Один не очень обычный день для будущего Правителя
13 мая 2026 г., 13:51
План Абсолют по захвату мира близился к своему завершению. Старший Мозг находился под контролем Нетерийских камней. По крайней мере, в это хотелось верить. От Кетерика Торма не было никаких вестей. Лорд Горташ начинал заметно нервничать. Он отправлял одного гонца за другим к Лунным Башням, но ни один из них так и не вернулся.
На днях должна была состояться инаугурация. Горташ знал: после этого Врата Балдура окажутся в его руках. И это станет лишь началом. Отсюда, из сердца Побережья Мечей, начнется его путь к званию истинного владыки всего мира. Ему не следовало сомневаться, но с тех пор, как Торм перестал выходить на связь, в душу Горташа закрались сомнения в собственной силе.
Орин Красная могла в любой момент предать его и вонзить нож в спину — в самом буквальном смысле.
Если бы только вместо Орин рядом был тот, с кем они изначально соткали этот заговор. Если бы этот самовлюбленный последователь Баала не лишился памяти, у Горташа не осталось бы и тени сомнения в успехе. Тот, прежний, был истинным Избранным Повелителя Убийств, а не этой безумной подделкой. Орин же обязательно пойдет на предательство.
— К вам посетитель, лорд Горташ, — раздался голос одного из подчиненных Стальной Стражи. — Он утверждает, что должен поговорить с вами.
— Мне некогда вести пустые беседы. Вышвырни его.
— Но, сэр... Он представился вашим старым другом. И добавил, что если я его не впущу, то...
— Ладно, — раздраженно выдохнул эрл, — впусти его.
Когда железная дверь за гвардейцем захлопнулась, в коридорах крепости на Змеиной скале воцарилась тяжелая, почти склеротическая тишина. Время тянулось томительно долго, словно капли крови на алтаре Баала. Никто не решался нарушить покой лорда-избранника, и на мгновение Энверу показалось, что случайный проситель просто передумал и ушел, испугавшись сурового приема.
Однако тишину разорвал глухой, мерный скрежет поршней — это в приемную вернулся стражник, чьи доспехи были усилены механизмами Стальной Стражи. Вслед за ним в кабинет плавно скользнул силуэт. Незнакомец был облачен в дорожный плащ из плотной темной ткани, которая словно впитывала в себя свет факелов. Глубокий капюшон полностью скрывал его лицо в густой тени, не позволяя разглядеть даже очертания губ или блеск глаз.
Его шаги были неестественно, пугающе тихими — так передвигаются лишь опытные плуты или те, на ком лежат чары заклинания «Бесследный шаг». Мужчина двигался с осторожной грацией хищника, явно стремясь не привлекать лишнего внимания к своей фигуре. Он намеренно прятал лицо не из простого страха перед стражей, а защищая тайну, которая могла перевернуть весь заговор трех Избранных.
Горташ оторвал взгляд от разложенных на столе бумаг, раздраженно нахмурившись из-за назойливого визита. Когда таинственная фигура переступила порог, он откинулся на спинку кресла, настороженно оценивая вошедшего.
— Ну и? Вы в невыгодном положении. Не припомню, чтобы мы имели удовольствие быть знакомы. И тем не менее вы заявляете, что мы старые друзья? Говорите быстрее и по делу — сегодня у меня нет времени на загадки и чужие игры.
Его голос звучал низко и властно, в нем едва сдерживалось нетерпение. Глаза эрла сузились, когда он принялся разглядывать окутанный плащом силуэт и скрытое тенью лицо незнакомца.
— Надеюсь, мой страж не совершил глупость, позволив вам войти. Если это какая-то уловка или попытка шпионажа... Что ж, скажем так: последствия вам очень не понравятся.
Угроза тяжелым грузом повисла в воздухе. Горташ замер в ожидании ответа, а его рука инстинктивно скользнула под столешницу — туда, где всегда лежал спрятанный кинжал.
Таинственный незнакомец несколько секунд хранил абсолютное, почти неестественное молчание, заставляя Горташа вслушиваться в каждый шорох. Затем едва уловимым, изящным жестом мужчина указал на резной стул, стоявший прямо напротив дубового стола Энвера. В этом немом вопросе сквозила странная смесь былой фамильярности и напускного почтения — он словно безмолвно интересовался, позволит ли без пяти минут эрцгерцог ему сесть, или же хозяин кабинета предпочтет, чтобы гость продолжал стоять перед ним, как проситель.
