанных брызгах. Он не успевает ни до чего дотянуться, ведь. Что-то. Шипит.       Вибрация молнией ударяет сквозь булыжник, башня внезапно движется - шатается, скулит; и он вышвыривает себя в мгновенно разверзшуюся рвано под оглушительный крик тротила дыру. Они заминировали дурацкий клад?! Рокочущий грохот закладывает уши, раскатывается разрушительной мощью человечески созданный Зверь. Он должен был догадаться! Взрыв убивает быстро, но Лололошка быстрее. Обломки всё равно долетают, огрызаясь болючими укусами в рёбра и в бок, впиваются, клеймят мушиную плоть. Клыки остры их. Он вздрагивает, издаёт какой-то придушенный звук. Чуть не врезается в землю позвоночником - ловит себя, ошарашенно таращится на взвившееся ночным кошмаром облако. Раскалённая крошка сыпется ливнем, царапается, открывает глубокие порезы на его онемевшем лице. Кровь вяло вытекает, собираясь в дрожащие капли. Куски неподъёмные каскадом вниз. Он слышит стук в своих заложенных ушах. Атмосфера сходит с ума - давит - скачет. Скачет-скачет-скачет-скачет и- со свистом на дно, к ядру, туда-туда-туда, бам! И- обратно-обратно-обратно. Сжаты лёгкие. Ого. Его сплющит сейчас в лепёшку.       Но нет. Шторм стихает. Обнажённые балки торчат из разнесённой в клочья ловушки, только вот... Разнесённой не целиком. Ущерб сосредоточен в основном на области под крышей, на той жуткой темничной каморке. — Фу-у-х, твою-то мать... — бормочет, утирая холодный лоб.       С выдохом напряжение выпаривается из него, превращая мышцы в желе.       А ещё. Он снова голоден. Проскальзывает назад к башне, на сыпучую стену оседает аэрозолью. Ничего не осталось. Ни следа жуткой комнаты. Ни плавленной металлической лужицы. При виде этого что-то распутывается у него в груди.       Впрочем.       Восстановить этот ужас не составит труда, вдруг кому то в голову взбредёт.       Лололошка соскакивает. Ветер таки увлекает его завиться в чувственном, хоть и коротком, вихре, донося в руки распереживавшейся степи.       Почва-почва-почва, надёжная, крепкая. Лололошка всаживает в неё ноги. И. Взмахивает. Мелодичные искры сбегают с ладоней, и грохот начинается заново. Земля неспешно распахивается, тащится, трясётся послушно. Лололошка недвижим. С чавканьем она пошире разводит челюсти; и конструкция уходит, тягомотится вовнутрь. Многовековые плиты переступают оцепенение по-собачьи, ужасающая дрожь в их червивых костях. Дрожь в удирающей животине. Прочь, свидетели, прочь! Нечего вынюхивать. А та дальше и дальше вниз. За сваривающую живьём мантию. Пока целиком не проглочена, пока поверхность могильной плитой не смыкается над ней. Теперь-то. Действительно всё.       "Ей!", — он хихикает про себя, — "Ура!". И вгрызается в свои персики.       После ужина сил остаётся только на поспать. Грохнувшись в ковыль, Лололошка теряет сознание тут же.       Спит до утра без сновидений, спит самым убитым сном. Сегодня к нему щадяще.

