Начало

***

Кастинг-холл. Вторник. 09:47. Здание продюсерского центра «Вижн Энтертейнмент» пахло деньгами и свежим ремонтом. Полы из матового камня отражали спешащие ноги ассистентов, стажёров и актёров, которые делали вид, что не спешат. Потолки высокие, с точечными светильниками, которые резали глаза, если смотреть прямо. Чимин ненавидел это здание. Здесь всегда было слишком холодно, слишком чисто и слишком много зеркал, в которых он видел своё отражение каждые пять метров. Он вошёл ровно в 09:47. Не слишком рано — не хотел выглядеть как новичок, который трясётся от страха. Не впритык — не хотел бегать по коридорам с вываливающимся из папки сценарием. Тринадцать минут до назначенного времени. Его личный ритуал. В холле второго этажа, где проходил кастинг, уже сидели человек двенадцать. Все мужчины. Все в возрасте от двадцати до тридцати. Все с одинаковым выражением лица: мы здесь, чтобы победить, но пока делаем вид, что нам всё равно. Чимин мысленно пробежался по лицам. Узнал троих — эпизодические роли в дорамах, пара интервью, ни одного серьёзного проекта. Четверо — вообще новички, которых агентство притащило на массовку, чтобы создать видимость выбора. Остальных он не знал. Или не хотел знать. Он выбрал место у окна. Стул с подлокотником, прямо под вентиляцией, чтобы обдувало шею. Достал телефон. Написал парню: «Я на месте. Держи кулачки». Парень ответил через минуту: смайлик и «ты лучший, сделаешь это». Чимин убрал телефон в карман, не перечитывая. Он не нервничал. Он злился. Потому что до него дошли слухи. Инсайд от агента, который услышал от подруги продюсера, которая была на совещании: на этот кастинг пригласили Мин Юнги. Того самого Мин Юнги, который четыре года собирал рейтинги, а потом вдруг заявил, что «дорамы — это насилие над актёрским мастерством», и ушёл в авторское кино. Того самого, который в интервью говорил, что «не хочет эксплуатировать романтику ради просмотров». Того самого, который теперь стоял на пороге BL-лакорна, потому что авторское кино не приносило денег, а агент сказал: «Или ты снимаешься в этом проекте, или тебя никто не вспомнит через год». Чимин это бесило. Не потому, что он боялся конкуренции. А потому, что Юнги был лицемером. Он годами строил из себя артиста с большой буквы, а теперь шёл туда, где нужно целовать мужчину в кадре, и делал вид, что это «новый вызов» и «интересный сценарный опыт». Чимин знал эту игру. Он сам её прошёл, когда согласился на свою первую BL-роль три года назад. Только он никогда не притворялся, что это что-то большее, чем работа. Он просто делал своё дело. И ещё: у Чимина был парень. Открыто. С фотографиями в социальных сетях, с признаниями в интервью, с прогулками за ручку, которые папарацци снимали на телефоны. Ему было плевать, что думают продюсеры. Ему было плевать, что думают фанаты. Он не скрывал свою жизнь, потому что не видел в этом смысла. И это бесило Юнги — Чимин знал. Потому что читал его интервью, где тот с каменным лицом отвечал на вопросы о личной жизни: «Я не обсуждаю это». «У меня нет комментариев». «Это моё личное пространство». Лицемер. Чимин откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу. Сегодня он был в светлой рубашке с коротким рукавом — открытой, показывающей ключицы и тонкую шею. Волосы уложены назад, лоб открыт. Он выглядел дорого, молодо и нагло. Он знал это. И хотел, чтобы это заметили. Дверь открылась в 09:54. Чимин не поднял голову сразу. Сначала услышал шаги тяжёлые, неспешные, как будто человек шёл не по коридору, а по подиуму. Потом почувствовал запах — табак, кожа, что-то цитрусовое. И только потом поднял глаза. Юнги. Он был