Пурпур

Он сказал: -Убей его. Император указал перстом на своего врага и пообещал цепному псу золотую будку. И я убил. Хорошенько прицелился, буднично произвёл привычные расчёты силы ветра и расстояния до цели, и спустил курок. Моя верная Мотив Ка-четырнадцать триста восьмого калибра привычно содрогнулась и выплюнула пулю, меньше чем через секунду размозжившую высокий лоб Прокурора в кровавые щепки. А потом толпа на площади, как обезумевший зверь, натурально взревела от восторга.  По спине моей побежали мурашки. Именно в этот момент, ни секундой раньше, ни секундой позже, я и подписал себе приговор. Я убил человека и сделал вид, что ничего не произошло. Это и в правду было когда-то моей рутиной, хоть я и пообещал себе завязать. Но, как водится, «последний стаканчик перед уходом» оказывается роковым. Последствия обрушились тогда, когда тревога уже отступила, а сердце успокоилось. Они пришли за мной прямо на лекции по анатомии. Полгода затишья убаюкали меня, убедили, что всё грязное и порочное во мне осталось позади, осталось в Горхэме, где и ему и место. Заработанные деньги (Намджун заплатил щедро – его улыбка была широкой, а сумка — тяжёлой) я вложил в своё образование – мечта стать хирургом никогда не покидала меня, и вот я уже студент сеульского медицинского университета. Непорочный большеглазый кролик, жаждущий знаний и спасать людей. Не пропускающий ни одной пары, педантично выполняющий лабораторные и тщательно конспектирующий всё в толстую тетрадь. Тихий и любопытный ученик в просторной худи. И тут пришли люди в чёрной полицейской форме и забрали ничего не понимающего кролика с собой в плохое место. Забрали обратно в Горхэм, кипящий и кишащий пороками и грехами. Кроличьи пороки они откопали, заботливо стряхнули с них грязь, и размазали по кроличьему лицу. Тогда я ещё не знал, что начальником полиции недавно стал Мин Агуст, а точнее Юнги, которого я выхаживал как слепого котёнка. Не думаю, что он мог бы помочь мне – дело слишком громкое. Да даже если бы и мог – стал бы? Философский вопрос. Оказалось, что кролик – убийца. Хладнокровный, расчётливый, жадный. Суд это доказал. Долгий и пафосный. Около четырёх месяцев я наблюдал важных людей в строгих костюмах, озадаченно кивающих, задумчиво рассуждающих о моих преступлениях. Философствующих о народной ненависти к Прокурору, и единогласно сошедшихся во мнении, что я – так себе божья тварь, и никакое превышение полномочий не сравнится с заказным убийством. Что ж, они были правы. Мой нервный адвокат, прочно сидящий на кофеине сразу сказал, чтобы я готовился к худшему. Видимо, он принял меня за дурачка. Все вокруг, почему-то считали меня дурачком, глупенькой малолеткой, которой каким-то неведомым образом хватило опыта снять горхэмскую верхушку, на которую уже совершалось два покушения прежде. Буквально на пальцах, со снисходительностью и лёгким отвращением на лицах (их взгляды то и дело скатывались на мои сложенные в замок татуированные пальцы) мне объясняли очевидные вещи. Хотя всё было более, чем очевидно. Приговор – грубое, безжалостное слово, раскатом грома сотрясшее кишки. Он меня не удивил, но то чувство, с которым душа проваливается в преисподнюю, я запомнил навсегда. «Тридцать два года строгого режима без права УДО первые двадцать лет». После этих слов пожилой судьи мне подурнело, мир качнулся и поплыл. Жизнь поползла перед глазами: всё моё прошлое оглушительно зазвенело и задрожало, а будущее раздулось и лопнуло, разорвалось в клочья, как чёртова башка чёртова Прокурора. В один момент мир с треском схлопнулся до молекулы, это был Большой Взрыв наоборот. Покидая зал суда, скованный наручниками, продираясь сквозь толпу журналистов и зевак, спрятавшись в капюшоне худи от мириад фотовспышек, я вдруг вспомнил о Чимине. Наверное, как-то так он себя чувствовал, когда взбирался на сеульский Олимп славы. Он ведь буквально был айдолом, недолго, но был. И я ощущал себя айдолом, пока возбуждённая толпа вопила мне в уши. «Мясник!» - брызжа слюной, кричали одни, «Наш герой!» - восторженно орали другие, размахивая плакатами и моими фотографиями, а я мог думать только о мерцании вспышек, сквозь которые бледным миражом переливался глиттер на ключицах Бэби Джи. Как же я скучал по нему. Тупой, беспросветно тупой, дебильный кролик! Монументальный, монструозный и безусловно, абсолютно неприступный Уайт Гейт – гордость Горхэмского и южнокорейского правосудия – встретил низким серым небом и мелким дождём. Он бы напоминал храм неизвестного бога из какого-нибудь фантастического романа, если бы не был окружён километрами заборов и колючей проволоки. Прибой облизывал скалистые берега острова, пока исполинский бетонный зиккурат переваривал во чреве горхэмскую гниль. Я сделал шаг, и он проглотил и меня тоже. Мне полагалась клетка. Одиночная камера три на полтора. Воздух здесь был холодный и спёртый. Железная дверь, крошечное зарешёченное окно под потолком. Койка, раковина, унитаз без кружка. Большую