9% времени

Эндрю Миньярд терпеть не мог подобные разговоры. В них всегда было что-то, что выбивало его из привычной колеи, словно острый камень в хорошо укатанной дороге. И дело было вовсе не в том, что они казались ему пустыми или лишенными смысла; нет, на самом деле все обстояло ровно наоборот – эти моменты были чересчур искренними, до неприличия откровенными. Они пробивали его тщательно выстроенную защиту, добирались до самых глубин, где он прятал все, что считал ненужным или опасным. Такие беседы всегда угрожали его внутреннему равновесию, словно тонкое лезвие, скользящее по натянутой струне, и он чувствовал, как напряжение нарастает с каждым словом. Я устал быть никем, — эти слова Нила эхом отозвались в воздухе, став на удивление осязаемыми, гораздо тяжелее клубов едкого сигаретного дыма, что медленно таяли вокруг них. Эндрю взглянул на него, и в тот миг перед ним предстал не просто очередной рыжий придурок, вечно ищущий приключений на свою голову и с завидным упорством попадающий в самые нелепые передряги, а нечто гораздо более глубокое и тревожное. Он видел себя самого, словно отражение в кривом зеркале, но это было отражение из прошлого — себя несколько лет назад. Себя до того, как он начал принимать таблетки, которые притупляли остроту чувств и ставили барьеры. Себя до Касс, до всего того, что сделало его таким, какой он есть. До момента, когда он с такой жестокой, почти хирургической точностью научился выжигать из своей души все лишнее, все, что могло сделать его уязвимым, все, что могло причинить боль. Эндрю слишком хорошо, до скрежета зубов, знал этот взгляд. В нем была такая безысходность и отчаянная решимость, что он мог узнать его из тысячи. Это был взгляд человека, который цеплялся за жизнь всеми силами, не потому что видел в ней свет или надежду, а лишь потому, что ему просто больше некуда было падать. Вся его сила заключалась в отсутствии выбора, в предельной точке отчаяния, где отступать уже некуда, а идти вперед – кажется единственным возможным, хотя и невыносимо тяжелым путем. И это, черт возьми, до невозможности раздражало. Ведь Нил, по всем правилам его мира, не должен был быть таким понятным, таким прозрачным в своих страданиях. Он должен был оставаться всего лишь проблемой, очередным неудобством, временным контрактом, который рано или поздно закончится. Шумный, слегка придурковатый парень с нездоровой зависимостью от экси и постоянной тягой к саморазрушению — вот его место в этой тщательно продуманной схеме. Нил должен был быть отвлечением, чем-то внешним, что можно было бы наблюдать со стороны, но ни в коем случае не тем, кто проникает под кожу. Но вместо этого он сидел прямо рядом, казалось бы, абсолютно сломленный и излучающий эту неприкрытую, глухую злость, и спокойно, почти обыденно, произносил вслух те самые вещи, которые Эндрю когда-то давно, с невероятным усилием и железной волей, категорически запретил себе даже чувствовать, не то что произносить. Эти слова были как взрывные устройства, заложенные прямо в его собственное прошлое, и каждая фраза Нила грозила сдетонировать его тщательно запертые воспоминания. Поэтому Эндрю, не удержавшись, затушил сигарету о шершавый бетон гораздо сильнее, чем того требовала ситуация, почти с усилием вымещая на ней свое внутреннее раздражение и попытку восстановить контроль. Затем, словно выплевывая слова, он произнес, стараясь придать голосу максимально отстраненный и безразличный тон: «Ты Лис. Ты всегда будешь никем». В его понимании, это была неоспоримая истина, которую Нил должен был принять, чтобы не питать ложных надежд, которые рано или поздно принесут лишь разочарование и боль. Эти слова были не просто жестокими — они были расчетливо, холодно жестокими, призванными оттолкнуть и создать дистанцию. Но в то же время, внутри Эндрю они ощущались абсолютно правильными, единственно верными в сложившейся ситуации. И самое главное — они давали ему ощущение безопасности. Если Нил навсегда останется «никем», тогда и Эндрю не придется переживать, не придется открываться, не придется рисковать тем хрупким равновесием, которое он так долго и мучительно строил вокруг себя. В этой жестокости была его собственная защита, его щит от мира и от самого себя. Но Нил, этот чертов идиот, все равно посмотрел на него так, словно сквозь эти жесткие слова он каким-то образом умудрился услышать что-то совершенно, кардинально иное. В его взгляде не было обиды или отчаяния, только странное понимание, которое Эндрю абсолютно не мог расшифровать. Это было похоже на то, как будто Нил видел не стену, которую Эндрю так старательно возводил, а лишь тонкую, прозрачную занавеску, сквозь которую проглядывал другой, скрытый смысл, недоступный обычным людям. «Значит, девять процентов от всего времени ты меня не ненавидишь», — спокойно, почти с вызовом, произнес Нил, словно подхватывая брошенную ему перчатку и выворачивая смысл наизнанку. Эндрю едва удержался, чтобы не закатить глаза к потолку от этого нелепого, но такого характерного для Нила упрямства. Даже в такой момент, когда казалось бы, все