Боевой континент: наследие мёртвых душ

Секунды, которые прошли с того момента, как Бран с пустой улыбкой произнёс слова «Они хотели выйти. Я их выпустил. А себя нет.», растянулись в бесконечность. Тан Сань чувствовал, как время течёт вязко, как смола, и каждое мгновение вмещало в себя целую вечность. Он стоял на краю сада, за спинами Девятки, и смотрел на Брана, который уже не был Браном. Это был кто-то другой — или что-то другое. Тени клубились вокруг него, как живые, и их движение, плавное, почти танцующее, не подчинялось никаким законам природы. Они не просто выходили из него — они жили своей собственной жизнью, дышали, пульсировали, и в этой пульсации, в этом биении, в этом ритме было что-то первобытное, что-то, от чего кровь стыла в жилах. Тан Сань не медлил. Он знал, что если промедлить ещё немного, то Брана будет уже не остановить — тени захлестнут его, и он исчезнет навсегда, растворится в той самой пустоте, которую носил в себе. Он шагнул вперёд, и его Синяя Серебряная Лоза, подчиняясь его воле, рванула к Брану. Это было не первое умение — не простое опутывание. Он использовал третье — Оковы Лозы, чтобы охватить Брана сразу со всех сторон, создать вокруг него плотную сеть, которая должна была сжать его, обездвижить, не дать сделать ни шагу. Лозы взметнулись в воздух. Они были красивыми — синими, серебристыми, почти светящимися в этом сером, предрассветном сумраке. Они росли прямо из его рук, из плеч, из спины, и их движения были такими же точными, такими же выверенными, как и всегда. Тан Сань вкладывал в них всю свою силу, всю свою волю, всю свою надежду. Он не хотел ранить Брана. Он хотел только остановить его. Но лозы не долетели. Тени, окружавшие Брана, дрогнули. Не отступили, не расступились — просто дрогнули, словно их коснулся ветер, и этого оказалось достаточно, чтобы отбросить лозы назад. Они не сломались — они просто потеряли направление, закружились в воздухе, как змеи, лишённые цели. Тан Сань почувствовал, как его связь с ними ослабевает, словно кто-то перерезал невидимые нити, которые соединяли его с духом. Он никогда не испытывал такого. Даже в бою с Жрецом Памяти, когда его лозы вяли от прикосновения к зеркалам, он чувствовал сопротивление. Здесь же не было сопротивления — было отсутствие. Пустота. Там, куда он направлял свои лозы, не было ничего, и они терялись в этой пустоте, как в бездонном колодце. — Что это? — прошептал Оскар, стоявший рядом. Его голос был тихим, почти неслышным, но в нём звучал ужас. — Это не физическая преграда, — ответил Юй Сяоган, и его голос был спокойным, но в нём чувствовалась та особая напряжённость, которая бывает, когда человек не знает, что делать. — Тени не отталкивают лозы. Они просто… игнорируют их. Как будто лоз не существует. — Но они существуют! — воскликнул Ма Хунцзюнь. — Я вижу их! — Видишь, — кивнул Юй Сяоган. — Но тени — нет. Тан Сань попытался снова. Он активировал четвёртое умение — Синюю Сеть, создав сложное, многослойное плетение, которое должно было накрыть Брана, как сачок накрывает бабочку. Он направил его не прямо на Брана, а вокруг него, пытаясь создать барьер, который бы изолировал его от остального мира. Но тени снова отреагировали. Они не атаковали — они просто расширились, заняли больше пространства, и Синюю Сеть разорвало, как паутину, в которую попал слишком сильный ветер. Тан Сань отступил на шаг, тяжело дыша. Его лозы безвольно свисали с плеч, и он чувствовал, как его духовная сила, которую он тратил впустую, иссякает. Он посмотрел на свои руки, на свои кольца, и понял — его первый дух бесполезен против того, с чем они столкнулись. Тени не были врагами. Они были стихией. Стихией, которую нельзя было опутать, нельзя было остановить, нельзя было победить. Дай Мубай, стоявший чуть поодаль, сделал шаг вперёд. Его руки, покрытые призрачной шкурой Белого Тигра, были готовы к атаке. Чжу Чжуцин, невидимая в тенях, уже скользила к Брану с другой стороны. Они не спрашивали разрешения. Они просто знали, что должны защищать. — Стоять, — сказал Флендер, и его голос, тихий, но властный, заставил их замереть. — Не нападать. — Но он… — начал Дай Мубай. — Не нападать, — повторил Чжао Уцзы, и в его голосе была такая же сталь. — Если вы атакуете, он может потерять контроль окончательно. Вы спровоцируете выброс тьмы, и тогда никто из нас не выживет. — Но мы не можем просто стоять и смотреть! — крикнула Сяо У, и её голос сорвался. — Можем, — ответил Флендер, и его лицо было спокойным, хотя глаза выдавали боль. — Потому что если мы атакуем, мы потеряем его навсегда. А так… у нас есть шанс. Тан Сань смотрел на Брана, на его чёрные глаза, на его пустую улыбку, и в его голове, спокойной, всегда такой спокойной, проносились