часть заключения мне предстояло провести именно здесь – сидя на жёстком матрасе и таращась в стену напротив. Клетку мою окружали узкие коридоры с низкими потолками. Вопреки внешним размахам, внутри бетонный гигант оказался тесным, каким-то вытянутым, сжатым. Даже столовая и двор для прогулок давили стенами, воруя кислород и тепло. Мне предстояло провести здесь целую вечность, и выйти (если выйти) стариком. Выползти, чтобы издохнуть через пару лет на самом дне общества. Первый месяц мне не полагалось покидать камеру. Всё моё времяпровождение состояло из сидячих (лежать вне отбоя запрещалось) размышлений и лёгких тренировок. Сколько любопытных взглядов в окошко двери я проигнорировал – не сосчитать. Души по ту сторону сгорали от нетерпения узнать, какая судьба ждёт очередного «гладиатора» после выхода на арену. Впрочем, не удивительно. Как я узнал позже, на новеньких тут даже делают ставки – как долго тот сможет держать лицо. В самых лучших случаях давали не больше недели. Я молча качал мышцы и думал. Глупый кролик считал, что он умнее и сильнее всех. Отсидев в карантине с неделю, я понял, что могу слышать свои мысли гораздо отчётливее, чем когда-либо. Они заиграли новыми красками, заговорили разными голосами, даже запахли. Сначала я подумал, что от одиночества и клаустрофобии у меня подтекает чердак, но потом понял, что в этом, впрочем, нет ничего ужасного. Ко второй неделе я изучил каждый сантиметр своей камеры: знал каждую трещинку, пятно, бугорок, ниточку. Живое воображение дорисовывало абсурдные картины из никак не связанных погрешностей стен, как должно быть, выдумывали созвездия древние звездочёты. Ближе к третьей мысли стали вялыми, тягучими как кисель. Всё больше стихи, которые я повторял про себя наизусть, теряли слова и целые строчки. Они стали похожи на беззубые рты, крикливые и голодные. Иногда они раздражающе пищали слова, которые я уже ненавидел, иногда ревели. В такие моменты невозможно было усидеть на месте, и я принимался метаться по камере как зверь. Но большую часть времени я просто таращился в пустую стену пустым взглядом и кусал пустую – весь пирсинг я снял и ссыпал в ладошку досмотрщику при поступлении – губу, ворочая пустые мысли в пустой голове. Изо дня в день. Как же нестерпимо хотелось выпить. Когда становилось совсем невыносимо, я вспоминал о Чимине. Я старался не думать о нём в другое время, потому что это делало только хуже. Тоска наваливалась на меня, придавливала голову и плечи тяжестью одиночества и сожалений. От щемящего чувства вины поташнивало, а тело становилось слабым и безвольным. Но когда страх за собственный рассудок опутывал меня со всех сторон, принося мерзкие мурашки и совсем уж бессвязные мысли, я позволял себе думать о нём. Чимин. Его имя я повторял беззвучно, одними лишь губами, чтобы случайно не раскрыть эту святыню плебеям. Никто из присутствующих на острове не заслуживал знать даже имени моего божества. Потому что оно не принадлежало к этому миру, оно обитало в совсем ином измерении, далеко-далеко отсюда, и я был счастлив, что оно в безопасности. Чимин. Мы сидим на крыше дома, где я снимаю полуподвальное помещение, служащее мне и домом, и студией. В здании всего шесть этажей, но оно расположено на склоне холма, поэтому широкая Сентрал Хайвей – главная артерия Горхэма – мерцает желтыми огнями прямо перед нами. С нашей стороны к ней жмётся малоэтажная застройка и гора, а с противоположной – кварталы нью-йоркских пятиэтажек, за которыми стеклянными громадами подымаются небоскрёбы делового центра. Весной здесь всегда ветрено и не по-городскому свежо. - Что за ночь, - довольно щурясь, мурлычет Чимин и отпивает пива из горла. Кольца на его пальцах звякают о стеклянную бутылку. Ветер треплет свалявшиеся пурпурные космы на меховом полушубке. Нежно-розовая чёлка раздувается, открывая лоб. В ушке мотается длинная серёжка с колечком на конце. Похожее кольцо у меня в губе. Закусываю его. Он как-то слегка жадно наблюдает. Обращаю внимание на то, что кожа на его шее покрылась мурашками. - Не замёрз? – спрашиваю я, скрывая свою неловкость за глотком. - Пойдёт, - отмахивается Чимин и всё же чуть прикрывается воротом, - знаешь, о чём я сейчас думаю, Гук-и? - М? - Лет десять назад я мечтал жить во-о-он там, - он указывает коротеньким пальчиком в сторону высотки с террасами, увенчанной большим двухэтажным пентхаусом. Слегка улыбаясь, молчит, разглядывая его, - как ты знаешь, я родился в самом сраном месте Горхэма, на окраине Райтсайда. Его ещё называли Рэтсайдом, из-за обилия крыс. Их травили всё время, но никак не могли избавиться. Они были буквально повсюду – на улицах, в подвалах, в домах. Я уж молчу про мусорные баки и свалку неподалёку. Я с трудом могу представить, что значит расти в подобном месте. Сам я родился в особняке в предгорье Апсайда, недалеко отсюда. Прожил там недолго, правда. После смерти родителей, дядька забрал меня в убогую квартиру в Рукаве, но даже эта отрыжка Лефтсайда по уровню