должно было рухнуть, Нил продолжал цепляться зубами за любую возможность, за любой намек на жизнь, за каждую мелочь – будь то дурацкая шутка, ускользающий смысл или даже чужое присутствие. Он цеплялся за людей, за эту свою безумную игру, за экси, и, что было самым тревожным, он цеплялся за него самого, за Эндрю, словно тот был последним якорем в бушующем океане. Эндрю выдохнул тонкую струйку дыма и ответил, стараясь сохранить каменное выражение лица: «Девять процентов от всего времени я не испытываю желания тебя убить. Ненавижу же — всегда». Эти слова были чистейшей ложью, продиктованной привычкой к самозащите и нежеланием признавать даже малейшую слабость. И Нил, конечно же, понял это, уловив эту тонкую, едва уловимую трещину в его броне. Он не говорил об этом вслух, но его взгляд, его едва заметное движение головы, все говорило о том, что он прекрасно осознал истинный смысл, скрывающийся за этой напускной резкостью. Нил словно обладал каким-то шестым чувством, способным распознавать фальшь, особенно когда речь шла об Эндрю. Эндрю, несмотря на всю свою показную отстраненность, не мог не заметить тот мимолетный, почти неуловимый момент, когда выражение на лице Нила едва заметно изменилось. Его взгляд, обычно острый и настороженный, вдруг стал слишком мягким, невероятно открытым, почти беззащитным. В нем не было ни капли привычной жесткости, только нечто теплое и наивное, что проникало прямо под кожу. И это было, черт возьми, опасно. Слишком опасно. Для Эндрю открытость всегда означала уязвимость, а уязвимость – это прямой путь к боли, которую он так старательно избегал на протяжении многих лет. Нил, казалось, совершенно не понимал всей глубины этой опасности, не осознавал, на какие зыбкие почвы он ступает, идя навстречу этой неясной, но мощной тяге. Он не видел тех подводных камней и острых рифов, что скрывались под внешне спокойной гладью. Зато Эндрю, пройдя через собственный ад, понимал это слишком хорошо, до тошноты в желудке. Он видел все ловушки, все потенциальные болевые точки, все способы, которыми это все могло обернуться катастрофой, не только для него, но и, возможно, для Нила, который так неосторожно пытался пробиться сквозь его стены. Он должен был встать и уйти, еще минуту назад, а то и раньше. Просто оставить Нила наедине с его очередным экзистенциальным кризисом и всеми этими чертовыми, дурацкими вопросами, которые он привык задавать. Это было бы самое правильное, самое логичное решение, которое сохранило бы его внутренний порядок и спокойствие. Но вместо этого, к своему собственному ужасу, Эндрю продолжал смотреть на потрескавшиеся, немного обветренные губы Нила и неожиданно для самого себя поймал навязчивую мысль о том, как же сильно, как давно он хочет заставить его замолчать – не словами, а чем-то более радикальным, чем-то, что выходило за рамки обычных угроз. И вот это, это желание, злило его сильнее всего. Злило до такой степени, что он едва сдерживался, чтобы не наброситься на себя самого, на свои собственные, внезапно проснувшиеся и абсолютно нежелательные чувства. «А тебя никто и не спрашивает», — вырвалось у него почти на автомате, резко, с нотками раздражения, которые, впрочем, были направлены скорее на самого себя, чем на Нила. И прежде чем хоть какой-то здравый смысл, хоть капля привычной рациональности успела вмешаться и остановить его, Эндрю неожиданно для себя самого, но с какой-то дикой решимостью схватил Нила за лицо, крепко, но без грубости, и резко, почти толкая, поцеловал его. Это было спонтанно, необдуманно, но в то же время неизбежно, как прибой, который рано или поздно находит свой берег. В тот миг весь мир вокруг них сузился до одной-единственной, пульсирующей точки, до одного невероятно острого момента, в котором не существовало ничего, кроме их двоих. До теплого, неровного чужого дыхания, которое ощущалось так близко, так интимно. До резкого, почти шокированного вдоха Нила, который эхом отозвался где-то глубоко внутри Эндрю. И до этой пронзительной, почти физической боли в груди, которая возникла совершенно внезапно, потому что Эндрю вдруг, с ошеломляющей ясностью, захотел больше, гораздо больше, чем он когда-либо считал себя вправе хотеть, больше, чем позволяли ему его собственные, тщательно выстроенные границы и установки. Это было желание, которое ломало все его правила, подрывало основы его существования. Нил, застигнутый врасплох, замер лишь на одно короткое, бесконечное мгновение, словно пытаясь осознать происходящее, переварить этот внезапный штурм. А затем, к ужасу Эндрю, он подался навстречу. Это был не отказ, не сопротивление, а наоборот – ответное движение, которое разрушало все его расчеты. И вот именно это, этот ответ, эта податливость, сразу же стала огромной, практически непреодолимой проблемой. Это было не то, чего Эндрю ожидал, не то, к чему он был готов, и теперь ситуация выходила из-под его контроля еще быстрее, чем он мог себе представить. Эндрю ненавидел поцелуи всей своей душой – они всегда казались ему слишком интимными, слишком уязвимыми, слишком чужими. Он