обрывки мыслей. Он вспомнил, что говорил Юй Сяоган на занятиях по тактике: «Если враг неуязвим для одного оружия — смени оружие». Его первый дух был оружием контроля. Он был бесполезен. Значит, нужно было другое оружие. Он вспомнил о своём втором духе. О Молоте Безбрежных Небес. О силе, которая не знала преград, которая могла сокрушить любую защиту, потому что она была не магией, не духом, а грубой, первобытной мощью. Он не говорил ни слова. Он просто стоял, и его лицо, обычно такое спокойное, становилось всё твёрже, всё решительнее. Девятка смотрела на него, и в их глазах, в их сердцах, в их душах была одна мысль: «Он что-то задумал». И они ждали. Тан Сань стоял на краю сада, и его лозы, ещё недавно такие сильные, теперь безжизненно свисали с плеч. Он чувствовал, как его духовная сила, которую он тратил впустую, иссякает, как вода из разбитого кувшина. Но он не мог остановиться. Он не мог позволить себе роскошь сдаться. Потому что если он сдастся, Бран исчезнет. Навсегда. Он повернулся к Девятке. Его лицо было бледным, но в глазах, всегда таких спокойных, горел огонь — тот самый, который появлялся, когда он принимал решение, от которого не собирался отступать. — Я должен оглушить его, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым, как сталь. — Другого выхода нет. Мои лозы бесполезны. Тени игнорируют их. Но Молот… Молот Безбрежных Небес пробьёт любую защиту. Даже эту тьму. Сяо У, стоявшая рядом, побледнела. Её глаза, красные, опухшие, расширились от ужаса. — Ты хочешь ударить его? — прошептала она, и её голос дрожал. — Ударить Брана? — Я хочу его остановить, — ответил Тан Сань, и в его голосе не было жестокости — только необходимость. — Если я не сделаю этого, он убьёт нас всех. А потом убьёт себя. Ты этого хочешь? Сяо У молчала. Она смотрела на Брана, на его чёрные глаза, на его пустую улыбку, и в её сердце, всегда таком горячем, разгоралась боль. — Ты уверен, что это сработает? — спросил Дай Мубай, и его голос был глухим, как из глубокого колодца. — Не уверен, — честно ответил Тан Сань. — Но это единственный шанс. — А если он не очнётся? — спросила Нин Ронрон, и её голос дрожал. — Если удар окажется слишком сильным? — Тогда я буду жить с этим, — ответил Тан Сань, и его голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — Но я не могу смотреть, как он уничтожает себя. Они стояли молча, глядя на него, и в их глазах, в их сердцах, в их душах была одна мысль: «Он прав». И это было страшнее любого удара. Тан Сань не стал ждать. Он знал, что каждая секунда промедления увеличивает риск. Тени становились всё плотнее, всё темнее, и Бран, стоявший у стены, казалось, растворялся в них, становился частью их. Он поднял руку, и его лозы, повинуясь его воле, снова взметнулись в воздух. Но теперь они были не оружием — они были приманкой. Он направил их не на Брана, а вокруг него. Они кружили, извивались, создавая иллюзию атаки, и тени, как и ожидалось, отреагировали. Они потянулись к лозам, пытаясь отбросить их, игнорируя всё остальное. И в этот момент, в этот краткий миг, когда тени были заняты, Тан Сань двинулся вперёд. Он двигался быстро, но бесшумно. Его шаги были лёгкими, как у кошки, и он не сводил глаз с Брана. Он видел его спину, его напряжённые плечи, его руки, всё ещё прижатые к стене. Он видел, как тени клубились вокруг него, и чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле. Он подошёл. Он был уже в двух шагах. В одном шаге. Он протянул руку, и его Молот Безбрежных Небес, второй дух, который он так редко использовал, материализовался в его ладони. Он был тяжёлым, древним, и от него исходила сила, которая могла сокрушить любую преграду. Тан Сань не ударил лезвием. Он ударил рукоятью. Потому что он не хотел убивать. Он хотел только остановить. Удар пришёлся в затылок. Точный, выверенный, но не смертельный. Бран замер. Его тело, ещё секунду назад такое напряжённое, обмякло. Его глаза, чёрные, пустые, закатились. Он упал, и земля, холодная, мокрая, приняла его, как мать принимает уставшего ребёнка. Тени, которые были прямо в нём, моментально замерли. Они не исчезли — они просто остановились, как будто время для них тоже остановилось. Они застыли в воздухе, в камнях, в траве, и в этой неподвижности, в этом застывшем ожидании было что-то такое, от чего хотелось кричать. Девятка бросилась к нему. Сяо У упала на колени рядом, её руки, дрожащие, коснулись его лица. Она искала пульс, дыхание, признаки жизни. — Он жив, — прошептала она, и её голос дрожал. — Он жив. Тан Сань стоял над ними, сжимая в руке Молот, и его лицо было бледным, как полотно. Он смотрел на Брана, на его безвольное тело, и в его глазах, всегда таких спокойных, была такая боль, что казалось, она вот-вот