убогости не могла сравниться с местом, где выросла моя нежная, добрая булочка. Возможно, условия, в которых рос Чимин, отчасти сформировали его стальной характер. Несгибаемый, чугунный стержень, которым я всегда восхищался. - За горой оттуда не было видно центра, - продолжал Чимин, щурясь от особенно резкого порыва ветра, - но иногда мы с мамой ездили на Туль-Авеню, чтобы поесть сладостей и посмотреть на то, как живут нормальные люди. Так вот, с тех пор мне казалось, что жить в подобном месте – пик мечтаний. Пик возможностей. Это был вызов – вся эта сверкающая огнями красота дразнила: «возьми меня, возьми меня»… Я всегда знал, что добьюсь всего, чего захочу. Дойду до конца, несмотря ни на что. Чимин замолкает, задумчиво глядя вдаль. Я знаю, что он имеет ввиду. - Оказалось, что есть вещи, которые невозможно преодолеть. И я сейчас не об испытаниях извне, а о том, что внутри, - он тянется за сигаретами и не с первого раза прикуривает, прикрыв ладонью огонёк от ветра. Убирает зажигалку в сторону, и дым ускользает из уголка его рта. Он становится серьёзным, весь его образ тяжелеет. Я терпеливо жду, пока он продолжит, не желая прерывать его почти театральный монолог. Пиво плещется во мне, горяча голову, и я молча любуюсь красивым профилем. - Иногда я… Лишь иногда, не часто. Думаю, что, наверное, зря я отказался тогда. Я ведь был почти у цели. Сегодня я каждый день танцую для старых извращенцев, а тогда должен был лишь раз раздвинуть ноги перед одним из них. И дело сделано. И тот пентхаус у меня в кармане. - Не неси чепухи, Чимин-ще, - возмущённо хмурю брови, - ты не сделал это не потому что ты слабак, а наоборот. Ты ни перед кем не прогнулся. А танцуешь ты потрясно… Щёки жжёт румянец. Чимин поворачивается ко мне и тоскливо улыбается. - Ты всё ещё хочешь жить там? – спрашиваю я, только чтобы хоть что-нибудь сказать. - Да ебал я в рот, - усмехается он, и горлышко стукается о его зубы, - жить среди этих извратов. Сегодня мне и здесь хорошо. С тобой вообще заебись. Я не могу сдержать смущённой улыбки. Чимин. Моя отдушина, моё утешение, моя радость. Запах его дымных духов ещё долго не выветривался из моей душной камеры.

***

Кажется, я знаю, как можно пытать человека, не прикасаясь к нему. Именно этим и занимаются тюрьмы, а вовсе не тем, что они благородно о себе заявляют. Это не исправительные учреждения, а камеры пыток. И я не уверен, что хуже – загнивать в одиночке или выйти из неё. Удивительным образом, за месяц, проведённый наедине с собой, я так привык к этому, что выйдя наружу, поначалу растерялся. Сжавшись на построении, я вращал глазами, тревожно ощупывая взглядом коридор и сонных, скучающих мужчин в оранжевых робах. Нам приказали выстроиться друг за другом и повели в столовую. Свет ослепил меня, вонь немытых тел забила ноздри, отчего я без конца дёргал носом, как чёртов кролик. Есть в компании других людей оказалось непривычно и неприятно. На меня пялились. Испуганно, почти равнодушно, тяжело, исподлобья. Даже несколько охранников не скрывали праздного интереса. Я в душе не ебал, как нужно вести себя в подобных ситуация, поэтому решил действовать по наитию. Весь напряжённый как сжатая пружина, я пытался просто игнорировать всеобщее внимание. Новая реальность засасывала меня как топь, чавкала трясиной и булькала зловонными газами. Мир вокруг изменился в мгновение ока, я даже не успел это толком осознать, как оказался среди них – хозяев этого нового мира. Мужик – плотно покрытый цветными татуировками очевидного толка, со смуглым лицом и хитрым прищуром, легко приземлился на лавку рядом со мной. На вид ему было лет сорок пять, бритый наголо череп. Мужик жизнерадостно улыбнулся, глядя на меня почти влюблённо: - Новенький! Ну наконец-то, а то заебли одни и те же лица глаза мозолить. Как звать? От него несло табаком и немного потом. Шакалами его шестёрки окружили мой стол со всех сторон. Я поднёс было ложку с кашей ко рту, но опустил обратно. - Гук, - ответил я. - Ну, здарова, Гук, - он протянул мне широкую шершавую ладонь, которую я умеренно крепко пожал, - я – Забой. - Здарова, - коротко кивнул я, тут же отведя взгляд и вернувшись к своему подносу. Под пристальными взглядами пяти пар глаз всё-таки запихнул в себя чёртову ложку. Ещё не хватало, чтобы это выглядело так, будто я испугался этих ссаных чертей. И не таких видал. - А чего такой кислый, Гук? – поинтересовался Забой, - сидишь, как будто мать родную закопал. Расслабься, братан. Тут все свои. У нас семья. Хочешь не хочешь – ты теперь с нами. Нога заходила ходуном без моего ведома. Я поджал уголок рта, глядя в пустоту перед собой. Забой с интересом оглядывал меня с ног до головы. - Хорошие партаки. Дорогие, - он кивнул на виднеющийся из-под рукава робы рукав, - кто бил? - Половину сам бил, половину в салонах. - О! – Забой округлил глаза, - ты у нас, значит, татуировщик? - Есть немного, - я поджал уголок губ, кивнув. - Так это же отлично! – обрадовался Забой, хлопнув меня