Пепел на киноплёнке.

После той ночи между ними всё изменилось. Не резко. Не заметно со стороны. Но достаточно, чтобы воздух рядом с Минхо стал для Хана тяжёлым. Теперь каждый взгляд казался слишком долгим. Каждое молчание — наполненным чем-то опасным. Хан пытался избегать его. Получалось плохо. Минхо всё равно продолжал приходить в кинотеатр. Сидел в последнем ряду. Курил возле служебного входа. Иногда молча стоял в холле, глядя на старые афиши так, будто ненавидел их за сам факт существования. И Хан постоянно чувствовал его присутствие. Как больной нерв. После того, что он узнал, смотреть на Минхо стало почти невозможно. Потому что теперь за холодом он видел другое: человека, который двадцать лет жил рядом с чужой смертью. Из-за него. Эта мысль медленно разрушала Хана изнутри. Он начал хуже спать. Почти перестал есть. Иногда подолгу сидел в архиве, просто глядя на остановленную плёнку с пожаром. Будто на собственное преступление. В тот вечер кинотеатр был пуст. Сильный ветер бился в окна, а старые лампы под потолком мигали из-за непогоды. Хан сидел за монтажным столом, бессмысленно перебирая плёнку дрожащими пальцами. Он знал, что Минхо придёт. Почему-то был уверен. И когда в коридоре послышались знакомые шаги, внутри всё болезненно сжалось. Минхо остановился в дверях архива. Чёрное пальто. Усталое лицо. Тёмные круги под глазами. Он выглядел так, будто тоже давно перестал нормально спать. Несколько секунд они молчали. Потом Хан медленно поднял плёнку. — Я восстановил её полностью. Голос прозвучал чужим. Минхо долго смотрел на катушку в его руках. А потом тихо сказал: — Не стоило. — Я должен был узнать. — Нет. В этом коротком слове было столько усталости, что Хан невольно вздрогнул. Он включил проектор прежде, чем успел передумать. Комната наполнилась знакомым треском плёнки. На экране снова появился старый зал «Элизиума». Минхо замер. Хан заметил это сразу. Как напряглись его плечи. Как побледнело лицо. Но фильм продолжался. Люди смеялись. Потом появился дым. Крики. Паника. А затем — маленький мальчик среди огня. Хан. Минхо резко отвёл взгляд. Будто больше не мог смотреть. Но Хан уже не мог остановиться. — Это был ты, да?.. — тихо спросил он. — Тот человек, который вернулся за мной… Минхо молчал. На экране молодой парень снова исчезал в дыму. — Почему ты никогда не сказал мне? Минхо резко выдохнул. И впервые за всё время в его голосе прорезалось что-то настоящее. Что-то сломанное. — А что бы это изменило? Хан вздрогнул. — Я… я не знал… — Конечно не знал. Теперь Минхо смотрел прямо на экран. На пожар. На прошлое, которое так и не смог пережить. — Ты жил дальше, — тихо сказал он. — А он нет. Эти слова ударили сильнее крика. Хан почувствовал, как внутри всё сжимается. — Минхо… — Не называй меня так. Резко. Почти зло. Минхо подошёл ближе. В глазах наконец появилась эмоция — настоящая, сырая, почти пугающая. — Ты хоть понимаешь, что он был всем для меня? Хан молчал. Потому что любое оправдание сейчас звучало бы отвратительно. — После того вечера от него остался только пепел, — голос Минхо дрогнул впервые. — А ты… ты просто продолжил жить. — Я не хотел— — Но это случилось. Тишина раскололась. Хан почувствовал, как начинает задыхаться. Не от паники. От вины. — Лучше бы тогда сгорел я, — выдохнул он. И в следующую секунду Минхо резко схватил его за куртку. Хан ударился спиной о стеллаж. Коробки с плёнками дрогнули сверху. Они оказались слишком близко. Настолько, что Хан чувствовал чужое дыхание. Минхо смотрел на него так, будто одновременно хотел ударить — и сломаться прямо здесь. — Никогда больше так не говори, — тихо произнёс он. Голос был опасно хриплым. Хан не понимал, почему сердце бьётся так быстро. От страха. От боли. Или от чего-то намного хуже. — Тогда почему ты продолжаешь приходить сюда?.. — почти шёпотом спросил он. — Почему смотришь на меня так, будто ненавидишь… и не можешь уйти? Минхо замер. Между ними осталось всего несколько сантиметров. Хан видел каждую трещину в его выдержке: дрожащие пальцы, сбитое дыхание, взгляд, который постоянно опускался на его губы. И именно тогда Хан понял страшную вещь. Минхо хочет его поцеловать. Эта мысль ударила почти болезненно. Потому что Хан хотел того же. Несмотря ни на что. Несмотря на вину. На пожар. На смерть. Минхо медленно наклонился ближе. Слишком близко. У Хана перехватило дыхание. Ещё немного — и между ними не останется воздуха. Но в последний момент Минхо резко отстранился. Будто испугался самого себя. Он отпустил Хана так быстро, словно обжёгся. Несколько секунд в архиве слышался только треск старой плёнки. Потом Минхо хрипло сказал: — Это неправильно. И ушёл. Дверь закрылась слишком громко. Хан остался один среди дрожащего света проектора. С колотящимся сердцем. С горящими губами. С ощущением, будто внутри него только что произошло что-то непоправимое. На экране всё ещё продолжал гореть старый «Элизиум».