разорвёт его изнутри. — Прости, — прошептал он, и его голос сорвался. — Прости, брат. Вокруг них затихали тени. Тишина, которая наступила после того, как тело Брана рухнуло на землю, не была обычной тишиной. Она была плотной, почти осязаемой, и в ней, как в глубоком колодце, застревали даже самые тихие звуки — дыхание Сяо У, всхлипы Нин Ронрон, скрип песка под ногами Дай Мубая. Но самым странным был звук, который не исходил ниоткуда и одновременно отовсюду. Это был звук умирающих теней. Он напоминал треск льда, который ломается под тяжестью весеннего солнца, но более глубокий, более низкий, почти басовитый. Он проникал в уши, в голову, в самую душу, и от него хотелось закрыть уши, спрятаться, убежать. Но никто не двигался. Все стояли, затаив дыхание, и смотрели, как тени начинают умирать. Первыми исчезли те, что были слабее. Мелкие, недавно вышедшие, они не успели набрать силу, не успели пропитаться его болью, его виной, его отчаянием. Они просто вспыхнули — не огнём, а чем-то обратным огню, чем-то вроде тьмы, которая сжимается в точку и исчезает. Это было похоже на то, как если бы кто-то выдувал свечи, но свечи были чёрными, и их пламя было тьмой. Они исчезали с тихим, едва слышным хлопком, оставляя после себя только лёгкий запах озона — тот самый, который бывает после сильной грозы. Там, где они только что клубились, теперь была только пустота, и в этой пустоте, в этой чистоте, в этом отсутствии было что-то такое, от чего хотелось плакать. Следом начали умирать те, что были сильнее. Те, что питались его болью. Те, что росли вместе с его виной. Они не исчезали мгновенно — они таяли. Медленно, неохотно, как снег в первый день оттепели, когда солнце ещё не успело набрать силу, но уже посылает свои первые, робкие лучи. Они становились всё прозрачнее, всё бледнее, и в их движении, в их медленном, тягучем угасании было что-то почти красивое. Но красота эта была страшной, потому что она была красотой смерти. Красотой того, что уходит навсегда. Иней, который они оставляли на камнях, на траве, на деревьях, был не белым — он был чёрным. Чёрным, как уголь, как сажа, как пепел. Он покрывал всё вокруг тонким, хрупким слоем, и там, где он касался живого, живое начинало увядать. Трава чернела, листья скручивались, цветы закрывались, и в этом увядании, в этом медленном, неумолимом умирании было что-то такое, от чего сердце сжималось и хотелось кричать. Звук, который сопровождал это угасание, был другим. Не хлопком — шипением. Тихой, едва слышной змеиной песней, которая разносилась по саду, проникала в щели, в трещины, в самые потаённые уголки. Он был похож на шёпот, но не человеческий — на шёпот того, что не имеет голоса, но хочет быть услышанным. Он длился долго, очень долго, и, казалось, не кончится никогда. А потом начали распадаться призрачные воины. Они стояли вокруг Брана неровными рядами, и их доспехи, тусклые, потускневшие от времени, покрытые толстым слоем пыли, которая, казалось, никогда не сотрётся, начали трескаться. Трещины были тонкими, как паутина, но они росли, ширились, и из них, как из ран, текла тьма. Не та, живая, что была раньше, — мёртвая, густая, как смола. Она стекала на землю, впитывалась в неё, и там, где она касалась камней, те начинали плавиться, превращаясь в чёрную, блестящую массу. Первыми упали те, кто стоял на краю. Их тела, ещё секунду назад такие твёрдые, такие реальные, начали рассыпаться, как старые статуи, которые простояли тысячу лет под дождём и ветром. Сначала отваливались куски доспехов — тяжело, с глухим, тяжёлым стуком. Потом — куски тел, и их падение было почти бесшумным, потому что они были сделаны из той же тьмы, что и тени. И когда они касались земли, они не разбивались — они растворялись, превращаясь в чёрную, мелкую пыль, которая медленно оседала на траву, на камни, на лица стоящих рядом. Эта пыль была везде. Она поднималась в воздух, кружилась в нём, и в её движении, в её медленном, плавном танце было что-то гипнотическое. Она была похожа на пепел, но холоднее, тяжелее. Она оседала на одежду, на кожу, на волосы, и там, где она касалась, оставались чёрные, въедливые пятна, которые не смывались водой. Воины в центре держались дольше. Они были старше, сильнее, и их смерть была мучительнее. Они не просто рассыпались — они кричали. Беззвучно, потому что у них не было голосов, но крик был. Он был в воздухе, в земле, в самом пространстве. Он был тем, что заставляло воздух дрожать, а камни вибрировать. Это был крик тех, кто не хотел уходить. Тех, кто слишком долго ждал, чтобы вернуться. Тех, кто надеялся, что этот раз всё будет по-другому. Но ничего не было по-другому. Они умирали, как умирали тысячи лет назад, и их смерть была такой же страшной, такой же