по спине, - ты как раз вовремя к нам, потому что прошлый наш кольщик по трагическому стечению обстоятельств сломал обе руки. Вряд ли он теперь сможет даже ложку нормально держать... Что думаешь, насчёт сотрудничества, Гук? У нас даже краски и машинка есть, не какое-то говно – Стальной Микки, - заговорщически добавил он. Я молчал. С одной стороны, мне меньше всего хотелось бы иметь подобных клиентов, где одна ошибка может стоить мне сломанных рёбер. С другой, это шанс влиться с «семью» и быстро занять место в иерархии. Неплохо. Может, даже морду никому бить не придётся. Повисла пауза, и вертлявый пацан из шакалов, лет двадцати двух, прыщавый дрищ, нетерпеливо засопел. Я поднял глаза и столкнулся с его взглядом – отталкивающим, затравленным, полным презрения. Взгляд ревнивой сучки. «Не бойся, шакальчик, нахер мне твой папочка не сдался», - подумал я и усмехнулся. - Давай попробуем, - кивнул я, наконец. - Ну вот и славненько! – обрадовался Забой, щуря без того узкие глаза, и ещё раз шлёпнул меня ладонью по лопатке. Сильно, но я был готов, потому не сдвинулся с места. - Ты погляди, - поднимаясь с лавки, рассмеялся Забой, - как камень! Ну, ещё увидимся, Гук. Не переусердствуй с отжиманиями, чтобы руки не дрожали. Я натянуто улыбнулся и отвернулся. Когда стая наконец отчалила от моего столика, я попытался вернуться к обеду, но не смог запихнуть в себя ни ложки. Несмотря на то, что я не сделал ничего неправильного, неясная тревога костью застряла в горле. Каша серым комком шлёпнулась обратно в миску. В ту ночь спал я плохо. Тревожные сны терзали меня до самого утра. Снилась в основном тюрьма, ее коридоры, заволочённые туманом, и чёрные, масляные воды Хангана. Снился Чимин, но я всё никак не мог до него добраться. Мы потеряли друг друга бесконечных коридорах, я искал его, но тщетно. Он не брал трубку, когда я звонил ему, не отвечал на сообщения. Когда нам всё-таки удалось поговорить, Чимин звал меня к себе, а я оправдывался, что не могу, мне нельзя. Что я заперт в этой проклятой дыре и не могу пойти с ним. Чимин плакал и просил прийти, потому что ему ужасно страшно и одиноко, а я плакал, потому что не мог ему помочь. Проснулся я в поту и слезах, около полуночи, когда снаружи выла тревога. Почему-то именно в этот момент я пламенно уверился, что не собираюсь здесь гнить до старости, что попытаюсь сбежать и вернуться к Чимину, во что бы то ни стало. Что лучше уж смерть, чем жизнь в клетке. Жизнь без Него. Засыпая под далёкие звуки сирены, я представлял, что это я бегу. Мне снились языки пламени и пули, прошивающие робу на груди. Лишь под утро мне удалось, наконец, заснуть без сновидений, но спустя минут десять раздался сигнал на побудку. После быстрого завтрака в камере, дверь открылась, и охранник с пустым лицом велел мне выметаться. Мы с ним долго шли по коридорам, вниз по лестнице, потом еще ниже на просторном лифте. От нечего делать, я глазел по сторонам. Повсюду были понатыканы пафосные логотипы Мэрион Индастриз и Этернл-Билд-Корп. Видимо, именно они построили этого монстра, и, подозреваю, тамошние очкастые инженеры очень этим гордились. Ещё бы, такой Лабиринт Минотавра отгрохать. Спустившись в подвал, мы упёрлись в двойные двери с небольшими круглыми окошками на уровне глаз. Ещё даже не заглянув внутрь, я уже по запаху понял, где мы. Это морг. На практике нам приходилось частенько бывать в подобных местах, и этот запах ни с чем не спутаешь. Формалин, спирт, железо. И немножко тухлятины. Мы вошли, и попали в небольшое помещение на два стола. Грузная, низко гудящая вентиляция под потолком, инструменты блестели в холодном свете ламп дневного света. Желоба и плиточный пол тщательно вымыты. Стол, что стоял у стены с инвентарём, был пуст, а вот на втором возлежал труп. - Ты действительно учился на врача? – спросил меня человек в белом халате и голубом резиновом фартуке, стоя между столами и глядя на меня из-под очков. Растрёпанный и какой-то неухоженный, с дрожащими руками, он напоминал запойного алкоголика. - На хирурга, - уточнил я, глядя ему в глаза. - Сколько проучился? - Чуть больше полугода, - ответил я, и тюремный патологоанатом разочарованно фыркнул: - Да уж, не густо. Чего-нибудь хоть понимаешь в этом? - Чего-то понимаю. - Иди сюда, - он поманил меня ладонью и велел охраннику выйти за дверь. Похоже, он совсем меня не боялся, хотя вокруг в доступности лежало множество острых инструментов. Я проникся его доверием. - Меня зовут доктор Пак, - буркнул он, - у меня тут необычный случай. Взглянешь? Имя кольнуло. Именно так я иногда в шутку называл Чимина, имевшего диплом психиатра. - Конечно, - сглотнул я. Мы разгадывали его загадку где-то пару часов. Вертели тело, копошились внутри, как гиены. Предполагали, обсуждали, как коллеги. Несмотря на внешнюю непрезентабельность и явную любовь выпить, доктор Пак оказался весьма интересной, начитанной личностью. У меня даже сложилось впечатление, что ему просто стало скучно, и он решил поглядеть