after all, i have..
13 мая 2026 г., 12:32
Пэнси не кричит, когда просыпается. Только сжимает простыню так, что трещат швы, и смотрит в потолок с тупой благодарностью за то, что сегодня он не приснился — Эйден с его улыбкой, лживой как позолота на дешёвом кольце. И не она — мать, падающая на землю Хогсмида с разорванной грудью.
Вместо этого Паркинсон чувствует на себе руку Гарри на голом плече. Тяжёлая. Живая. Потная после его кошмара, которыми он никогда не делится.
— Ты дышишь, — шепчет он в темноту. Констатация, не вопрос.
— Пока да.
Пэнси не оборачивается. Ей почти тридцать, она аврор, чьё имя до сих пор шепчут в коридорах Министерства после того рейда в Йоркшире: «сумасшедшая сука Паркинсон, убила человека одной змеёй».
К дьяволу, плевать.
Мёртвый маг не расскажет, что она тогда видела — его проклятие летело прямо в позвоночник Гарри, между третьим и четвёртым ребром, точно и профессионально. Как учили убивать в Ильверморни, куда отец сплавил её в двенадцать, подальше от британской резни.
Ильверморни. Пэнси закрывает глаза.
Чёртовы воспоминания не оставляют её спустя десяток лет...
Эйден ползал где-то в глубине души с липкими пальцами, а через два года уже шантажировал её доступом к отцовским архивам. «Ты ничего не стоишь, Паркинсон. Твоя фамилия — единственное, ради чего я терпел твои слёзы». Потом слухи — о том, что она спала с профессором, что у неё был аборт. Ложь, липкая как патока.
Лживые, мерзкие, режущие и убивающие слова.
Паркинсон закатывала рукава мантии и шла дальше.
Бежать как можно быстрее, чтобы прошлое не настигло её.
Гарри поворачивает Пэнси к себе. Синяки под его зелёными глазами — и девушка замечает их, закусывая губу.
— Твоя мать любила сирень, — говорит он вдруг.
— И что?
Она огрызается автоматически, защищая себя Пэнси все ещё грубит даже самым близким.
— Я посадил куст у неё на могиле. В прошлом месяце, когда ты была в отъезде.
Пэнси замирает. В горле встаёт колючий ком — брюнетка сглатывает его, как всегда, сухо и без слёз. Веки пощипывает и девушка чересчур быстро поднимает уголки губ вверх.
Улыбка.
— Дурак, — выдыхает Пэнси, — там кладбищенская магия и ничего не растёт уже много лет.
— Выросло, — Поттер пожимает плечами.
Он врёт, наверное. Но почему-то Пэнси хочется верить, что на могиле женщины, которая так давно учила её бороться за то, что девочке важно и никогда не сдаваться, теперь цветёт что-то живое.
Они не говорят о ребёнке. Не говорят о той ночи в госпитале Святого Мунго, когда Пэнси выскребали пустоту из матки, а она сжимала зубы так, что треснул зуб, и не сразу сказала ему.
Не могла довериться.
Не верила, что кто-то смог рассмотреть в ней что-то важное для себя. Воспринимать красивое тело ведьмы не просто как украшение.
Не поверила, что Поттер бы остался.
***
В её квартире Гарри ложится рядом. Он делает так последний год, понимая, что не может оставить её. Даже когда она молчит неделями. Даже когда она срывается на рейдах и Робардс грозит увольнением. Даже когда она шепчет ему в спину: «Уходи, Поттер, я сгнию здесь одна, как и заслужила». Он уходит. И возвращается вновь.. через час с пакетом китайской еды и каким-то фильмом из маггловского проката. Пэнси ненавидит его за это. Ненавидит так сильно, что иногда кажется — единственное чистое чувство, на которое она ещё способна, это ненависть. К Гарри за то, что он не бросает её. К отцу, за предательство матери. К Эйдену за каждое прикосновение, которое теперь ощущается как ожог. К матери за то, что умерла и оставила её одну. К самой себе. За всё, что она потеряла и не обрела. Завтра ей двадцать семь. Война кончилась девять лет назад, но внутри Пэнси Паркинсон до сих пор идёт бой. Она — поле, усеянное обломками: мать, Ильверморни, ребёнок, которого никогда не было, Гарри, который смотрит на неё так, будто она ещё не разбита. — Я боюсь, — выплёвывает она в темноту. Слова рвут горло, как осколки. — Боюсь, что если привыкну к тебе, то перестану быть собой. А я умею быть только сломанной. Гарри молчит слишком долго. Пэнси забывает как дышать. — Знаешь, что мне сказала Гермиона после войны? «Гарри, даже когда весь мир рушится, ты ищешь кого-то, кого можно спасти, потому что боишься остаться один без дела», — он усмехается, — я не хочу тебя спасать, Пэнс. Я хочу сидеть рядом в этой тишине, потому что внутри я ощущаю себя таким же. Чувствую, что могу тебя понять. И это — самое страшное, что он мог сказать, и Пэнси знает: он не врёт. Гарри Поттер, Избранный, Мальчик-Который-Выжил, тоже просыпается по ночам с криками, скрываясь от других. Близких. Он тоже не знает, как любить, боясь потерять, что только начал обретать. Пэнси целует его: углубляясь все больше и больше. Погружаясь в свою тьму. Миг между одним ударом сердца и другим, когда они оба ещё живы. В темноте рука Поттера сжимает её пальцы. Палец Гарри гладит крошечный шрам на её безымянном — там, где двое сумасшедших могли бы носить кольца. Паркинсон выросла, но она не обещает никому жить. Никому, кроме Поттера.