пустой, такой же бессмысленной. Они падали один за другим, и каждый раз, когда их тело касалось земли, раздавался глухой, тяжёлый стон — не то чтобы земля оплакивала их, а то, что сама земля уставала от этого вечного возвращения. Последним упал тот, кто стоял ближе всех к Брану. Он был выше остальных, и его доспехи были богаче — на них ещё можно было разглядеть остатки позолоты, остатки былой славы. Он смотрел на Брана, и в его глазах, пустых, чёрных, было что-то похожее на благодарность. Он не кричал. Он просто стоял, и его тело медленно, очень медленно, превращалось в пыль. Сначала исчезли ноги, потом туловище, потом руки, и только его голова, его лицо, ещё секунду висели в воздухе, глядя на Брана. А потом исчезли и они. Пыль осела. Тишина стала полной. Даже ветер, который ещё минуту назад рвал с деревьев последние листья, замер, словно боялся пошевелиться. Девятка стояла, не двигаясь. Они смотрели на Брана, на его бледное, безжизненное лицо, на его руки, которые даже в обмороке были сжаты в кулаки, и в их глазах, в их сердцах, в их душах была одна мысль: «Он жив. Он ещё здесь. Мы не потеряли его». Сяо У, стоявшая на коленях рядом, не плакала. Её глаза были сухими, горячими, и она смотрела на Брана. Она взяла его руку, холодную, безжизненную, и сжала её. — Мы вытащим тебя, — прошептала она. — Мы обязательно вытащим тебя. Тан Сань стоял над ними, сжимая в руке Молот, и его лицо было бледным, как полотно. Он смотрел на Брана, и в его глазах, всегда таких спокойных, была такая боль, что казалось, она вот-вот разорвёт его изнутри. — Прости, — прошептал он. — Прости, брат. Флендер стоял чуть поодаль, опираясь на посох, и его лицо, освещённое тусклым, дрожащим светом магического фонаря, который кто-то из стражников принёс из замка, было серым, как старая зола. Он смотрел на Брана, и в его глазах, обычно таких непроницаемых, сейчас можно было прочитать всё: и боль, и страх, и отчаяние, и надежду, и сомнение. Он не был мастером дипломатии — он был воином. Но сейчас, в эту минуту, он должен был принять решение, от которого зависели жизни всех, кто стоял здесь. Юй Сяоган, стоявший рядом с ним, молчал. Его пальцы, тонкие, нервные, перебирали край одежды, и в этом жесте, в этой бессознательной, почти болезненной привычке, было что-то такое, от чего хотелось отвести взгляд. Он знал, что скажет Флендер. И он знал, что будет прав. — Мы не можем оставаться здесь, — наконец произнёс Флендер, и его голос, обычно такой твёрдый, сейчас звучал глухо, как из глубокого колодца. — В замке слишком много людей. Слишком много шума. Слишком много страха. Каждый слуга, каждый гвардеец, каждый придворный будет смотреть на него с ужасом. Они будут шептаться за его спиной. Они будут бояться его. И этот страх… он будет питать его тени. — Согласен, — ответил Юй Сяоган, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в нём чувствовалась твёрдость, которой не хватало Флендеру. — Если мы оставим его здесь, он не восстановится. Он будет чувствовать их взгляды. Он будет слышать их мысли. И это сломает его быстрее, чем любая тьма. Дай Мубай, стоявший рядом с Браном, сжал кулаки. Его лицо было каменным, но в глазах, в этих глубоких, тёмных глазах, плескалась ярость — не на Брана, на обстоятельства, на себя, на этот мир, который не давал им ни минуты покоя. — Куда мы его денем? — спросил он, и его голос был хриплым, как у человека, который долго молчал. — У нас нет другого убежища. Все наши союзники здесь, в замке. Император, Дугу Бо, вся императорская верхушка… если мы уйдём, мы останемся без защиты. — Мы не ищем защиты, — ответил Флендер, и его голос стал твёрже. — Мы ищем покоя. Тишины. Места, где нет лишних глаз и ушей. Где он сможет прийти в себя без того, чтобы кто-то смотрел на него с ужасом или жалостью. Чжао Уцзы, стоявший у стены, оттолкнулся от камня и подошёл ближе. Его лицо было суровым, но в глазах, всегда таких холодных, сейчас было что-то похожее на понимание. — Есть одно место, — сказал он, и его голос был низким, почти басовитым. — В нескольких лигах от столицы, к северо-востоку, за старым дубовым лесом, есть поляна. Там разбита палатка для разведчиков. Мы используем её, когда нужно скрытно наблюдать за передвижениями культистов. Место тихое, безлюдное. Никто туда не сунется без приказа. — Там есть еда? Лекарства? — спросил Оскар, и его голос дрожал. — Всё необходимое заложено на случай экстренной эвакуации, — ответил Чжао Уцзы. — Еда, вода, бинты, лекарства. Даже несколько магических артефактов для защиты. Но желательно взять немного своих припасов, так как нас там будет много. — Тогда решено, — сказал Флендер, и его голос стал твёрдым, как сталь. — Мы переносим его туда. Оскар, Толстяк, берите свои