***

      Сумерки сползают черепашьи по ложбинам и оврагам, сморщиваются лениво, и прощально гладят его щёку; уставший опекун. Забирает с собой раны новым днём. Зажившее тело подставлено рассвету бережному, молоком по небесам разлитому. Лололошка просыпается вместе с солнцем. Весь мокрый от росы. Мороз не неприятен; он поднимается с импровизированной постели с этой мыслью, отряхивая колени от травы. Мороз напоминает ему об одном дорогом друге.       Хм... К слову о морозе...       Где он себя нашёл, биомы непохожие сходятся и расходятся, как в пятнашки друг с другом корабельные играют. Лоскутное полотно планеты своеобразностью ядрёно, перекрёстные климаты поперёк границ и перепады температур по соседству пятки лижут. Так его дивный июнь о зимнее шевеление трётся. Лололошка к нему по перевалам да гребням взбирается, видит склоны впереди: громоздятся, укрытые снегом. Сверкают. Холоднее вершина и легче поступь. Достижимая на раз-два. С неё оглядывать окрестные территории замечательно, но он оглядывает гигантскую ель всю вдоль. Тёмный ствол толстый панцирем вокруг ступеней свернулся, что ведут вверх; в черноту интригующего провала, за шлюзами спрятанного. Их задрать - одно касание. В одной этой ели поместится с дюжину обычных. Нет, даже несколько дюжин. Лололошка крадётся к проходу ближе. Заманчивый секрет в трёх сантиметрах от рыщущего носа! Он прислушивается. ... Тихо. Кромешно тихо. Ещё шаг. Ещё один, почти там...       Рёв, как механическое рычание мотора. Предупреждающий треск старой древесины. ... Ох.       Это... Гм... У него нет для этого имени. Впервые встречает он подобное существо. Как захватывающе! Внушительных габаритов, оно не пытается вылезти наружу для битвы, а только охраняет дом. Мощные передние конечности; опирается на них, ковыляя от места к месту гориллой-переростком. Хотя похоже более на голема; хвойная морда перекошена гримасой ярости. Человеческой гримасой. Отчётливо читаются и нос картошкой и рта стиснутая линия, глаза под монобровью. Зубы-щели скалятся. Лишай оплёл с загривка гнущееся тело. Ну что-о-о за красавец...       С какой стороны подступиться? И стоит ли? Обитающее в коконе грубой коры создание обрушивать гнев на случайных прохожих не собирается, так, может, не имеет смысла агрессивно вламываться, словно последний разбойник? Он. Даже меча ещё не сделал. ...       Дело в том, что ему хочется. Очень. Покорённые камня массивы блестящие, в любое направление распахнутый мир; всё меркнет, он же идеи пережёвывает - чешущиеся ладони по швам. Представляет. Как деревянное лезвие ударится о деревянное плечо с глухим стуком, как могучий ответ отправит его в полёт. Засвистит воздух. Безосновательное в жилах насилие радостно горланить станет, в отчаянном прыжке - жажда наживы, наверное. Азарт. Всё, что мир предлагает, хочется взять. Это ли не естественное вещей положение? Основополагающий инстинкт бродяжьей жизни?       Но. Лололошка существует в иной стезе, он предан нейронными связями. Он также хочет быть чутким. Он хочет быть милосердным и справедливым.       Так. Отвернуться ли? Неизведанные богатства покоятся за пыхтящей зло изгородью. Или безделушки. Или... Гнездо? Он хочет увидеть. Он хочет знать.       Врагом природы он... быть не хочет.       Что оно сторожит? Наверняка интересное нечто...       Ам... А не... А не сдетонирует его победа часом, даже если он её добьётся? Тоже вопрос...       Что делать?       ...       У дилеммы его слоняется пятнистая корова отшельнически. Глупая. Тут травы к завтраку не найдётся.        Лололошка смещает взгляд. А вот ему к завтраку не помешало б чего-нибудь сытного достать. Той же говядины...

