Партия вдвоём

      Звёзды над Сеулом уже давно зажглись, рассыпая холодный блеск по бархатному небу. Где-то внизу, в танцевальном зале «SM Entertainment», всё ещё горел свет — жёлто-белый, безжалостный, выхолащивающий тени. За окнами давно опустилась глубокая ночь, та самая, когда город затихает, укутываясь в одеяло из редких машин и далёких сирен. Но внутри, под приглушёнными софитами, время словно остановилось. Или его никогда здесь не было. Джимин поправила сползшую на плечо футболку — влажную от пота, прилипшую к коже. Тяжело дыша после очередного прогона, она смотрела в зеркальную стену. Её отражение выглядело уставшим до костей: тёмные круги под глазами, растрёпанные волосы, выбившиеся из хвоста, бледные губы, которые она покусывала, когда злилась на себя за ошибки. Но глаза горели. Тем особенным, почти болезненным огнём, который загорался только перед камбэком — смесь адреналина, страха и предвкушения. — Ещё раз, — раздался спокойный, как гладь озера, голос Минджон. Она стояла у противоположной стены, поправляя микрофон на поясе скользящими, отточенными движениями. В отличие от Джимин, чьё дыхание всё ещё сбивалось, Минджон выглядела безупречно. Будто только что вышла из гримёрки — свежая, собранная, с идеально ровной осанкой. Будто не оттанцевала сложнейшую партию в четвёртый раз подряд, каждое движение которой требовало взрывной силы и стального контроля. — Ты издеваешься? — Джимин картинно закатила глаза, но в голосе не было злости. Только привычное, почти нежное ворчание, которое она позволяла себе только наедине с Минджон. — У меня уже ноги отваливаются. Серьёзно, я чувствую каждую мышцу. Даже ту, о существовании которой не подозревала. Давай завтра? — Слабо? Это было кодовое слово. Джимин фыркнула — громко, демонстративно, запрокинув голову назад, открывая изгиб шеи. Но уже через секунду она заняла исходную позицию напротив. Их дуэт был сердцем новой песни — нежный, почти интимный, с прикосновениями и взглядами, которые на сцене будут интерпретировать как часть концепции. Взглядами, которые никто не знал, были лишь спонтанной, неподконтрольной частью их хореографии. Музыка полилась из динамиков — мягкая, тягучая, с басами, которые отдавались в грудной клетке. Их тела пришли в движение. Шаг, касание, разворот. Рука Минджон легла на талию Джимин, и даже сквозь два слоя влажной ткани это обжигало — как прикосновение к раскалённому металлу. Джимин почувствовала, как под этим касанием напряглись мышцы живота, как предательски участился пульс. Они двигались синхронно, как единый организм — так могло быть только после тысяч часов совместных тренировок. И не только тренировок. Припев. Джимин тянулась к Минджон, их пальцы переплетались — и в этом жесте, слишком плавном, слишком долгом, не было ничего от хореографии. По крайней мере, для них самих. Джимин чувствовала, как сердце пропускает удар, когда их ладони встречаются. Минджон сжимала её пальцы чуть сильнее, чем требовалось по танцу, — и этот короткий, почти незаметный жест говорил больше, чем любой сценарий. Музыка стихла. Последние аккорды растворились в тишине, повисшей тяжёлым, сладким облаком. Они замерли, глядя друг на друга в отражении — две фигуры в бесконечной перспективе зеркал, уходящей в никуда. Тишину нарушал только прерывистый вдох Джимин. И стук её собственного сердца, который, казалось, был слышен во всём зале. — Получилось, — выдохнула она, облизывая пересохшие губы. — Сегодня хорошо. Минджон не ответила. Вместо этого она сделала шаг ближе. Ещё один. Её пальцы, прохладные и уверенные, коснулись влажной прядки у виска Джимин — и она убрала волосы с её лица, заправив за ухо. Кончики пальцев задержались на скуле на долю секунды дольше, чем нужно для поправки причёски. — Ты устала, — сказала она. Это был не вопрос. Это была констатация факта, в которой сквозило что-то более глубокое — беспокойство, которое Минджон позволяла себе проявлять только вот так, наедине. — Правда? — Выдохнула Джимин, чувствуя, как тепло от прикосновения разливается по щеке. — Я умираю, сил нет. — Тогда почему ты всё ещё смотришь на меня так? Джимин прикусила губу — так сильно, что почувствовала вкус железа. Горьковатый, живой. — А ты запрещаешь? — прошептала она. Почти беззвучно. Одними губами. Пульс участился. Джимин чувствовала, как