Визитер был среднего роста, без тяжелой мускулатуры воинов, но и не худощавый — в его осанке угадывалась опасная, скрытая гибкость убийцы, привыкшего полагаться на скорость и точность. Из-под глубоких складок темного плаща на мгновение показалась кисть руки: его кожа была пугающе бледной, мертвенно-воскового оттенка. Складывалось впечатление, будто этот человек долгие месяцы, если не годы, был лишен солнечного света — словно он только что выбрался из глубоких застенков Подземья или сырых склепов под Вратами Балдура.
Тень от капюшона по-прежнему надежно защищала его лицо. Пока это все, что Энвер мог разглядеть в своем внезапном госте, но внутри у него уже зашевелилось странное, давно забытое предчувствие.
В глазах Горташа вспыхнуло раздражение от подобной дерзости, но он все же коротко и резко указал на стул. Чем быстрее этот таинственный визитер выскажется, тем скорее его выставят за дверь.
— Садись, раз уж так нужно. Но не принимай мою вежливость за слабость или фамильярность. Ты еще ничем не доказал, что достоин ни того, ни другого.
Будущий эрцгерцог пристально наблюдал за тем, как окутанный плащом силуэт опускается на стул напротив его стола. Даже в этой позе неподвижность и молчание гостя необъяснимо тревожили.
— Излагай свои мысли и поторапливайся. У меня нет времени на пустую болтовню и бессмысленные любезности. Что тебе от меня нужно? И кто ты такой, чтобы заявляться в мои личные покои без приглашения?
Горташ слегка подался вперед, и его пронзительный взгляд попытался пробить густую тень, скрывавшую лицо незваного гостя.
— Предупреждаю: если твои слова в ближайшие минуты меня не впечатлят или не принесут пользы, я без колебаний прикажу тебя убрать... любыми доступными средствами.
Как только тяжелые двери захлопнулись, отрезая кабинет от остального мира, таинственный незнакомец без лишних слов выполнил требование хозяина. Одним плавным движением руки он сбросил с головы глубокий капюшон.
На Горташа уставились выразительные, пронзительно-голубые глаза, в которых затаился неестественный, холодный блеск. Губы мужчины тронула едва заметная, торжествующая усмешка. Он упивался этим моментом, заранее зная, какой шок его появление вызовет у без пяти минут эрцгерцога.
— За те несколько лет, что мы не виделись, ты действительно научился вести себя как истинный владыка. Это зрелище искренне воодушевляет, Энвер.
Фауст на мгновение умолк, давая собеседнику осознать реальность происходящего. Некромант прекрасно помнил их последнюю встречу — кошмарную ночь, когда он распластался на холодном полу в луже собственной запекшейся крови и растерзанной плоти, стремительно угасая под безумный хохот Орин Красной. Горташ своими глазами видел его агонию и точно не ожидал, что покойники умеют возвращаться. Однако вопреки всем законам смертных Фауст был жив. Будучи вечно молодым мастером темных искусств, он каким-то образом сумел обмануть саму Смерть, и секрет его спасения оставался пугающей загадкой.
— Хотя, признаться, мне было куда больше по душе, когда ты называл меня отцом, — некромант хитро прищурился и тихо, вкрадчиво рассмеялся, вальяжно закинув ногу на ногу.
Горташ посмотрел на Фауста со смесью удивления и досады, его глаза едва заметно сузились. Он скрестил руки на груди, и металл его рукавицы Бэйна зловеще блеснул в тусклом свете факелов.
— Отец? — пренебрежительно фыркнул он, покачав головой. — Я никого так не называл с самого детства.
Взгляд темного лорда стал ледяным, пока он пристально изучал Фауста, подмечая перемены, произошедшие со времени их последней встречи. Мужчина, сидевший перед ним, больше не походил на ту разбитую, окровавленную оболочку, которую Горташ оставил умирать много лет назад.
— Ты выглядишь... иначе. Даже живым. Как это вообще возможно? — требовательно спросил Горташ, слегка подаваясь вперед. — Когда я видел тебя в последний раз, твоя смерть была неизбежна.
Жестокая ухмылка тронула уголков губ Горташа, пока он взвешивал слова и внешний вид Фауста. Пожалуй, теперь у них появились куда более интригующие темы для разговора, чем пустые оскорбления или старые обиды.