***

      Следующая пара дней проходит в рутинных хлопотах: он прокапывается в изобилующие углём пещеры, собирает яблоки с ломящихся яблонь, куёт инструменты, терзается морально над несуразной и чудесной латуковой курицей. Получает за все свои страдания пару яиц. Вместо лимонов. Жарит припасы в печи, стрижёт овец. Ложится в сколоченную наспех кровать, когда стемнеет. Занятость держит дух в тонусе; не о чем думать, кроме как о добыче, о движении.             Оснащённый чуть получше, чем ничем, Лололошка сам себе кивает - пора давно выдвигаться.       Густой лес расступается укромным бездорожьем. Кроло-волки охотятся красноглазые, но, слава Богам, его игнорируют. Боже! Какие они милые чудики. И смешные! Бегают короткими лапами по хитро ямами выдолбленной земле, тревожат кустарники колючие. Ушами шевелят. Какого будет приручить одного? Возможно это вообще? Потому что...       А! Вот и что-то, достойное уже всякого внимания! Целый динозавр. Ренцент аризавр? Похож, по крайней мере. Ошалеть не встать. Аризавр! На сложенной из булыжника да дуба избушке восседает, аки царь горы; сливается с кущей. Весь - когтистые лапы и долгая шея, жёлтые склеры безобидного рода, хвост. Увесистый такой хвост. Шлепком единственным прихлопнуть может. Ди-но-завр-р-р... По ним тут метеоритами не огрело? Повезло-то как.       Лололошке нравится-нравится-нравится этот мир.       Но есть у себя кто? Лианами обвитая наружность слегка смущает. Возможно, декоративная. Есть в обросших зеленью хатах свой (ведьминский?) шарм.       Он спускается прислониться к окну. Ни души. При этом светло; качаются лантерны, в ряд развешенные под потолком. Парадные ковры стелят половицы. Смотрится так, будто владелец отошёл на чуть-чуть совсем, и до поры правления луны непременно вернётся. Лололошка льнёт ближе. Вжимается. Стекло студёное мясо вбирает, на мгновение с ним вдруг едино. Сильнее, ближе. Молекулярный метаморфоз! За секунду он жарится на огне песком, вытекает прозрачно и проём тугой заполняет. Затем он конечен; затем он внутри. Обставлено неплохо.       Для двухспальной кровати балдахина не хватает, так загадочно королевски она предстаёт в своём уединённом углу, со стенами впритык. Накрахмаленные простыни, багровые одеяла. Подушки взбитые. Искушает, чертовка... Бочки забиты припасами: хлеб, морковь, ягоды, зомбятина. Паутина? Чтож, он надеется, что её уж никто не схватится, выскабливая полость до ниточки. Ещё верстак; только голый. Потрёпанная наковальня.       Он ждёт двадцать четыре часа. Режет вонючих жуков, выуживая полные чем-то кишки из пятнистого брюха. Купается в водопадах. Исследует данж гранитный с узилищем в подвале, с этими скудными грядками и паучьими спавнерами. Готовит тыквенный пирог из Джека. Любуется пчёлами. Никто так и не приходит. Чтож.       Он вспархивает к выси. Километры иной чащобы вон там - разноцветные. Споровик-исполин в шляпе на широком лугу. Целое бытие как на ладони. Лололошка себя пустельгой в оперении чувствует.       Великолепно чувствует. И пикирует.        Вольный смех в волосах, в дыхании- в оболочке газовой вокруг него. Звонкий. Сплошное раздолье ему, да следующая, расстаться не желающая, Нимфа. Головокружительная отрада по воздуху нестись. Всемогущество на момент вознесённого крыла.       На этом не всё. Предлагают ему опять подарок крутые земли: голубая артерия, он видит отчётливо, деревню кольцует. Мишенью посадочной объявляется.       Наконец-то. Он одними носками едва- брызги плещут алмазные. Деревня. Деревня и жители! На берег падает, синяки зарабатывая. Игнорирует. Колесом урагана он тут же обратно на ногах. Саранчой Лололошка скачет, скачет. Гуляющим лучится счастливо. Хотя... Как-то необычно они одеты некоторые. В чём дело? — Здравствуй, путник, — обращается поселенец, сбивая Лололошку с ходу. Что? — Здравствуйте, Господин... сквайр?       Они носят в броню, вот в чём дело. Всего лишь кожаную, правда, но всё равно. И говорят! Они говорят?! Определённо.       Заговоривший чудесным образом щитоносец в польщённой, умасленной улыбке расплывается: — Брось ерунду эту! Какие тебе тут Господа на отшибе нашем? — А для меня каждый незнакомец - господин, пока обратное не докажет. — Хах! Ну ладно, как скажешь, путник, — бровью вздёргивает, позабавленный, — Останешься на привал с нами? — Ну, раз уж вы приглашаете...       Они рядом встают, и щитоносец вести начинает. Жаль, под руку не берёт. А к дому своему, или общественному зданию какому - здесь обозначений нет. — Куда путь держишь, если не секрет? — Зависит от того, куда меня завело сейчас.       В усмешку тает его нового знакомого довольное выражение. — В Проппию, мой друг. В Проппию.