сердце колотится где-то в горле — глухими, неровными ударами, которые отдавались в висках и кончиках пальцев. В зеркале напротив она видела их двоих: две девушки, две айдолши, две половины одной группы, которые прямо сейчас переступали черту. Ту самую, которую они переступали уже сотни раз — но каждый раз заново, каждый раз с тем же головокружительным страхом. Но Минджон не спрашивала разрешения. Она никогда не спрашивала. Она просто наклонилась — медленно, давая Джимин возможность отстраниться, если та захочет, — и поцеловала. Сначала осторожно. Кончиками губ, пробуя на вкус — солёная кожа после тренировки, сладкий бальзам для губ, которым Джимин пользовалась уже третий год, и что-то ещё, неуловимое, принадлежащее только ей. Джимин выдохнула в этот поцелуй всю усталость, все «нельзя» и «опасно», все слова, которые они никогда не произносили вслух. Выдохнула так, будто держала их в себе годами. Пульт от акустической системы с глухим, неестественно громким стуком упал на пол. Музыкальная заставка, игравшая фоном тихо-тихо, оборвалась на полуноте. Тишина стала абсолютной — той, которая давит на барабанные перепонки и заставляет слышать собственное дыхание. Минджон прижала её к прохладной стене зеркала. Стекло было холодным — настолько, что Джимин вздрогнула, почувствовав его сквозь тонкую ткань футболки. Контраст температуры — ледяное зеркало за спиной и жаркое тело Минджон спереди — заставил её податься ближе, ища тепло. Их дыхание смешалось, сбиваясь с ритма, становясь всё более прерывистым, и это не имело ничего общего с хореографией. Это было хаотично. Настояще. Живо. Руки Ким скользнули под край футболки Джимин. Пальцы — чуть шершавые от гитарных струн, которыми Минджон играла позавчера в студии, — коснулись горячей, влажной кожи. Джимин выгнулась навстречу, и из её горла вырвался томный, низкий выдох — прямо Минджон в шею. Пальцы сжимали её бока, оставляя на коже невидимые отпечатки, и от этого лёгкого спазма в уставших, ноющих мышцах по телу разлилось приятное, тягучее тепло. Оно собиралось где-то внизу живота, сворачиваясь в тугой узел. Джимин неаккуратно — даже скорее небрежно, с той отчаянной нежностью, которая появляется только после бессонных ночей, — попыталась укусить Минджон за мочку уха. Кожа под её губами была мягкой, пахла цветочными духами и, странным образом, чёрным чаем. В ответ она получила лишь скромный, придушенный стон, который Минджон попыталась спрятать, прижавшись лицом к её шее. Минджон выдохнула ей в губы одно-единственное слово, и от него у Джимин подкосились колени: — Джимин… Это имя, произнесённое так — хрипло, с придыханием, с почти благоговейной дрожью, — разрывало на части. Не «Карина, лидер aespa», не «Ю Джимин» официальным тоном, а просто — Джимин. Та, которую Минджон знала лучше всех. Каждую привычку, каждую родинку, каждый страх, который та прятала за сценической улыбкой. Та, которую нельзя было любить так, как она любила. Но прямо здесь и сейчас запреты не имели значения. Пряжка ремня звякнула о деревянный пол — звон показался оглушительным в тишине. Расстёгнутая пуговица джинсов. Ткань скользнула вниз, открывая бледную кожу бёдер, на которой отпечатались полоски от резинок. Сбившееся дыхание в унисон — частое, горячее, срывающееся на всхлипы. Минджон целовала ключицу Джимин — медленно, смакуя каждый миллиметр. Сначала губами, потом совсем легонько зубами, оставляя едва заметные следы. Джимин запрокидывала голову, открывая шею — длинную, тонкую, уязвимую. Следы появлялись сами — тёмно-розовые, влажные, которые Джимин потом придётся прятать от гримёров и камер. Скрывать тональным кремом, высокими воротниками, распущенными волосами. Прятать от всего мира то, что принадлежало только им двоим. В зеркале напротив отражался хаос: разбросанная обувь — пара кроссовок и чёрные кеды; скомканная толстовка Минджон, которую она скинула перед третьим прогоном; две фигуры, сплетённые в тени у стены, где свет софитов почти не доставал. Их тени двигались на стыке жёлтого и чёрного, создавая причудливые узоры. — Кто-нибудь может войти, — прошептала Джимин, но пальцы её уже привычно, безошибочно вплетались в волосы Минджон, притягивая ближе. Жёстче. Отчаяннее. — Никто не войдёт, — ответила Минджон, и в её голосе была сталь. — Только не сейчас. Только не