в чёрном. Футболка, джинсы, кроссовки — всё чёрное. Без логотипов. Без украшений. Только серебряное кольцо на указательном пальце. Волосы падали на глаза — длинные, небрежные, как будто он просто встал с кровати и пошёл. На лице — ни улыбки, ни приветствия. Ничего. Он вошёл в комнату и остановился, сканируя пространство: стулья, актеров и Чимина… Их взгляды встретились. Юнги не кивнул. Не улыбнулся. Не отвернулся демонстративно, он просто посмотрел — долго, тяжело и оценивающе, и перевёл взгляд на свободные места. Стул справа от Чимина. Стул слева. Два стула напротив. Он выбрал стул через два от Чимина — то есть не рядом, но в поле зрения. Достал из рюкзака сценарий, открыл на нужной странице. И сделал вид, что читает. Чимин усмехнулся про себя. Он знал этот приём. «Я настолько сосредоточен, что никто не существует, кроме меня и текста». Классика. Чимин сам так делал на первых кастингах, когда боялся, что конкуренты увидят его страх. Сейчас он не боялся. Сейчас он хотел, чтобы его видели. — Не ожидал тебя здесь встретить, — сказал Чимин громко, чтобы слышали все. И те, кто сидел между ними. И те, кто сидел в конце ряда. И Юнги. Юнги поднял глаза медленно. Очень медленно. Как будто Чимин был мухой на стекле, которую он только что заметил. — А я тебя ожидал, — сказал Юнги. Голос низкий, с хрипотцой. — Ты же везде, где можно посветить лицом в камеру. В комнате стало тихо. Кто-то перестал листать сценарий. Кто-то перестал дышать. Чимин почувствовал, как пять пар глаз уставились на него, ожидая ответа. Он улыбнулся, лишь уголками губ. — А ты, значит, теперь в таких местах, куда раньше не совался? Я слышал, ты говорил, что BL — это «не твой уровень». Что изменилось? Деньги кончились? Или слава? Юнги закрыл сценарий. Медленно. Аккуратно. Положил его на колени. — Изменилось то, — сказал он, глядя прямо на Чимина, — что продюсеры наконец перестали снимать одно и то же мыло с одним и тем же лицом. Появились проекты с характером. С текстом, с историей. Не все приходят сюда ради лайков в Инстаграме, Чимин. Чимин услышал своё имя — произнесённое с таким пренебрежением, будто это была кличка, а не имя. — Лайки в Инстаграме? — Чимин приподнял бровь. — Серьёзно? Ты будешь меня попрекать, что я снимаюсь? Ты, который на фотосессии для журналов бежишь сниматься быстрее, чем на репетиции? Юнги не дрогнул. Только уголок рта дёрнулся — не усмешка, почти тик. — По крайней мере я не использую личную жизнь как рекламную кампанию. Ты думаешь, если выкладываешь фотографии со своим парнем, это делает тебя смелым? Это делает тебя удобным. Продюсеры любят таких. Им не нужно придумывать тебе образ — ты сам приносишь себя на блюдечке. Чимин встал. Медленно. Плавно. Он не хотел показывать, как это задело. Потому что это задело. Не то чтобы он стеснялся своего парня — нет. Но иногда, поздно ночью, после интервью, где его спрашивали «а как ваша вторая половинка относится к вашим поцелуям в кадре?», он думал: а правильно ли это? Правильно ли, что его личность сводят к его ориентации? Что его хвалят не за талант, а за смелость? Что продюсеры берут его не потому, что он хороший актёр, а потому, что он — гей, играющий гея? Он не ответил на эти вопросы сам себе. И уж точно не собирался обсуждать их с Юнги. — Ты много говоришь о смелости, — сказал Чимин, подходя ближе. Не настолько, чтобы вторгаться в личное пространство. Настолько, чтобы Юнги пришлось поднять голову вверх. — Для человека, который десять лет прячет свою личную жизнь как государственную тайну. Кого ты боишься? Фанатов? Продюсеров? Себя? Юнги поднялся. Теперь они стояли лицом к лицу. Чимин был на пару