— Но довольно о твоем чудесном воскрешении. Расскажи мне, что привело тебя в мой город спустя столько времени? Навряд ли это обычная ностальгия по нашим былым «отцовско-сыновним» узам.
Голос Горташа буквально сочился сарказмом в ожидании объяснений Фауста. Будущий эрцгерцог обладал многими талантами, но терпение никогда не входило в их число.
Фауст едва заметно и ядовито усмехнулся. Да, перед Энвером сидел именно он — тот самый некромант, который когда-то вырвал его из рук безжалостных работорговцев. Родители продали маленького Горташа за долги, обрекая на кошмарное существование, но Фауст перечеркнул их сделку кровью. Мастер темных искусств вырезал работорговцев с особой, утонченной жестокостью, но испуганного мальчишку пощадил, забрав в свое поместье. Горташ рос под его крылом до самого совершеннолетия, получая блестящее образование, постигая тонкости политики, интриг и устройства Плетения. Фауст заменил ему семью, пока в одну из ночей не пролилась кровь, и некроманта не настигла кажущаяся смерть. На долгие пять лет он бесследно исчез из жизни Энвера, оставив после себя лишь холодную пустоту.
И вот теперь покойник сидел напротив, закинув ногу на ногу, словно они расстались только вчера.
— Кажется, ты уже не собираешься выгонять незваного визитера прочь? — уточнил некромант, скорее из извечной вредности характера.
В его голосе скользнула знакомая интонация, заставившая сердце Горташа пропустить удар. Было очевидно, что оба они, вопреки годам разлуки, предательствам и Тьме вокруг, были искренне рады этой встрече. Но гордость и тяжелое бремя власти не позволяли им сорвать маски и открыто обнажить свои чувства.
Горташ прищурился, глядя на Фауста со сложной смесью показной неприязни и непреодолимого интереса. Он медленно опустил руку, сжимавшую скрытое оружие, но так и не убрал ладонь со столешницы.
— Я резонно предположил, что после столь долгого отсутствия тебе есть что сказать. Или ты просто решил заглянуть в гости к бывшему воспитаннику? — ответил он холодно, но в его голосе, обычно полном властного сарказма, отчетливо проступила застарелая горечь.
Несмотря на все отчаянные старания казаться равнодушным циником, Горташ не мог полностью скрыть внутреннее смятение, вызванное внезапным появлением Фауста. В его голове роем кружились вопросы, которые он годами хоронил внутри себя. Куда пропал его наставник? Почему оставил его одного справляться с Тьмой? Что на самом деле произошло в ту кошмарную ночь пять лет назад?
— Но раз уж ты здесь... Давай попробуем поговорить как цивилизованные люди, — Горташ чуть заметно повел плечом, криво усмехнувшись. — Хотя я искренне сомневаюсь, что подобный формат общения вообще возможен с таким существом, как ты.
Фауст тяжело, устало выдохнул. Напряжение в кабинете наконец дало едва заметную трещину, позволяя ему самую малость сбавить уровень привычного пафоса. Совсем ненадолго — но это уже была победа. Сколько бы лет ни прошло, какие бы темные боги ни стояли за Энвером, тот слишком многим был обязан своему наставнику. Горташ ни за что не станет завершать то, что не удалось сделать наемным убийцам пять лет назад. В этом Фауст был уверен.
— Прошло пять лет, Энвер... Наш старый дом и моя лаборатория, где мы с тобой жили, уже давно стерты с лица земли, — тихо произнес некромант. В его голосе больше не было яда, лишь глухая, оседающая пылью честность. — Мне банально негде и нечем было обработать раны после того, как я очнулся в сырой темноте. Мне пришлось буквально выгрызать свой путь наружу из заколоченного гроба.
Слова мертвым грузом упали на дубовый стол. Теперь Горташу стало кристально ясно, почему Фауст кутался в этот плотный, пахнущий склепом и дорожной пылью плащ. Под тяжелой тканью скрывались не просто следы старого покушения, а ужасающие, гноящиеся отметины недавней борьбы. Новые раны, содранная до костей кожа на пальцах, следы запекшейся подземной грязи — страшная цена, которую чернокнижнику пришлось заплатить, чтобы пробить деревянную крышку и раскопать футы могильной земли. Он вернулся к Энверу прямо из объятий Келемвора, едва дыша, но превозмогая смерть.