сегодня. Ритм их движений сменился. Уже не тот — отчаянный, торопливый, когда каждая секунда на грани разоблачения казалась украденной. Теперь — более глубокий, тягучий, как расплавленный мёд. Джимин чувствовала, как мышцы Минджон напрягаются под её пальцами — крепкие, тренированные, но податливые. Как сбивается её дыхание, превращаясь из ровного в рваное. Как Минджон теряет тот самый идеальный контроль, который носила как доспехи, когда Ким нежно кусает чувствительную кожу на внутренней стороне бедра. Она сняла с неё эти дурацкие джинсы. Медленно — не потому, что было трудно, а потому, что хотела растянуть мгновение. Хотела смотреть, как открывается кожа миллиметр за миллиметром. Потому что Джимин хотела, чтобы такую — растерянную, жаркую, с полузакрытыми глазами и прикушенной губой, — Минджон видела только она. Она аккуратно, но без колебаний протиснула руку между ног Джимин. Прохладные пальцы скользнули по влажному хлопку белья, и даже через ткань Джимин чувствовала, как сильно хочет её. Как низ живота сводит от каждого касания, как колени становятся ватными. — Посмотри на нас, — шепнула Минджон, разворачивая её лицо к зеркалу. Пальцами за подбородок — мягко, но требовательно. — Посмотри. Джимин подняла глаза. В зеркале отражалась девушка, которую она почти не узнавала: раскрасневшиеся щёки, припухшие от поцелуев губы, влажные глаза, в которых плескалось столько всего — желание, страх, любовь, отчаяние, — что это невозможно было скрыть. Рядом с ней была Минджон — обычно сдержанная, холодная, колкая Минджон, которая сейчас смотрела на неё так, будто Джимин была центром её вселенной. Единственной точкой, вокруг которой вращался мир. — Если бы MY’s увидели тебя такой, — продолжила Минджон, и в её голосе появились те самые игривые, чуть опасные нотки, от которых у Джимин по спине бежали мурашки, — они бы точно подумали, что ты... Развратница. Мелкая, грязная развратница. Представь статьи. Представь заголовки: «Известная лидер герл-группы оказалась извращенкой». — Блять, — выдохнула Джимин, чувствуя, как от этих слов — таких неправильных, таких запретных — кровь приливает к щекам и ниже, туда, где рука Минджон всё ещё лежала, поглаживая через ткань. — Когда дело касается секса, ты всегда такая… несерьёзная? — А разве я не права? — Минджон наклонилась к её уху, и горячее дыхание коснулось чувствительной кожи. — Ты правда развратница, Джимин, которая хочет, чтобы её вытрахали. Сейчас. Прямо здесь. Не так ли? Она выдохнула — шумно, глубоко — прямо в ушную раковину Джимин, чувствуя, как Джимин вздрагивает и прижимается ближе, подаваясь бёдрами навстречу. — Мм, Джимин, — протянула Минджон, и в этом «мм» было столько довольной, кошачьей ласки, — неужели ты так нуждаешься во мне? Посмотри. Она вытащила руку из-под белья, поднося пальцы прямо к лицу Джимин. На них блестела прозрачная, тягучая влага — собранная с её же самой, с её же тела. Нити смазки тянулись между пальцами Минджон, лениво, почти гипнотически. Джимин попыталась отвести взгляд — стыд, такой острый, такой запретный, обжёг щёки. Но Минджон не позволила. Её пальцы легли на подбородок, заставляя смотреть. — Не прячься, — прошептала Ким. — Не сейчас. Не от меня. Она развернула Джимин к себе, прижимая к прохладной стене зеркала всем телом — бёдра к бёдрам, грудь к груди. И накрыла её губы. Поцелуем, в котором не было нежности — только собственничество. Только желание присвоить эту девушку себе. До конца. Без остатка. Рука Ким аккуратно проникла под намокшее, прилипшее к телу бельё. Отодвинула ткань в сторону. И пальцы — прохладные, уверенные, немного шершавые — накрыли нервный комочек, который пульсировал в такт сердцу. Она стала массировать его — медленно, лениво, по кругу. Каждое касание заставляло Джимин вздрагивать, выгибаться дугой, хватать ртом воздух. — Минджон… — простонала она, впиваясь ногтями в плечи той, кто держал её на грани. — Пожалуйста… — Что — пожалуйста? — Минджон не ускорялась. Наоборот, замедлялась, дразня, заставляя Джимин тереться о её руку в поисках большего трения. — Скажи. Словами. Что ты хочешь? — Блять. — Голос Джимин сорвался на шёпот. — Прошу утешь меня. Просто утешь. Этого было достаточно. Минджон скользнула пальцами ниже — по влажным складкам, собирая смазку, — и вошла в Джимин. Медленно, глубоко, позволяя