терпеть не мог любые прикосновения, особенно те, что были незваными и нарушали его личное пространство. И больше всего он ненавидел людей, которые что-то от него ждали, которые смотрели на него с надеждой или требованием, пытаясь забрать часть его свободы. Но Нил, к его глубокому смятению, не тянул на себя одеяло, не требовал ничего взамен, не пытался силой забрать контроль или навязать свою волю. Он был удивительно пассивен в этом, просто отвечая на импульс, не пытаясь доминировать. Вместо того, чтобы пытаться взять инициативу в свои руки, Нил просто, почти инстинктивно, ухватился пальцами за рукав его пальто, словно это была единственная надежная вещь, способная удержать его на земле в этом внезапно закружившемся мире. И Эндрю почувствовал это прикосновение слишком остро, с такой пронзительной ясностью, что это отзывалось болью в каждом нерве. И, что было самым пугающим, он почувствовал, что это «слишком правильно». Это ощущение правильности, которое никак не вписывалось в его привычные рамки, было гораздо опаснее любой ошибки. Оно угрожало разрушить все его барьеры, все его тщательно выстроенные представления о себе и о мире. Паника поднялась мгновенно, словно ледяная волна, окатившая его с головы до ног. Она была холодной и пронизывающей, как зимний ветер, и до боли знакомой – той самой паникой, которая всегда предшествовала полному хаосу, которая служила верным предвестником надвигающейся катастрофы. Это была опасная, всепоглощающая волна страха, угрожающая поглотить все, что он строил. Он отстранился ровно настолько, чтобы набрать в легкие воздуха, чтобы хоть немного ослабить хватку нарастающего удушья, дать себе передышку. И затем, почти шепотом, прохрипел, глядя прямо в глаза Нилу: «Останови меня». Это был не приказ, не мольба, а скорее отчаянная попытка дать Нилу выход, последний нормальный, осознанный шанс прекратить все прямо сейчас, пока они не зашли слишком далеко, пока не разрушили то хрупкое равновесие, которое еще сохранялось между ними. Он отдавал контроль в чужие руки, не потому что хотел, а потому что боялся своей собственной бесконтрольности. Нил, конечно же, не остановил его. Как он мог? В его глазах Эндрю видел не только растерянность от внезапности происходящего, не только глубоко спрятанный страх перед неизвестностью, но и что-то еще – это было дикое, отчаянное, почти животное желание жить, хотя бы на несколько коротких, обманчивых секунд, так, будто он был самым обычным человеком, которому позволено чувствовать, любить и желать без каких-либо последствий и ограничений. Это желание было настолько сильным, что перекрывало все остальное, заглушало голос разума и осторожности. И Эндрю, в этот момент, почти позволил себе поддаться этому импульсу, почти согласился на это безумное, сладкое ощущение нормальности, которое предлагал Нил. Почти опустил все свои защиты, почти сдался на милость момента. Почти. Это «почти» было как тончайшая, но прочная нить, удерживающая его от падения в бездну, от окончательного отказа от всего, что он считал собой. Но затем, в тот самый критический момент, пальцы Нила на его рукаве сжались сильнее, словно стальной капкан, и эта маленькая, почти незаметная деталь стала тем самым толчком, который обрушил на Эндрю всю тяжесть реальности. Она ударила ему под дых, выбив весь воздух из легких, заставив его мгновенно отрезвиться. Нил, он понимал это абсолютно точно, не осознавал и сотой доли того, во что именно он ввязывается, какие невидимые, но прочные нити он тянет, какие древние демоны он будит. А Эндрю, к своему огромному сожалению, понимал это слишком хорошо. Он видел весь сценарий, все возможные исходы, и ни один из них не сулил ничего, кроме боли, разрушения и тотального хаоса, от которого он так долго и упорно бежал. Словно отдернув руку от раскаленной плиты, Эндрю резко оттолкнул от себя руку Нила, разорвав их контакт. «Пусти», — прохрипел он, и его голос прозвучал низко, хрипло и абсолютно зло, словно из самых глубин его существа вырвалось нечто дикое и неконтролируемое. Эта злость была настолько сильной, что ощущалась почти физически, обжигая его изнутри. И эта злость была направлена вовсе не на Нила, хотя внешне могло показаться именно так. Нет, она была обращена на него самого, на Эндрю – на его собственную слабость, на его неожиданно проявившуюся уязвимость, на тот факт, что он позволил себе зайти так далеко, что чуть не пересек черту, которую поклялся никогда не пересекать. Он злился на себя за то, что едва не потерял контроль над своей жизнью, за то, что почти поддался этому опасному, притягательному зову, который угрожал разрушить его мир до основания. «Я не буду сейчас с тобой этого делать», — жестко и окончательно отрезал Эндрю, его слова звучали как приговор, как железное правило, которое он сам себе установил. В его тоне не было места для споров или возражений, только холодная, непреклонная решимость. Он словно выстраивал вокруг себя и Нила невидимую стену, пытаясь защитить их обоих от того огня, который он чувствовал, разгорался между ними, угрожая сжечь все дотла.