на новенького, потому что его знал он чертовски много. Причиной смерти оказалась передозировка лекарственным препаратом, назначенным нашему «клиенту» за несколько недель до дня Д. Инъекции мертвец, судя по всему, какое-то время копил, а потом ввёл все разом. Хотел поймать кайф или торопился на тот свет – вопрос уже скорее риторический. Мне разрешили зашить тело. - Знаешь, Чонгук, - сказал доктор Пак, стоя напротив и из-под очков наблюдая за мной, - ты бы мог работать в полиции. Или хотя бы в морге. А не сидеть здесь с убийцами. - А я и есть убийца, - кисло ухмыльнулся я, всхрапнув от усердия, - просто с амбициями. Доктор Пак покачал головой. Закончив, я, наконец, смог оглядеть помещение полностью. Стягивая перчатки, я обернулся, и в этот момент сердце моё опустилось. Кортизол шарахнул по венам, и я до боли сжал челюсти. За дальним столом, в углу, прямо на полу лежало два тела. Двое нестарых, крепких мужчин. Они были лишены одежды, и я прекрасно мог видеть вывороченные мясные дыры от множества пуль на их животах и грудях. Одно лицо искажено болью, вместо второго – пурпурно-кровавая каша. Беглецы. Это были ночные беглецы, по чью честь выла серена и надрывались сторожевые псы. Вот, чем закончился их побег. Кровь отлила от лица. Несмотря на то, что я только что копался в трупе, к горлу подкатило. Доктор Пак заметил это, и проследив за взглядом, мрачно усмехнулся: - А ведь они совсем чуть-чуть не добежали до воды. Буквально пара метров осталась. А там охранная лодка… Если повезло бы – может и выбрались бы. Сегодня ночевали бы на свободе. Но увы, увы… Сорок восемь дыр на двоих, не считая естественные. Я медленно отвернул лицо от тошнотворного, до дрожи неприятного зрелища: - Кому-нибудь вообще удалось сбежать отсюда? – спросил я, чувствуя, как моя уверенность в том, что жить здесь страшнее, чем подохнуть, чёрной скользкой ленточкой ускользает сквозь пальцы. Доктор Пак помрачнел и серьёзно глянул на меня: - Никогда, - сказал он. И добавил, - можешь забыть сразу. Я едва успел сесть на корточки и подтянуть к себе ведро с кишками. Меня вырвало.

***

Тату-машинка оказалась действительно отличной. Воронёно-чёрная, увесистая, немного потёртая, как винтажная реликвия, она идеально легла в руку. Краски и все расходники я нашёл в той же потрёпанной коробке, что торжественно вручил мне высокий шакал, увлечённо наблюдавший за тем, как я в ней копаюсь. - Пионы сможешь? – спросил пузатый забоев кореш, - только пиздатые, а не говно какое-нибудь. Левый глаз его немного косил. - Не вопрос, - я откинул голову назад, демонстрируя свою расслабленность. Перекинув ногу через лавку, Забой смолил толи косяк, толи самокрутку, задумчиво щурясь на перетянутое колючей проволокой солнце. - А тигра сможешь? Как у триад? - Смогу. - А карпов? - И карпов смогу, - отвечал я, перебирая инструменты и скалясь. - Набей вначале что-нибудь Фее, - сказал Забой, не поворачивая головы, - а мы посмотрим. Он давно хотел себе бабочку на пояснице. Стоявший неподалёку дрищеватый паренёк потасканного вида, такой же бритый как мы все, недовольно обернулся. От других он отличался, пожалуй, только пронзительно голубоглазым взглядом. Этот взгляд мне кого-то напомнил. Кого-то из прошлой жизни. - Почему мне? – Фея задрал губу и метнул в меня волчий взгляд. - Потому что потому, блять, - ответил Забой и кивнул на меня, - хорош пиздеть, иди садись. - Ты обещал больше без подобной хуйни, ну, - внезапно заканючил Фея, и я окончательно убедился в том, что передо мной никто иной, как личная сучка Забоя. Или его банды. - Не хочу я блядскую бабочку, - гнул своё Фея, насупившись. - Набей блядскую ящерку тогда, мне похуй, - парировал Забой, - мне надо оценить работу нового кольщика. Фея хотел сказать что-то ещё, но наткнувшись на свирепеющий взгляд Забоя, передумал. Тяжело вздохнув, он нехотя приблизился, перекинул длинную ногу через лавку, и уселся ко мне спиной. - Вот тут, - он указал узловатым пальцем на загривок, - сделай что-нибудь красивое. Только аккуратнее! - Что красивое? – уточнил я, раскладывая сверкающие на солнце инструменты. Натёртая до блеска машинка особенно слепила глаза. - А я знаю? – он обернулся чтобы просто взглянуть на меня, и его абсолютно дикие глаза снова кольнули меня в грудь. - Набей пион, - предложил косоглазый. Либо он почитал себя самым хитрым, либо ему действительно очень нравились пионы. - Пойдёт, - согласился Фея, двигая тощую задницу ближе ко мне и усаживаясь поудобнее. Я сам рывком придвинулся ближе, почти прижавшись пахом к его заднице. Фея как-то странно вздохнул и передёрнул плечами. Парни зашептались, но Забой был спокоен. Полдень в прогулочном дворе в целом был каким-то умиротворённым. Было тепло и солнечно, и я подумал, что в Горхэмском центральном парке, сейчас, наверное, полно народа. Минут за пять шариковой ручкой я набросал эскиз. Косоглазому понравилось. Откуда-то принесли удлинитель, я подключил педаль, и машинка низко зажужжала в руке. Щурясь от