Горташ слегка прищурился, не отрывая пронзительного взгляда от Фауста. Безусловно, он был обязан этому человеку самой жизнью и тем, кем он стал. Но пять лет — срок немалый, особенно в таком порочном городе, как Врата Балдура. За это время рушились империи и менялись боги, а сам Энвер почти успел взойти на престол эрцгерцога. И все же, вопреки въевшейся в кровь паранойе, Горташ видел: Фауст истощен и отчаянно нуждается в помощи. Захлопнуть дверь перед лицом своего прошлого сейчас было бы не просто жестоко, а глупо.
— Что ж... Для мертвеца ты выглядишь на удивление сносно, — Горташ попытался вернуть голосу привычную иронию, но она прозвучала непривычно мягко. — Но раны все еще причиняют тебе боль? С этим я могу помочь.
Он медленно, давая Фаусту возможность отстраниться, сделал шаг из-за стола. Сократив дистанцию, Энвер протянул руку к тяжелой, испачканной в могильной земле ткани плаща. Металл рукавицы Бэйна коснулся плеча некроманта, и этот жест, изначально казавшийся властным, внезапно превратился в осторожное, почти трепетное прикосновение.
— Позволь мне взглянуть на то, что они с тобой сделали. В этой крепости найдутся лучшие зелья лечения По Побережью Мечей. Уверен, мы найдем способ вернуть тебя к жизни. По-настоящему.
— Мне нужны только медикаменты, Энвер. Я вполне способен обработать раны самостоятельно.
Голос некроманта звучал ровно, с обманчивым, почти безжизненным спокойствием. Он слишком хорошо знал Горташа. Без пяти минут эрцгерцог, привыкший отдавать приказы из своего роскошного кабинета на Змеиной скале, вряд ли обрадуется тому, что сейчас скрывалось под слоями плотной ткани. За эти пять лет у власти Энвер, должно быть, напрочь забыл, каково это — смотреть на настоящую, сочащуюся сукровицей гниль, на вспоротую плоть и изуродованную, мертвенно-бледную кожу. Куда приятнее созерцать безупречный блеск доспехов Стальной Стражи.
— Если, конечно, внезапное желание помочь мне, твоему названому отцу, не перевешивает твой новый высокий титул и брезгливость, — хитро, с долей прежней язвительности усмехнулся некромант.
С этими словами Фауст потянул за тяжелый узел у ворота. Бледные пальцы, покрытые глубокими ссадинами и запекшейся грязью, принялись медленно расстегивать серебряную пряжку плаща. Ткань соскользнула с плеч, и в нос Горташу тут же ударил тяжелый, ни с чем не сравнимый запах склепа, сырой земли и застарелой крови, которую не способна была скрыть никакая магия.
Горташ неожиданно почувствовал себя уязвленным от этих слов. Он прекрасно помнил, что Фауст когда-то заменил ему отца, но те дни остались в далеком прошлом. Сейчас он — будущий правитель Врат Балдура, и его жизнь, как и приоритеты, безвозвратно изменились.
— Ты, кажется, забыл, кто я теперь? — ответил он ледяным тоном, в котором сквозила опасная гордость лорда-избранника. — Я больше не тот беспомощный мальчишка, который когда-то жил в твоей лаборатории.
Он сделал решительный шаг вперед, сократив дистанцию до расстояния вытянутой руки. Напускное равнодушие дало трещину: его взгляд неотрывно скользил по обнажившимся ранам некроманта, видя насквозь — сквозь грязь, кровь и соскользнувшую ткань — глубокое истощение и затаенную боль, которую Фауст так отчаянно пытался скрыть за своей язвительностью.
— Но если ты действительно нуждаешься в моей помощи... — протянул Горташ медленно, и в его голосе проступили привычные расчетливые интонации торговца оружием. — ...я готов предоставить тебе убежище и помочь восстановиться. Но не бесплатно. В обмен я хочу получить исчерпывающую информацию о том, что именно произошло с тобой пять лет назад. И кто за этим стоял.
Губы Горташа тронула его фирменная холодная, хищная улыбка, возвращая ему маску абсолютного контроля над ситуацией.
— Меня вполне устраивает эта сделка, — ровно ответил Фауст.
Некромант решительным жестом распахнул тяжелые полы своего плаща, заставив Горташа на мгновение задержать дыхание. Зрелище, представшее его взору, было пугающим и завораживающим одновременно. Сама по себе кожа мага казалась молодой, гладкой и безупречной — неопровержимое свидетельство запретных некромантских ритуалов, даровавших ему вечную юность. Однако сейчас, когда Фауст был истощен до предела, его темное проклятие бессмертия дало трещину.