припасы еды, зелий. Никто не возражал. Никто не спрашивал, что будет с замком, с императором, с Девяткой. Все знали, что сейчас главное — спасти Брана. Всё остальное подождёт. Чжао Уцзы подошёл к Брану, присел на корточки и, не говоря ни слова, подхватил его на плечо. Тело Брана было безвольным, тяжёлым, и Чжао Уцзы, привыкший к тяжестям, на мгновение замер, чувствуя, как холод, исходящий от Брана, проникает сквозь одежду, сквозь кожу, в самую плоть. Он не отступил. Он просто выпрямился и пошёл к воротам. — Девятка, за мной, — сказал он, не оборачиваясь. — Учителя, прикройте тыл. И не отставайте. Они двинулись. Тихо, быстро, как тени, которые только что исчезли. Стража у ворот расступалась, не задавая вопросов. Император, если и знал о происходящем, не показывался. Дугу Бо, стоявший у окна своего кабинета, смотрел им вслед и молчал. В его жёлтых глазах, обычно таких пустых, сейчас была такая тоска, что казалось, она вот-вот выплеснется наружу. Они вышли за пределы замка, и ночь, свежая, влажная, ударила в лица. Воздух был пропитан запахом мокрой земли, прелой листвы и чего-то ещё — того особенного, почти забытого запаха свободы, который бывает только за стенами, за пределами человеческого жилья. Звёзды, которые ещё час назад были закрыты тучами, теперь сияли ярко, и их свет, холодный, серебристый, заливал дорогу, которая вилась между холмов, уходя в темноту. Впереди был лес. И тишина. И надежда. Чжао Уцзы шёл первым, и его шаги, тяжёлые, размеренные, отдавались в земле, как удары молота. Бран висел на его плече, и его тело, безвольное, тяжёлое, казалось, весило втрое больше, чем обычно. Голова Брана свесилась вниз, и его волосы, тёмные, спутанные, касались земли, собирая пыль и мелкие камешки. Его руки болтались в такт шагам, и его пальцы, дрожащие, иногда сжимались в кулак, но в этих судорогах не было силы — только слабость. Только боль. Только отчаяние. Сяо У шла следом, и её глаза, красные, опухшие, были прикованы к Брану. Она не отводила взгляда. Боялась, что если отведут, он исчезнет. Её ноги, быстрые, лёгкие, почти не касались земли, и она то и дело обгоняла Чжао Уцзы, чтобы заглянуть в лицо Брана, проверить, дышит ли он, жив ли он. Каждый раз, когда она видела, что его грудь поднимается и опускается, она выдыхала с облегчением и снова отступала назад, давая Чжао Уцзы идти. Тан Сань шёл рядом с ней, и его лозы, едва заметные, вились вокруг рук. Он не говорил — слова были не нужны. Он просто был рядом, и его присутствие, тихое, надёжное, было единственным, что держало Сяо У на ногах. Его лицо было бледным, почти прозрачным в свете звёзд, и в его глазах, всегда таких спокойных, была такая боль, что казалось, она вот-вот разорвёт его изнутри. Дай Мубай и Чжу Чжуцин шли за ними, и их плечи касались, и в этом прикосновении было больше, чем в любых словах. Дай Мубай, высокий, широкоплечий, двигался тяжело, но уверенно, и его глаза, тёмные, глубокие, шарили по сторонам, выискивая угрозу. Чжу Чжуцин, почти невидимая в тенях, скользила рядом, и её шаги были бесшумными, как у кошки. Она не смотрела по сторонам — она чувствовала. Она чувствовала каждое движение ветра, каждый шорох листвы, каждое дыхание ночного зверя. Оскар и Нин Ронрон шли, держась за руки, и их пальцы, сплетённые, дрожали. Оскар нёс на плече мешок с лекарствами — тем, что осталось после нападения, тем, что удалось собрать в спешке. Его лицо было бледным, и его глаза, обычно такие весёлые, сейчас были пустыми. Нин Ронрон шла рядом, и её Пагода, ещё не восстановившаяся после боя, тускло мерцала, давая немного света. Она не говорила — боялась, что голос сорвётся. Она просто шла, и её шаги, тихие, почти неслышные, сливались с шорохом листвы. Ма Хунцзюнь шёл последним. Он нёс мешок с едой — сушёное мясо, лепёшки, воду, — и его плечи, широкие, сильные, не чувствовали тяжести. . Он не говорил — слова застревали в горле, превращаясь в беззвучный, хриплый стон. Лес встретил их тишиной. Не той, что была в саду, — мёртвой, давящей, — а другой, живой, наполненной шорохами и вздохами. Деревья здесь были старыми, их стволы, толстые, покрытые мхом, уходили высоко вверх, и их кроны, переплетаясь, создавали живой, дышащий свод, который пропускал лишь отдельные лучи лунного света. Эти лучи, серебристые, холодные, падали на землю, создавая причудливые, почти сказочные узоры, и в этих узорах, в этом танце света и тени было что-то успокаивающее, что-то, что не давало утонуть в отчаянии. Дорога становилась всё уже, всё извилистее. Корни деревьев, толстые, узловатые, вылезали из земли, идти по ним было трудно, и Чжао Уцзы то и дело спотыкался, но не останавливался. Он шёл, и его дыхание, тяжёлое, хриплое, было единственным звуком, нарушавшим