солнца, я согнулся над феиным загривком, и принялся за работу. Фея напряжённо сопел, косоглазый неотрывно следил за моими руками. Игла шла ровно, до тех пор, пока высоко в небе не закричала пронзительно птица. Этот звук отчего-то пробрал до костей. Не прошло и полминуты, как вчерашний кошмар вдруг вернулся, острой болью вонзившись в висок. Рука дрогнула, но я успел убрать машинку. - Всё нормально у тебя? – опасливо поинтересовался Фея, обернувшись через плечо. Дрожь в мом запястье, очевидно, передалась и ему. - Всё окей, - заверил я. Прикрыв глаза, я отчаянно старался выбросить клятый образ из головы. Получалось плохо. - Какие-то проблемы? – поинтересовался Забой, лениво повернув ко мне блестящую лысину. - Нет, - ответил я, и пересилив себя, продолжил бить. Если подобная херня может сломить меня, то грош мне цена. Я такой Чимину не нужен. Чимин. Чимин лежит на кушетке, заложив руки наверх, изящный и крепкий. Раздетый по пояс, он неотрывно наблюдает за мной из-под низких, драконьих век. На шее у него блестит тонкая цепочка. Жужжит машинка, перебивая едва-слышную мелодию из портативной колонки. - Ты такой красивый, когда сосредоточен, - его мягкие губы растягиваются в улыбке, обнажая очаровательно кривоватый передний зуб. Я бросаю на него смущённый взгляд из-под чёлки, негромко всхрапываю и нежно оглаживаю его рёбра влажной салфеткой, убирая излишки краски. В свете неона краска отдаёт пурпуром. Чимин кусает губу, не отводя от меня взгляда. Хищно-сексуальный. Комната буквально напитана его присутствием. Перед моим лицом его гладко выбритая подмышка и прелестный маленький сосок. Я чую дурманящий запах его кожи. Изо всех сил стараюсь сосредоточиться на работе.  - Ты даже тату бьёшь нежно, - говорит он всё с тем же хитроватым выражением лица. Не глядя ему в глаза, усмехаюсь. Мне немного страшно, но горячо и сладко. Скрупулёзно вывожу на его рёбрах крупные, нарочито небрежные буквы. «Never mind», - призывает почти законченная надпись под его левой грудью. Не бери в голову. Забей. Кажется, он так и поступает. Ему как будто бы совсем не больно, хотя бить тату так близко к кости чертовски болезненно. Чимин сильный, сильнее всех, кого я знаю. Чёртова жилка бьётся на его шее, цепочка сверкает на ней. Жизнь пульсирует в нём, свободная, дикая. Он был всё ещё жил там, за стенами, за водой, за небоскрёбами. Улыбался ли он так же искренне, как раньше? Смеялся ли так же звонко и красиво? Рычал ли, когда у него что-то не получается? Вспоминал ли обо мне? Уж точно не так часто, как я о нём. Я буквально жил этими мыслями, это то, что не давало мне сорваться в пропасть. Мой Чимин. Мой Чимини. Однажды я вернусь к тебе, клянусь сердцем, и ни одна пуля меня не остановит.

***

Момент возвращения в камеру каждый раз балансировал между избавлением и наказанием. Она по-прежнему издевательски крошечная, а после суеты и вони коридоров стерильно-пустая. Никак не мог привыкнуть, что она моя. Когда, ближе к отбою, стены начинали сжиматься, задумав задушить и раздавить меня, я упирался в них ладонями. Приходилось согнуть локти, потому что размах моих рук был слишком велик для моей обители. Я мог стоять так с полчаса, боясь отпустить. Физическая нагрузка также помогала сбросить аркан с души на тело. Напряжение, лёгкая боль, дискомфорт возвращали трезвость уму, но нельзя бесконечно отжиматься или качать пресс. Рано или поздно я обессилено падал на пол и больше уже не мог подняться. И в этот момент гадкие мысли снова набрасывались бешеной стаей, принимаясь кусать и рвать воспалённый рассудок. Иногда помогало петь. Я просто лежал на полу, прижавшись к холодному бетону щекой, и выл какую-нибудь песенку, из тех, что бесконечно крутят по радио. Соседи за стенами глухо смеялись, пока надзиратели, находясь под камерами, раздражённо скрипели зубами. Справедливости ради, порой, в вялом потоке одинаковых – клетка, тату, прогулка, тату, клетка – дней на меня снисходила благодать. Зарешёченное окно камеры выходило на запад. Ясными вечерами, ровно на три минуты, щель наливалась насыщенным пурпуром. Я читал, что этот цвет в давние века считался королевским. Одежда пурпурного цвета стоила целое состояние, потому что добыть этот краситель было невероятно сложно. Вот и в моём случае, пурпур, окрашивающий серую стену за спиной, стал настоящей драгоценностью, которую я не мог украсть. Мог только представлять, как он переливается россыпью звёзд и туманностей. Как переливался когда-то мой мир, когда в нём было небо и Чимин. Чёртов пурпур сводил меня с ума, заставлял закусывать костяшки и тихо скулить. Я ненавидел себя в такие моменты. Я разваливался на кусочки, и мне было от себя противно. Чимин бы всё выдержал. Не бери в голову. Дрожащей рукой я выводил эти слова своём бедре. Увесистая машинка гасила вибрацию, игла рвала кожу, выступила кровь – слишком большой вылет. Но зато глубоко, зато навсегда. По-маньячески скалясь и роняя слёзы, я отчаянно сражался за свой рассудок так, как умел.