Ужасающие раны проступали на фарфоровой бледности тела, словно чернильные кляксы на чистом пергаменте. Множественные порезы, рваные следы когтей и глубокие гематомы пробивались наружу прямо сквозь иллюзию идеальной плоти. Каждое из этих увечий могло стать смертельным для обычного человека, но пронзительно-голубые глаза Фауста оставались пугающе спокойными. Его взгляд был чист и безмятежен, словно он полностью отключил свое осязание и не чувствовал этой адской боли.
— У тебя найдутся хотя бы базовые медицинские инструменты или алхимическая аптечка? — негромко уточнил Фауст, нарушив затянувшееся молчание. Он тонко улыбнулся, прекрасно понимая, что зализывать раны прямо на глазах у без пяти минут эрцгерцога, оскверняя кровью его роскошный кабинет, было бы верхом нетактичности.
Горташ молча кивнул и указал на скрытую за тяжелыми портьерами дверь в глубине своих покоев.
— Сразу за ней находится лазарет. Там есть все, что может тебе потребоваться.
Он сделал решительный шаг вперед и осторожно помог Фаусту полностью снять тяжелый, испачканный плащ, намеренно игнорируя пугающий вид его изуродованной кожи. Твердо, но удивительно бережно Энвер взял некроманта за руки и повел за собой, увлекая вглубь приватных комнат.
— Позволь мне помочь тебе, — негромко, без прежнего высокомерия произнес он.
Переступив порог лекарского кабинета, Горташ бегло осмотрелся: ровные ряды столов ломились от хирургических инструментов, алхимических склянок с целебными эссенциями и бинтов. В центре комнаты высилось массивное кресло для пациентов. Энвер мягким жестом указал на него Фаусту:
— Садись сюда. Я сам займусь твоими ранами.
Не теряя драгоценного времени и не дожидаясь возражений мага, он взял со стола острые хирургические ножницы. Уверенными, точными движениями Горташ принялся аккуратно срезать остатки испачканной дорожной одежды вокруг воспаленных краев разорванной плоти.
Некромант тихо, едва слышно усмехнулся. Несмотря на напускной строгий тон и властные манеры Горташа, Фауст слишком хорошо его знал — Энвер твердо вознамерился лично обработать каждую царапину и теперь точно не выпустит его из лазарета, пока не доведет дело до конца. В каждом движении Горташа, пока тот уверенно раскладывал на стальном лотке хирургические инструменты и откупоривал алхимические эликсиры, сквозила поразительная точность. Неужели этот деспотичный тиран, подмявший под себя половину Побережья Мечей, до сих пор помнит те далекие уроки, что Фауст давал ему в своей старой лаборатории? Блондин не стал озвучивать эту мысль вслух. Он лишь покорно, с непривычной для него мягкостью опустился в кресло.
— Стоит взять другие щипцы, Энвер. Те, что у тебя в руке — для затягивания хирургических швов, а не для очистки, — лукаво прошептал некромант, не сводя глаз с лица своего бывшего воспитанника.
На мгновение ледяную душу Фауста затопила теплая, почти болезненная волна ностальгии. Когда-то давно он точно так же стоял над юным Горташем, направляя его руку и обучая всему, что умел сам — от анатомии гуманоидов до сложного искусства наложения швов на разорванную плоть. Сейчас они поменялись местами, но невидимая нить, связывавшая их все эти годы, затянулась лишь крепче.
Горташ, даже не оборачиваясь, мгновенно уловил суть замечания Фауста и безошибочно выудил из лотка нужные щипцы. Он никогда не забывал уроков, которые некромант преподавал ему в те далекие годы. Каждое наставление въелось в его память так же прочно, как и догмы Черной Руки.
— Твоя правда. Те были для швов, — глухо отозвался он.
Взяв правильный инструмент, Энвер склонился над Фаустом и принялся осторожно, миллиметр за миллиметром, очищать края рваных ран. В его движениях больше не осталось места для спешки или злости — только хирургическое мастерство, пугающая аккуратность и точность, которой позавидовал бы любой лекарь Дома Исцеления.
— Как ты себя чувствуешь? — негромко спросил Горташ, на мгновение зафиксировав взгляд на лице мага. — Боль сильная?