сантиметров ниже, но не выглядел слабее. Он стоял прямо, плечи расправлены, подбородок приподнят. Юнги — напротив, руки в карманах, поза расслабленная, но взгляд тяжёлый. — Моя личная жизнь, — сказал Юнги, — не имеет значения. Я актёр, моё дело — играть. А не рассказывать в интервью, с кем я сплю. — Ах, вот как, — Чимин усмехнулся. — То есть ты из тех, кто считает, что актёр — это пустая оболочка? Что мы не должны иметь своих чувств, своих отношений, своей боли? Мы просто куклы, которых продюсеры достают с полки, когда нужна романтическая сцена? — Не передёргивай. Я говорю о том, что не нужно выносить сор из избы. — Сор? — Чимин рассмеялся — коротко, резко. — Ты называешь мои отношения «сорами»? Ты вообще слышишь себя? Ты пришёл на кастинг в лакорн, где твой герой будет целовать мужчину. Твоего персонажа будут называть геем. Ты готов к этому? Ты готов к тому, что фанаты начнут копаться в твоей личной жизни? Что журналисты спросят: «Юнги-сси, а вы когда-нибудь влюблялись в мужчину?» Что ты ответишь? «Нет комментариев?» Юнги сделал шаг вперёд. Теперь расстояние между ними было неприличным для незнакомцев. Чимин чувствовал его дыхание — табачное, резкое. — А ты готов? — тихо сказал Юнги. — Ты, у которого есть парень. Ты готов целовать меня в кадре так, чтобы зрители поверили? Или ты будешь думать о нём и делать «нежные сцены» с отвращением? Чимин не отступил. — Я всегда делаю свою работу хорошо. В отличие от некоторых, я не ухожу из проекта, когда становится сложно. Я не бросаю команду на полпути, потому что «не сошлись творческие взгляды». Я дохожу до конца. Это был удар ниже пояса, и Чимин это знал. Последний проект Юнги — дорама, которую он покинул после четырёх серий из-за конфликта с режиссёром. Слухи ходили разные. Кто-то говорил, что Юнги требовал переписать сценарий. Кто-то — что он отказался от постельной сцены. Кто-то — что он просто не поладил с партнёршей. Но факт оставался фактом: он ушёл. И проект закрыли. Глаза Юнги сузились. — Ты ничего не знаешь о том проекте. — А ты ничего не знаешь о моих отношениях, — парировал Чимин. — Но это не мешает тебе рассуждать. Они смотрели друг на друга. Остальные актёры перестали делать вид, что не слушают. Кто-то снимал на телефон — Чимин заметил краем глаза. Это было опасно. Видео могло утечь в сеть. Заголовки: «Скандал на кастинге», «Юнги и Чимин устроили перепалку». Агенты будут в бешенстве. Но Чимину было всё равно. Потому что в этот момент он понял: Юнги не просто лицемер. Он ещё и боится. Боится того же, чего боится Чимин. Что их работа — не искусство. Что они — просто товар. Что их чувства — это реквизит. Юнги первым опустил взгляд. Не потому, что проиграл. А потому, что услышал за дверью шаги. Ассистентка с планшетом шла по коридору. — Мы ещё вернёмся к этому разговору, — сказал Юнги тихо. — Жду с нетерпением, — ответил Чимин. Он вернулся на свой стул. Юнги — на свой. Между ними — два пустых стула и воздух, который звенел от напряжения. Ассистентка открыла дверь. — Мин Юнги? Вы следующий. Юнги встал. Не глядя на Чимина, прошёл мимо. Но на пороге остановился. — Ты хотя бы сценарий прочитал? — спросил он, не оборачиваясь. — Два раза, — ответил Чимин. — И что думаешь? Чимин задумался на секунду. Потом сказал правду — ту, которую не говорил агенту, не говорил парню, не говорил никому. — Я думаю, что это лучшая история, которую мне предлагали за три года. И я не собираюсь уступать её кому-то, кто пришёл сюда из отчаяния. Юнги обернулся. Посмотрел на него через плечо. Взгляд был странным — не злым, не насмешливым. Почти уважительным. — Тогда докажи, — сказал он и вышел. Дверь закрылась.