***

Пожалуй, вечера были самыми тяжкими. Однако просыпаться здесь каждое утро тоже было тем еще удовольствием. Однообразие убивало всяческую фантазию и мысль. Несмотря на то, что всё вокруг ещё блестело новизной, вода в кранах отдавала тухлой тиной, а еда в столовой – плесенью. Одно хорошо – меня никто не трогал. Я почти свой. Мне повезло пригодиться. Некоторым повезло меньше. В основном, Фея крутился вокруг Забоя и его шакалов, однако иногда его заносило в другие углы столовой. Он был худой и длинный, какой-то нескладный, неуклюжий. Его было легко обидеть. Если они с Забоем действительно были в ссоре, как я предполагал, то Фея за одно своё присутствие поблизости мог выхватить так, что мало не покажется. Кроме своей неяглости, Фея был весьма симпатичен на мордаху – чистая кожа, светлые глаза, тонкие черты лица, ровные целые зубы. А это значило, что спрос на него был весьма высок. - Руки убрал, бля! – почти рычал Фея, толкая узкой ладонью какого-то плешивого шакала в грудь. Плешивый напирал, что-то негромко бубня и хватая Фею за руки. Наблюдая за этим, я уже хотел отвернуться и сделать вид, что ничего не видел. «Не ищи себе неприятностей, Гук», - увещевал разум, и я, в принципе, был с ним полностью согласен. Но когда Плешивый скрутил и потащил отчаянно упирающегося Фею за угол, к туалетам, совесть моя взвыла так, что я не выдержал. Скрипнув зубами, тяжело поднялся и нарочито неспешно направился в сторону толчков. Чужие шакалы, разморённые плотным обедом, провожали меня ленивыми взглядами. Толкнув дверь, я попал в тесное – как всё здесь – бледно-зелёное помещение с рядами раковин и начищенных до блеска унитазов. Плешивый вжимал Фею щекой в плитку, высоко заламывая ему локоть за спину. Эрегированный член его оттопыривал робу. Обернувшись на звук, Плешивый бараном уставился на меня. Улучив момент, Фея вывернулся и едва не навернулся, споткнувшись пяткой об унитаз. - Стоять, сука! – рявкнул Плешивый, схватил Фею за шиворот робы и дёрнул на себя так резко, что тот врезался головой в стену. Треснул кафель. - Слышь, мужик. Опусти пацана и проваливай, - предупредил я, ощущая, как горячий адреналин разливается по венам, наливая кулаки тяжестью. - Слышал его?! – жмурясь от заливающей глаз крови, спросил Фея, которого Плешивый продолжал держать за ворот, - нахуй иди, сказано. - Ты кто? – почему-то спросил меня Плешивый, и добавил, - схуя ли? Его тупой взгляд сверлил меня. Вместо ответа я стремительно приблизился и будучи больше не в силах сдерживать рвущийся огонь, от души врезал ему в челюсть. От удара голова Плешивого резко мотнулась, он отпустил Фею, шатнулся назад, неуклюже взмахнул руками, и не удержав равновесия, шлёпнулся зарницей на пол. Фея, чей жуткий голубой глаз залила кровь, повернулся ко мне и восхищённо прошипел: - Ну ты…родной… Спасибо, чё. - Обращайся, - сказал я, не сводя взгляда с пролёгшего отдохнуть Плешивого, - ты всё понял?! Встряхнув запястьем, я ткнул его под рёбра носком мокасина. - Понял, - выплюнул тот, покорно соглашаясь с моим превосходством, - больше не буду. Руки его, которыми он пытался прикрыть рёбра, заметно дрожали. - Тебя умыть? – спросил я, видя, как пошатывается на своих тонких лодыжках Фея. Он встрепенулся: - Сам умоюсь. Он перешагнул через ноги отдыхающего Плешивого, крутанул тугой кран, и принялся смывать кровь. В этот момент открылась дверь, и в туалет шагнул хмурый охранник: - Что тут у вас происходит? - Человек отдыхает, - объяснил я, протискиваясь мимо него на выход. - Втащил я ему, и чё теперь?! – зыркнул на него Фея, - он сам меня, видишь, как приложил? Самооборона. Что происходило дальше, я уже не слышал, потому что дверь хлопнула за моей спиной.