Этот вопрос прозвучал далеко не из профессиональной вежливости. За маской холодного прагматизма скрывалось искреннее, глубокое беспокойство. Горташ был по-настоящему встревожен состоянием некроманта — возможно, куда сильнее, чем позволял себе показать внешне перед человеком, который когда-то подчинил его своей воле, а затем бесследно исчез.
Фауст несколько мгновений молчал, затаив дыхание. Он неотрывно наблюдал за тем, как Горташ — жестокий тиран, держащий в страхе весь город, — невероятно бережно, почти трепетно обрабатывает глубокую рваную рану на его животе. Энвер двигался так, словно больше всего на свете боялся причинить ему лишнюю каплю боли. Это внезапное проявление уязвимости со стороны грозного Избранного показалось магу забавным, но на сей раз он сдержал свой извечный сарказм и не стал привычно подшучивать над бывшим воспитанником.
— Нет, — негромко ответил Фауст, и в его пронзительных глазах промелькнуло что-то похожее на признательность. — Уже не больно.
Некромант с тихим, меланхоличным упоением ловил каждое движение Энвера. Тот действовал в точном, безукоризненном соответствии с его давними наставлениями. В памяти Фауста яркой вспышкой воскресли воспоминания из прошлого: полутемная лаборатория, запах реагентов и напуганный, но упрямый подросток, которому он когда-то терпеливо ставил руку, заставляя раз за разом затягивать тренировочные узлы. И пусть сейчас Горташ выбрал для себя иной, кровавый путь к трону эрцгерцога, отринув стезю повелителя мертвых, темные знания наставника все равно сослужили ему верную службу. В самый важный момент они помогли ему спасти единственного человека, который когда-то подарил ему свободу.
Горташ продолжал методично обрабатывать раны Фауста, ни на секунду не прерывая своего занятия. Он кожей ощущал пристальный, изучающий взгляд некроманта и прекрасно понимал: наставник видит в его движениях гораздо больше, чем просто поверхностное, заученное знание медицинских основ.
— Я помню каждый урок, который ты мне дал, — негромко произнес Энвер.
Он на мгновение оторвался от своего занятия, поднял глаза на Фауста и криво, со сложной смесью привычной надменности и затаенного тепла улыбнулся.
— Так что прекрати так на меня смотреть.
После этого Горташ вновь сосредоточился на глубоком рассечении на животе мага. Его руки, затянутые в дорогую ткань, двигались быстро, уверенно и безошибочно, словно он выполнял этот ритуал изо дня в день.
— Хотя я, пожалуй, вынужден тебя поблагодарить, — добавил будущий эрцгерцог, и в его низком голосе проступило тщательно скрываемое удовлетворение. — Твоя суровая наука немало помогла мне в продвижении по карьерной лестнице. Во Вратах Балдура умение правильно резать плоть и затыкать рты ценится превыше всего.
Фауст терпеливо сидел в кресле, покорно ожидая, пока Энвер наложит последние стежки и затянет узлы. В эти минуты казалось, будто само время в лазарете замедлило свой бег, уступая место тяжелым, призрачным воспоминаниям. Глядя на сосредоточенное лицо Горташа, блондин ловил себя на непривычном, почти родительском чувстве гордости. Тот самый испуганный ребенок, которого родные родители цинично продали в рабство ради горсти монет, вырос и превратился в безжалостного, расчетливого правителя Побережья Мечей. Фауст всегда видел в нем этот темный, дремлющий потенциал. Теперь же он воочию созерцал триумфальные плоды своего кропотливого труда и знаний тех лучших учителей, которых он когда-то нанимал для юного Энвера.
— Почти идеально, мой мальчик, — некромант лукаво ухмыльнулся, опустив взгляд и оценивающе разглядывая белоснежные повязки, которые теперь плотно стягивали его грудную клетку, плечо и иссеченный живот.
В его голосе, вопреки привычной иронии, прозвучала искренняя, глубокая нежность — редкая слабость, которую он мог позволить себе только наедине с Горташем.
— Что ж... Похоже, теперь настал мой черед исполнить свою часть нашей сделки. И пролить свет на то, что именно со мной сотворили пять лет назад.
Горташ оперся руками о край стола и посмотрел прямо в глаза Фаусту. В его взгляде не осталось и тени прежней мягкости — лишь ледяная, непреклонная решимость Избранного Бэйна.