почувствовать каждое движение. Джимин вскрикнула — негромко, придушенно, уткнувшись лицом в плечо Минджон. Ей казалось, что её тело сейчас разорвёт на части — от напряжения, от желания, от переизбытка всего, что копилось внутри днями, неделями, годами. Минджон двигалась в ней медленно, ритмично, находя угол, от которого у старшей темнело в глазах. Пальцы сгибались, раздвигались, давили на нужную точку, и каждое движение отзывалось во всём теле судорогой. Джимин вцепилась в волосы Минджон, тянула, прижимала её лицо к своей шее, чувствуя, как та целует, кусает, засасывает кожу. — Боже.. Минджон-а, прошу, не останавливайся, — выдохнула Джимин, чувствуя, как напряжение внутри достигает пика. — Я, блять, сейчас… — Подожди, — прошептала Минджон ей в губы, ускоряясь, входя глубже. — Еще немного, и можешь, хорошо? Оргазм накрыл её волной — горячей, долгой, выбивающей воздух из лёгких. Она дрожала в руках Минджон, сжимаясь вокруг её пальцев, всхлипывая и смеясь одновременно — от облегчения, от усталости, от того, как много всего было в этом одном мгновении. Минджон не выходила из неё, пока последние судороги не затихли. Она двигалась всё медленнее и медленнее, помогая пережить каждую волну, пока дыхание Джимин не выровнялось. Джимин водила пальцем по линиям ладони Минджон — изучала их, как карту созвездий. Где-то вдалеке, за окнами, слышался редкий шум проезжающих машин — приглушённый, далёкий, словно из другого мира. — Нам нужно возвращаться в общежитие, — сказала Джимин без особой уверенности. Её голос был хриплым, севшим от криков. — Угу, — Минджон смотрела в потолок, переплетя их пальцы. — Завтра в шесть утра подъём. — Угу. — Минджон. — М? — Ты ведь не считаешь это ошибкой? Тишина. За окном проехала машина — полоса света скользнула по потолку, на секунду осветив трещину в штукатурке, и погасла. Где-то далеко завыла сирена — то ли скорая, то ли полиция. Обычный ночной звук огромного города, который никогда не спит. Минджон переплела их пальцы — крепко, до лёгкой боли, — и поднесла руку Джимин к губам. Поцеловала кончики пальцев, один за другим. Медленно. Благоговейно. — Немного. В этом «немного» было больше признания, чем в любых громких словах. Они не могли говорить об этом открыто — слишком многое стояло на кону: карьера, группа, мечты Нин и Эри, которые работали с ними, годы тренировок, контракты, репутация. Слишком много стен, которые рухнут, если правда выйдет наружу. Но в такие моменты, наедине с тишиной и друг другом, слова были не нужны. Джимин села, потянулась за футболкой. Скоро снова надеть маски, снова улыбаться на камеру, снова делать вид, что они просто коллеги — две участницы одной группы, которые иногда остаются после репетиций поработать над связкой. Но сейчас, в этом пустом зале, под равнодушным светом софитов, они могли быть собой. Минджон поднялась следом, поправила волосы — влажные у висков, рассыпающиеся по плечам. Привычным, отточенным движением вернула себе безупречный вид. Только блеск в глазах — тот самый, живой, неподконтрольный, — выдавал её. И лёгкая краснота на скулах, ещё не остывшая. — Значит, завтра снова репетиция, — сказала она, и её голос снова стал спокойным. Но не холодным — тёплым, чуть хрипловатым. — Эта партия всё ещё сырая. Нам нужно отработать переход в центре. Джимин улыбнулась — той самой улыбкой, которую фанаты обожали. Лучистой, открытой, чуть застенчивой. Но Минджон знала, кому она предназначалась на самом деле. — Значит, будем репетировать, — ответила Джимин, натягивая толстовку. Они выключили свет — щелчок тумблера прозвучал громко в тишине. Последние софиты погасли, и зал погрузился в темноту, которую разбавлял только бледный лунный свет из окон. Они вышли в коридор, оставляя зал в тишине. Дверь закрылась за ними с мягким, почти неслышным щелчком. Зеркала больше ничего не отражали — только холодный мрак и собственную бесконечность. Но тепло их дыханий всё ещё висело в воздухе, смешиваясь с запахом пота, цветочных духов и чего-то сладкого — губной помады Джимин. Осядет на полу. На стенах. На память о том, что было. До завтра. До новой репетиции. До следующего раза, когда границы снова сотрутся, и они останутся вдвоём в целом мире — две девушки, две айдолши, две половины одного целого, которые научились любить там, где любить запрещено.