***

Он нашёл меня на следующий день, всё там же, в столовой. - Идём, надо поговорить, - сложив руки на груди, сказал мрачный Фея. Глянув на него исподлобья, я огляделся, зафиксировал Забоя, увлечённо играющего в карты с шакалами, и только после этого встал. Он повёл меня в туалет. Едва за нами захлопнулась дверь, как он тут же толкнул меня в грудь, и я врезался лопатками в стену. Он налетел внезапно, лёгкий и напористый. Его холодная ладонь легла на мою ширинку, а губы почти коснулись моих. Я дёрнул головой и ткнулся бритым затылком в плитку. - Эй-эй, погоди, - сказал я, не грубо, но твёрдо отстраняя его от себя. Фея замер на секунду, выглядывая в моих глазах сомнения, и набросился снова, на этот раз попытавшись поцеловать. К горлу подкатило, я с трудом сглотнул горькую слюну. От него ничем не пахло, но коснуться его рта было выше моих сил. - Парень, остынь, - рыкнул я, и решительно оттолкнул его от себя. Фея неловко отступил назад, глядя на меня глазами бешеной хаски. - Я тебе не нравлюсь? – спросил он, не изменив это жуткое выражение лица. - Я просто не хочу. Я не такой, - выдохнул я, но тут же захлопнул рот, понимая, что говорю что-то не то. - Не такой это какой? – верхняя губа его задралась в помеси отвращения и агрессии, - это чё ещё значит?.. - Ты не правильно понял… - Погоди, - Фея вытянул указательный палец, призывая меня остановиться, и стоял, уставившись в пол и вращая шестерёнками в голове, - ты не хочешь меня трахнуть, хотя я не против, потому что обычно ты так не делаешь. Ты типа не пидор. А мы типа пидоры, по-твоему?! Ты вообще в курсе, куда ты попал?.. - Да, я в курсе, - всхрапнул я. Фея волком глянул на меня из-под бровей. От тяжелого дыхания, плечи его грузно поднимались и опускались. Я хотел сказать ещё что-нибудь, тщательно подбирая слова, но он вдруг густо сплюнул на пол, и путаясь в ногах, быстрым шагом покинул туалет. - Пиздец, блять, - выругался я, громко храпя, и вмазал ни в чём ни повинной перегородке между унитазами. - Да ни то слово, - ответили мне из-за неё с лёгкой усмешкой. Я испуганно заглянул за неё и обнаружил застёгивающего робу мужика. Он как-то криво улыбался. - Попал ты, пацан, по полной программе, - сказал он, смывая, - лучше бы ты присунул ему. Эта мелкая мразь обид не прощает. Покашливая, он деликатно обогнул меня по дуге и вышел. Я хотел было его догнать, чтобы спросить, к чему мне готовиться – в конце концов я всё ещё ни черта не знал об этом месте – но на выходе меня перехватил охранник. Я подумал, что сейчас меня прищучат за вчерашнее нанесение побоев, но услышал то, что вообще никак не ждал услышать: - К тебе посетитель, Чон. Если бы желание, чтобы это был Чимин, было бы воздушным шариком, оно бы уже давно раздулось до размеров метеорологического зонда и унесло меня в чёртов космос. Только вот моё небо было так густо затянуто тучами, что я уже не был уверен, что за ними всё ещё остались звёзды. Я так давно не видел звёзд, что почти забыл, как они выглядят. «Как глиттер на его плечах» - подсказал разум, и в животе у меня потеплело. - Кто это? – спросил я охранника. - Не знаю. Девушка твоя? - Девушка? – вылупился на него я, но он уже вталкивал меня в комнату для переговоров. Кроме меня и охранника у стены, на этой стороне не было ни единой души. Как и на той, кроме неё. Её длинное пальто было распахнуто, а лицо обеспокоено. Я медленно опустился на железный стул, и не отрывая взгляда от её страшных глаз, взял трубку и поднёс к уху. - Привет, - сказала Лик. Я понял, кого мне напоминали голубые глазищи Феи. - Привет, - неуверенно сказал я, затравленным кроликом сидя через мутное стекло от неё. - Не волнуйся, всё хорошо, - заверила она меня, чуть пригнувшись и печально улыбнувшись, - я так соскучилась. Как ты тут? Знаю, идиотский вопрос, но всё же. Как ты? Я окончательно потерялся. Лик понимающе закивала. - Я знаю, ты думал, что на этом всё. Что я не смогу любить тебя, после того, что ты сделал, и пока ты заперт здесь. Но это всё не имеет значения. Понимаешь? – Лик скользнула жадным взглядом по моим рукам, - ни один мужчина в мире не сравнится с тобой. После того, что ты делал со мной… - дыхание её стало глубже, щёки порозовели, - после того, как ты трахал меня. У моего кролика самые умелые бёдра и самый вкусный член. Господи, как же я соскучилась по твоим стонам, малыш… Я ни за что не променяю их ни на что другое. В отражении я заметил, что охранник позади меня смущённо отвёл лицо. - Я… - Не надо меня переубеждать, хорошо? – её взгляд стал строже, она ни разу не отвела его, - я уже приняла решение, и ничто его не отменит. Кроме того, все мои друзья его одобрили… Чёрт бы её побрал. Что она несёт? Это абсолютно точно не сон и не шутка. Я нахмурился, пытаясь понять, что именно она пытается до меня донести. Как бы то ни было, я решил ей подыграть. - Ты с ума сошла. - Мне плевать, - она резко придвинулась ближе, протянула руку и положила ладонь на исцарапанное стекло, - я просто хочу быть с тобой. Несмотря ни на что. Я опустил взгляд, и по позвоночнику побежали крупные мурашки. На ладони было написано: «четверг. 3:10 ночи. медблок. будь готов.». Ощущение, что на нас пялится целая толпа, накрыло меня. Спохватившись, я прижал свою ладонь к её, скрывая послание. В голове зашумело, кровь бешено запульсировала в висках. Мы делали что-то ужасное, что-то запретное, за что нам обоим полагалось серьёзное наказание. Но никто этого не увидел. - Я буду ждать тебя столько, сколько нужно, - выдохнула Лик. Глаза её заслезились, и она поспешила вытереть их салфеткой, которую комкала в руке. Ею же она тщательно тёрла ладонь с надписью. - Я люблю тебя, - сказал я, - больше всего на свете. - Я знаю. Ты хорошо меня понял? – спросила она серьёзным тоном. - Я понял, - кивнул я, глядя на то, как она встаёт, утирая нос салфеткой. - Храни тебя Господь, милый, - бросила она на прощание, и громко стуча широкими каблуками, покинула свою половину комнаты. А я остался сидеть, как приросший к стулу. Охранник позади меня усмехнулся: - Я бы на твоём месте хорошенько подумал, кому отдавать сердце, парень. Ты вообще в курсе, что она замужем за начальником полиции? Знаешь вообще, что про неё говорят? Что каждый горхэмский толстосум знает, насколько скрипуча её кровать. Мне вдруг выдался великолепный шанс завершить этот спектакль на высокой ноте. Я молча встал, развернулся, и одним ударом сломал ему, нахуй, ебасоску.