тишину леса. Бран на его плече начал бредить. Сначала это были просто стоны — тихие, едва слышные, похожие на плач. Но потом они превратились в слова. Непонятные, рваные, перемежающиеся всхлипами и вздохами. — Серана… — прошептал Бран, и его голос был глухим, как из глубокого колодца. — Серана, не уходи… Я не могу… я не могу без тебя… Сяо У вздрогнула и остановилась. Её глаза, красные, опухшие, наполнились слезами, но она не плакала. Она смотрела на Брана, на его бледное, искажённое болью лицо, и в её сердце, всегда таком горячем, разгоралась новая, острая боль. — Бран, — прошептала она, и её голос сорвался. — Бран, мы здесь. Мы с тобой. Он не слышал. Его кольца, слабо пульсировали, и в этой пульсации, в этом биении, в этом ритме было что-то болезненное, что-то, от чего хотелось кричать. Но тени не возвращались. Они исчезли. Осталась только боль. — Серана… — продолжал бредить Бран. — Прости… я не смог… я не смог тебя защитить… Тан Сань подошёл ближе и положил руку на плечо Сяо У. — Не слушай, — сказал он, и его голос был тихим, но твёрдым. — Это не он говорит. Это его боль. — Я знаю, — ответила Сяо У, и её голос дрожал. — Но мне всё равно больно. Они пошли дальше. Лес становился гуще, и тьма вокруг сгущалась. Дай Мубай и Чжу Чжуцин, шедшие сзади, то и дело оглядывались, проверяя, не следит ли кто за ними. Но вокруг было пусто. Только деревья, только ветер, только звёзды. Бран бредил всё сильнее. Его тело, висевшее на плече Чжао Уцзы, иногда содрогалось, и его руки, безжизненные, начинали дёргаться, словно он пытался схватить что-то, что было только в его воображении. — Не уходи… — шептал он. — Пожалуйста… не уходи… Чжао Уцзы, не останавливаясь, сказал: — Мы почти пришли. Ещё немного. Он говорил это уже в третий раз, и никто ему не верил. Но они шли. Потому что другого выхода не было. Они шли, и в этой тишине, в этом холоде, в этой тьме было что-то такое, от чего хотелось плакать. Рассвет пришёл неожиданно. Не с яркой, ослепительной вспышкой, не с пением птиц и золотыми лучами, пронзающими тучи, — он пришёл тихо, почти незаметно, как крадущийся зверь. Сначала небо над горизонтом стало светлее, приобрело бледно-сиреневый оттенок, потом розовый, потом золотистый, и этот свет, мягкий, тёплый, начал разгонять тьму, которая так долго держала лес в своих объятиях. Звёзды погасли одна за другой, и только луна, бледная, усталая, ещё висела низко, словно не хотела уходить, не хотела оставлять этот мир без своего холодного, серебристого взгляда. Лес, который ночью казался враждебным, полным скрытых угроз и невидимых глаз, на рассвете преобразился. Он стал уютным, почти домашним. Стволы деревьев, ещё недавно такие тёмные, почти чёрные, теперь отливали золотом и медью, и их кора, покрытая мхом и лишайниками, казалась бархатной на ощупь. Пахло сыростью, прелыми листьями и чем-то ещё — тем особенным, почти забытым запахом утра, который бывает только в лесу, когда первые лучи солнца касаются верхушек деревьев, а роса ещё не успела испариться. Они вышли на поляну, когда солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы осветить её всю — от края до края. Поляна была не большой, но и не маленькой — идеальное место для того, чтобы спрятаться от посторонних глаз и в то же время чувствовать себя свободно. Трава здесь была короткой, мягкой, и в ней не было ни единого сорняка — казалось, кто-то заботливо ухаживал за этим местом, вырывал лишнее, подрезал слишком длинное. В центре поляны, под старым, развесистым дубом, стояла палатка. Она была неброской, серой, сливающейся с окружающим лесом, и только слабый, тёплый свет, пробивавшийся сквозь щели, выдавал её присутствие. Палатка была не новой — её ткань, плотная, брезентовая, была покрыта пятнами и потёртостями, но на ней не было ни одной дыры, ни одного разрыва. По краям, там, где полог соприкасался с землёй, были вшиты тяжёлые свинцовые грузила, чтобы ветер не срывал её. А на самом верху, на небольшом шесте, развевалась тонкая, почти невидимая ленточка — защитный амулет, который разведчики вешали, когда хотели скрыть своё присутствие от духовных зверей. Чжао Уцзы подошёл к палатке, откинул полог и, пригнувшись, вошёл внутрь. Девятка, замерев у входа, ждала. Они слышали, как он возится внутри, как передвигает какие-то ящики, как что-то падает, как он ругается сквозь зубы. Потом он вышел и кивнул. — Заносите. Внутри было тесно, но чисто. Палатка оказалась достаточно просторной, чтобы вместить Брана и ещё несколько человек, но не больше. Пол был застелен оленьими шкурами — мягкими, тёплыми, пахнущими дымом и лесом. В углу, прислонённые к стене, стояли деревянные ящики с надписями: «Еда», «Вода», «Лекарства», «Оружие». На крышках некоторых из них ещё