***

Режиссёр Ли Минхо сидел за столом. Перед ним — монитор, разделённый на четыре квадрата. Камеры в коридоре. Камеры в холле. Камеры у входа. Камеры в комнате для кастинга. Он видел всё. Слышал всё. — Вы это видели? — спросил он у продюсера. — Видел. — Они знакомы? — Нет. Во всяком случае, официально. Никогда не работали вместе. — Тем лучше, — режиссёр откинулся на спинку. — Это не наигранное. Это настоящее. Они ненавидят друг друга. — Это проблема, — сказал продюсер. — Они будут играть влюблённых. — Именно. — Режиссёр улыбнулся. — Именно поэтому это сработает. Ненависть и любовь — это одно и то же чувство, просто смотрящее в разные стороны. Они уже настроены друг против друга. Они уже думают друг о друге. Они уже реагируют на каждое слово. Это идеальная пара. Он перемотал запись. Поставил на паузу там, где Чимин вставал со стула и подходил к Юнги. Кадр: два лица в сантиметрах друг от друга. Юнги смотрит на губы Чимина, а тот в глаза Юнги. — Они не знают, — сказал режиссёр, — но они уже сыграли нашу первую сцену. — Режиссёр показал на экран. — Посмотри. Один — открытый, дерзкий, который не боится говорить правду. Второй — закрытый, напуганный, который всю жизнь прятался. Это же наши персонажи. Чимин — гей, который играет гея. Юнги — тот, кто боялся, а теперь пришёл. Продюсер посмотрел на экран. Потом на режиссёра. — Кого на какую роль? — Чимин будет играть Джимина. Того самого открытого парня, который не скрывает. А Юнги будет играть гомофоба, который влюбляется. Потому что он знает эту боль. Он прожил её. — А они согласятся? Режиссёр усмехнулся. — Чимин согласится, потому что он хотел эту роль с самого начала. А Юнги согласится, потому что это его шанс перестать врать. Пусть даже в кадре. — Они ненавидят друг друга, — сказал он в последний раз. — Тем лучше. Влюблённые, которые начинали с ненависти, всегда смотрятся убедительнее. — Режиссёр уже тянулся к телефону. — Я беру их обоих. — Откуда такая уверенность? — Потому что они оба хотят эту историю больше, чем хотят избегать друг друга. Ты видел, как Чимин сказал «это лучшая история за три года»? Он не врал. А Юнги? Он пришёл на кастинг, где нужно целовать мужчину, хотя два года говорил, что не будет этого делать. Значит, ему тоже нужен этот проект. Они согласятся. Продюсер вздохнул. Достал сигарету. Не зажёг — просто подержал в пальцах. Режиссёр набрал номер агента Чимина. — Пак Чимин утверждён на главную роль. Да, ту самую. Завтра в десять на подписание контракта. Следующий звонок — агенту Юнги. — Мин Юнги утверждён. На роль второго главного героя. Подписывайте. Он положил трубку и посмотрел в потолок. — Вот теперь у нас есть драма, — сказал он сам себе.

***

Вечер. Чимин сидит дома на кухне. Перед ним — телефон. На экране — переписка с парнем.

Минхо: «Ну что там с кастингом?»

Минхо: «Чимин?»

Минхо: «Ты меня игнорируешь?»

Чимин написал: «Утвердили. На главную роль».

Минхо: «Ого! Это же круто! Поздравляю!»

Минхо: «А кто второй главный? Слышал, там кто-то известный должен быть».

Чимин посмотрел в окно. За стеклом темнело небо — серое, беззвёздное.

«Мин Юнги», — написал он.

Долгое «…» в ответе.