виднелись следы грязи — их не открывали давно, может быть, месяцы, а может быть, годы. В центре палатки, на небольшом возвышении, стояла походная лежанка — складная, металлическая, с тонким матрацем, набитым сухой травой. Рядом с ней, на табурете, стояла фляга с водой и глиняная кружка. На верёвках, натянутых вдоль стен, висели плащи, полотенца, какие-то тряпки. В углу, на небольшом столике, лежали бинты, мази, порошки — всё, что нужно для оказания первой помощи. Над лежанкой, на специальном крюке, висел магический кристалл. Он был маленьким, размером с кулак, и его свет, мягкий, голубоватый, разгонял темноту, делая палатку уютной, почти домашней. Его свет не резал глаза, не слепил, а ласкал, успокаивал, обещал, что всё будет хорошо. Чжао Уцзы осторожно опустил Брана на лежанку. Его тело, безвольное, тяжёлое, казалось, весило втрое больше, чем обычно, и когда оно коснулось матраца, пружины жалобно скрипнули. Бран не открыл глаз. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и только слабое, едва заметное движение груди говорило о том, что он ещё жив. — Мы не можем оставаться здесь все, — сказал Флендер, нарушая тишину. — Кто-то должен вернуться в замок, доложить императору, что случилось. Кто-то должен остаться с Браном. — Я останусь, — сказала Сяо У, и её голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — И я, — добавил Тан Сань. — Нет, — сказал Флендер. — Вы оба нужны здесь. Но вы не можете быть здесь постоянно. Вы должны отдыхать. Поэтому мы будем дежурить по очереди. Он посмотрел на Девятку, на учителей, на Чжао Уцзы, который стоял у лежанки, скрестив руки на груди. — Я предлагаю разбиться на пары. Каждая пара будет дежурить по четыре часа. Остальные будут отдыхать в замке или здесь, если поместимся. — Я не уйду, — сказала Сяо У, и её голос дрожал. — Я не могу его оставить. — Ты должна, — ответил Тан Сань, и его голос был мягким, почти нежным. — Если ты не отдохнёшь, ты свалишься. А ему нужна будет твоя сила. Твоя вера. Твоя любовь. Сяо У посмотрела на него. В её глазах, красных, опухших, стояли слёзы. — А если он очнётся, а меня не будет? — Тогда я скажу ему, что ты вернёшься, — ответил Тан Сань. — Я скажу ему, что ты никогда не оставляла его. Что ты просто пошла отдохнуть, чтобы быть сильнее для него. Сяо У молчала долго, очень долго. Потом медленно кивнула. — Хорошо, — прошептала она. — Я вернусь. Я обязательно вернусь. Она подошла к лежанке, опустилась на колени и взяла Брана за руку. Его пальцы были холодными, безжизненными, но она сжала их, как сжимала всегда, когда хотела сказать ему, что он не один. — Я вернусь, — повторила она. — Ты слышишь? Я вернусь. Бран не ответил. Его глаза были закрыты. Его грудь едва вздымалась. Но Сяо У знала — он слышит. Он всегда слышал. Она встала, вытерла слёзы и, не оглядываясь, вышла из палатки. Палатка опустела. Девятка, учителя — все ушли, оставив Брана одного в этом тихом, тёплом убежище, которое лес подарил им на несколько часов. Слышно было, как их шаги, тяжёлые, усталые, удаляются по мягкой, влажной траве, как голоса, сначала громкие, взволнованные, становятся всё тише, всё глуше, пока не растворяются окончательно в шорохе листвы и дыхании ветра. Только тогда Тан Сань, сидевший на табурете у входа, позволил себе выдохнуть — долго, медленно, как человек, который нёс непосильную ношу и наконец опустил её на землю. Он остался один. Не считая Брана, который лежал на походной лежанке, без сознания, но живой. Его грудь медленно, ровно поднималась и опускалась, и в этом движении, в этом ритме, в этом тихом, почти незаметном дыхании было что-то успокаивающее, что-то, что напоминало о том, что жизнь продолжается, даже когда кажется, что она остановилась. Тан Сань смотрел на него долго, очень долго. Он видел его лицо — бледное, почти прозрачное, с тёмными кругами под глазами, которые стали ещё глубже после этой ночи. Он видел его руки — тонкие, с выступающими венами, сжатые в кулаки, даже во сне. Он видел его губы — сухие, потрескавшиеся, которые иногда шевелились, будто он пытался что-то сказать, но не мог. — Я сделал это, чтобы спасти тебя, — наконец произнёс Тан Сань, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в нём звучала такая боль, что, казалось, она вот-вот разорвёт его изнутри. — Не ненавидь меня. Он замолчал, глядя на Брана, и в его глазах, всегда таких спокойных, была такая тоска, что, казалось, она не пройдёт никогда. — Я знаю, что ты, наверное, не слышишь меня, — продолжил он, и его голос стал ещё тише. — Но мне нужно сказать это. Мне нужно, чтобы ты знал. Я не хотел причинять тебе боль. Я не хотел бить тебя. Но у меня не было выбора. Если бы я не остановил тебя, ты бы уничтожил себя. А может быть, и всех нас. Он замолчал, и в палатке повисла тишина — не та, давящая, мёртвая, которая была в саду, а другая, живая, наполненная звуками леса: шелестом листьев, далёким криком птицы, тихим, едва слышным журчанием ручья где-то неподалёку. — Ты сильный, Бран, — сказал Тан Сань. — Сильнее, чем думаешь. Ты прошёл через столько всего, что другой на твоём месте давно бы сломался. А ты всё ещё здесь. Ты всё ещё борешься. И это… это вызывает уважение. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Но ты не должен замыкаться в себе. Твоя боль — это часть тебя. Твоя вина — это не приговор. Твоя тьма — это не ты. Помни об этом. Пожалуйста. Он замолчал. Его лозы, едва заметные, зашевелились, словно чувствуя его волнение. Он положил руку на плечо Брана и сжал его — не сильно, просто чтобы напомнить себе, что он здесь, что он жив, что он ещё может вернуться. — Отдыхай, — прошептал Тан Сань. — Мы будем ждать. Сколько понадобится. Он откинулся на спинку табурета и закрыл глаза. Он не спал — он слушал. Слушал дыхание Брана. Слушал, как ветер шелестит в листве. Слушал, как птицы, проснувшиеся рано, поют свои песни. За окном (входом в палатку) светало. Лес затихал. А Брану снился сон. Он стоял на поляне, и сначала это казалось чем-то неправильным — не из-за страха, а из-за покоя: слишком тихо, слишком тепло, слишком живо для мира, который ещё недавно трещал под напором тьмы; трава под ногами мягкая, воздух пахнет чем-то сладким и почти забытым, небо чистое, невозможное, и солнце не слепит, а словно касается, как будто этот свет предназначен только ему одному — и именно это настораживает сильнее всего, потому что он знает: он не заслуживает этого, не после того, что сделал, не после того, что выпустил наружу, не после того, как позволил им выйти. И эта мысль только начинает оформляться, как он видит её. Серана стоит у воды, так же спокойно, как будто ничего не произошло, как будто не было ни пещеры, ни боли, ни её смерти, и сердце срывается в удар, тяжёлый, живой, почти болезненный, и вместе с этим приходит страх — не потерять, а ошибиться, потому что если она здесь, значит это либо ложь, либо что-то, к чему он не готов; он хочет шагнуть, но тело не слушается, хочет позвать, но голос застревает где-то внутри, и это не паника, а тихое, вязкое осознание, что между ними появилась граница, которой раньше не было, и он чувствует её раньше, чем понимает — как холод, как пустоту, как расстояние, которое нельзя пройти. Он всматривается, и детали начинают ломаться: её тень чуть запаздывает, ветер играет с волосами, но не касается воды, и улыбка — слишком ровная, слишком спокойная, словно она уже приняла всё то, что он сам принять не может. И тогда он понимает, что если сделает шаг, если дотянется до неё, он принесёт с собой то, что осталось внутри — ту тьму, тот холод, те голоса, и от этой мысли становится по-настоящему страшно, потому что это уже не страх за себя, а страх за неё; он остаётся на месте, как будто это единственное, что ещё может контролировать, и просто смотрит, пытаясь запомнить каждую черту, каждое движение, будто это последний раз. Серана чуть наклоняет голову, словно слышит его мысли без слов, и её взгляд становится мягче, глубже, проникая куда-то внутрь, туда, где он сам боится смотреть, и в этом взгляде нет ни упрёка, ни боли — только понимание, тихое, почти невыносимое, потому что оно лишает его оправданий; он пытается улыбнуться, и это выходит неровно, с усилием, будто он разучился это делать, но она отвечает — не идеально, не холодно, а живо, с едва заметной дрожью, и в этот момент ему кажется, что всё ещё можно вернуть, что если просто не двигаться, не разрушать это мгновение, оно останется. Но мир уже начинает расползаться. Свет тускнеет, воздух тяжелеет, звук воды становится глухим, как будто его уводят назад, вытягивают из этого места, и страх возвращается — уже другой, не потерять её, а потерять это ощущение, эту последнюю связь, которая удерживает его от падения; он цепляется взглядом, пытается удержать хотя бы её глаза, но они размываются, и в последний момент, когда всё уже рушится, она едва заметно качает головой — тихо, почти незаметно, как тогда — и в этом жесте больше смысла, чем в любых словах. Не сейчас. И этого хватает, чтобы понять — она не исчезла… но и не вернулась. Тан Сань, сидевший рядом, открыл глаза и посмотрел на Брана. Он видел эту тень улыбки на его лице — не счастливую, не облегчённую, а странную, надломленную, словно его друг переживал что-то, что было за гранью слов. Он не знал, что снится Брану, но чувствовал — это не просто сон. Это что-то важное. Что-то, что держит его здесь, в этом мире, но при этом не даёт отпустить прошлое. Он не стал будить. Он просто сидел и ждал.