Минхо: «Тот, который… ну, тот?»

Чимин: «Да».

Минхо: «Он же гомофоб, нет? Я читал его интервью, он всегда уходил от вопросов»

Чимин: «Не знаю. Посмотрим».

Минхо: «И тебе придётся с ним целоваться?»

Чимин: «Похоже на то».

Минхо: «И как ты к этому относишься?»

Чимин убрал телефон. Не ответил. Потому что ответ был слишком сложным, чтобы втискивать его в сообщение. Он не знал, как относится. К тому, что будет целовать Юнги. К тому, что будет смотреть в его тяжёлые глаза. К тому, что каждое слово, сказанное сегодня в коридоре, было правдой — и ложью одновременно. Он ненавидел Юнги за его лицемерие. За его закрытость. За то, что тот не мог просто сказать «я здесь, потому что у меня нет выбора», а вместо этого нёс чушь про «интересный сценарный опыт». Но ещё больше Чимин ненавидел то, что он не мог выбросить из головы его лицо. То, как Юнги смотрел на него. «Я докажу», — подумал Чимин. — «Я докажу тебе, что я здесь не ради пиара. Не ради денег. Не ради того, чтобы светить лицом в камеру. Я здесь, потому что я умею играть. И я сыграю эту роль так, что ты запомнишь». Он лёг спать в полночь. И снилось ему не лицо парня. Снились тяжёлые глаза, чёрная футболка и голос, который сказал: «Я справлюсь». Та же ночь. Юнги в своей квартире. Он не спал. Сидел на балконе, смотрел на город, который в два часа ночи всё ещё горел огнями. В руке — остывший кофе. На столе — сценарий, распечатанный, но ещё не прочитанный. Он боялся его открывать. Боялся увидеть там сцены, которые ему придётся играть. С Чимином. Он думал о том, что сказал сегодня. О том, что не должен был. О том, как Чимин смотрел на него — снизу вверх, но свысока. Как будто Юнги был не партнёром по площадке, а экспонатом в музее «Звёзды, которые боялись выйти из шкафа». «Я не боюсь», — сказал себе Юнги. — «Я просто не считаю, что моя личная жизнь — это товар, который нужно выставлять на продажу». Но внутри, глубоко, он знал: дело не в этом. Дело в том, что Чимин сказал правду. Юнги действительно ушёл из большого кино, потому что боялся. Боялся, что его начнут спрашивать. Боялся, что придётся врать. Боялся, что не сможет врать. А теперь он возвращался. В проект, где врать придётся каждый день. Где он будет изображать любовь к мужчине, которого только что назвал «слащавым мальчиком из дорам». Где фанаты будут сравнивать его с Чимином, искать намёки, читать между строк. «Зачем я согласился?» — спросил он себя. И ответа не нашёл. Только лицо Чимина перед глазами: дерзкое, злое, красивое. Юнги закрыл глаза. Вдохнул холодный ночной воздух. Он зашёл в квартиру. Открыл сценарий. На первой странице — авторская ремарка: «Два музыканта. Одна сцена. Один поцелуй, которого не было в оригинале». Юнги усмехнулся. Взял ручку. Написал на полях: «А будет». И лёг спать. Плохо. С перерывами. Всю ночь ему казалось, что кто-то смотрит на него из темноты. Чёрные глаза. Дерзкая улыбка. Чимин.

***

09:58. Следующее утро. Офис продюсера. Они вошли почти одновременно. Чимин — из левого коридора, Юнги — из правого. Остановились перед дверью. Посмотрели друг на друга. Чимин был в белой рубашке, с лёгкой небрежностью — верхние пуговицы расстёгнуты. Юнги — снова в чёрном, но на этот раз пиджак. Официально. Деловито. — Ты рано, — сказал Чимин. — Ты тоже, — ответил Юнги. — Боялся, что опоздаю? — Боялся, что ты не придёшь. Чимин улыбнулся. На этот раз — без насмешки. Почти тепло. — Я всегда прихожу. Он открыл дверь и вошёл первым. Юнги — за ним. Режиссёр уже сидел за столом. Перед ним — сценарий. Толще, чем вчера. На первой странице — название, которое они оба знали наизусть. И два имени в графе «главные роли». Чимин. Юнги. — Садитесь, — сказал режиссёр. — Разговор будет долгим. Чимин сел слева. Юнги — справа. Между ними — стол, сценарий и вчерашний разговор в коридоре, о котором они оба молчали. — Вы оба пришли на одну роль, — продолжил режиссёр. — На роль гея, открытого, дерзкого. Но я думаю, что это ошибка. Чимин напрягся. — В каком смысле? — В том, что я хочу, чтобы вы играли не одну роль. Я хочу, чтобы вы играли друг напротив друга. Тишина. — У нас в сценарии есть два главных героя, — сказала сценаристка. — Первый — открытый гей. Второй — парень, который всю жизнь считал себя гомофобом и влюбляется в первого. Мы искали актёров на обе роли, но не могли найти нужную динамику. А потом увидели вас. — В коридоре, — добавил режиссёр. — Мы видели ваш разговор. Чимин покраснел. Юнги побледнел. — Вы не имели права, — начал Чимин. — Имели, — перебил режиссёр. — Это кастинг. Везде стоят камеры. И я не жалею, что увидел. Потому что вы — это идеальный каст. Чимин, ты будешь играть гея. Открытого, смелого, дерзкого. Ты не будешь играть — ты будешь собой. Юнги, ты будешь играть гомофоба, который боится себя, боится своих чувств, боится признаться. Потому что ты знаешь этот страх. Юнги сидел неподвижно. — А если я не хочу играть гомофоба? — спросил он. — Ты не будешь играть гомофоба, — сказал режиссёр. — Ты будешь играть человека, который боялся. Который ошибался. Который сказал глупость пять лет назад и извинился. Который пришёл на кастинг, чтобы доказать себе, что он изменился. Это ты, Юнги. Не придуманный персонаж. Ты. Юнги молчал. А Чимин смотрел на него. И вдруг понял. Юнги не врал в коридоре. Он действительно боялся. Боялся признаться, что он — один из них. Что он такой же, как Чимин. Что его «гомофобия» была маской, за которой он прятал свой страх. — Я согласен, — сказал Чимин. Все посмотрели на него. — Согласен на какую роль? — уточнил продюсер. — Ту, которую вы мне дадите. — Чимин повернулся к Юнги. — Но только если он согласен. Юнги посмотрел на него. Долго. Внимательно. — Почему тебе это важно? — спросил Юнги. — Потому что, — Чимин помолчал, протянул руку. — Сыграем эту историю вместе? Юнги смотрел на его ладонь. На пальцы — длинные, тонкие. На часы на запястье. На маленькую татуировку, которую Чимин набил в честь своего парня. Он подумал о том, сколько ночей не спал. О том, сколько раз говорил «неестественно», когда хотел сказать «я боюсь». О том, сколько раз смотрел на Чимина в интервью и завидовал его смелости. Он взял его руку. — Сыграем, — сказал Юнги. Они пожали друг другу руки. Режиссёр выдохнул. Продюсер записал что-то в блокнот. Сценаристка улыбнулась. — Завтра в десять, — сказал режиссёр. — Читка сценария. Не опаздывайте.

Никто из них не знал, что через несколько месяцев они будут целоваться в подсобке без камер. Что режиссёр окажется прав: ненависть и любовь действительно смотрят в разные стороны. И что тот, кто моргнёт первым, проиграет — но проигрыш окажется победой.

А пока они просто сидели в кабинете, щурились от утреннего солнца и делали вид, что им всё равно.

Но пальцы Чимина на подлокотнике кресла были сжаты в кулак. А Юнги так и не открыл сценарий, который держал на коленях.

Потому что боялся увидеть там то, чего он хотел на самом деле.