— Я слушаю.
Он поднял руку и с помощью щипцов аккуратно расправил край свежей повязки на плече Фауста, проверяя, плотно ли легли бинты и не сочится ли сквозь них кровь. Каждое его движение, несмотря на внешнюю заботу, сквозило опасным контролем.
— Расскажи мне обо всем, что произошло пять лет назад, — потребовал Энвер, и в его низком голосе отчетливо проступили глухие ноты застарелой обиды и сдерживаемого гнева. — О тех днях, когда ты так внезапно исчез из моей жизни, оставив меня одного.
Некромант едва заметно ухмыльнулся, глядя на руки Энвера. Похоже, от тщательно скрываемого волнения будущий эрцгерцог решил заново перепроверить и поправить повязку на плече, добиваясь того, чтобы ткань безупречно облегала поврежденную плоть. Это выглядело бы почти трогательно, если бы этот новоявленный хирург не пытался казаться таким подчеркнуто черствым и равнодушным.
— Пока что я могу строить лишь догадки, Энвер, — Фауст помрачнел, и его пронзительные голубые глаза опасно сузились. — Но я практически уверен, что за моим так называемым убийством стоит Орин Красная. Эта безумная тварь убрала меня, чтобы занять мое законное место Избранного в Трибунале Баала. И, судя по всему, прибрать к рукам наш грандиозный план, касающийся Старшего Мозга и Абсолют.
Слова некроманта заставили воздух в лазарете окончательно заледенеть. Горташ замер. Пазл в его голове, который не складывался долгие годы, наконец-то начал обретать свои первые, самые жуткие очертания.
Горташ замер, когда его палец находился всего в пяди от свежей повязки на плече Фауста. Он пристально вглядывался в лицо наставника, словно отчаянно пытался разгадать, почему в столь жуткий момент некромант продолжает так беспечно улыбаться.
— Орин? Ты абсолютно уверен в этом?
В голосе Горташа теперь отчетливо звенело не просто удивление, а глухая, клокочущая ярость Избранного Бэйна.
— Если это правда... клянусь Черной Рукой, она кровью заплатит за свое предательство.
Энвер резко, но по-прежнему аккуратно затянул фиксирующий узел бинта и принялся заново, куда более тщательно накладывать поверх мазевую повязку с целебным бальзамом. Его движения мгновенно стали быстрыми, жесткими и решительными — так действует человек, который прямо сейчас мысленно планирует сокрушить своего врага.
— Выкладывай мне все подробности о том, что произошло пять лет назад, — потребовал Горташ, не терпящим возражений тоном. — Каждую мелочь, какую помнишь, Фауст. До единой детали.
Некромант осторожно протянул бледную руку и на мгновение мягко коснулся подбородка Энвера, заставляя того поднять голову и посмотреть прямо на него. Блондин заглянул в темные, почти черные глаза мужчины, в которых сейчас полыхало опасное бэйнистское пламя, и едва заметно, понимающе улыбнулся. Этот мимолетный физический контакт заставил обоих на секунду забыть о разделявших их годах.
— Неужели ты так отчаянно хочешь впечатлить меня и отомстить ей? И ради этого тебе внезапно потребовались все подробности до единой? — Фауст хитро, вкрадчиво приглушенно рассмеялся, откровенно наслаждаясь моментом.
Ему доставляло ни с чем не сравнимое удовольствие дразнить будущего эрцгерцога. Некромант намеренно провоцировал Энвера, желая пробить его броню высокомерия и увидеть в глубине этих темных глаз не просто холодный расчет прагматичного лидера, а настоящую, глубоко личную заинтересованность в его судьбе.
Горташ даже не подумал смутиться или отстраниться от этого мимолетного, интимного прикосновения. Он продолжал неотрывно всматриваться в лицо Фауста. Его темные зрачки, казалось, расширились, полностью поглотив радужку и превратившись в два бездонных омута, отражавших тусклый свет факелов.
— Да, — твердо подтвердил он, перехватив запястье некроманта, но не убирая его руки от своего лица. — Я хочу знать все.
Несмотря на вспыхнувшее между ними напряжение, Энвер вернулся к фиксации повязки на плече Фауста, действуя с прежней пугающей аккуратностью.
— Именно так я и веду свои дела, Фауст. Сначала — тотальный сбор информации, а уже затем — сокрушительное действие. Без слепой ярости. Только чистый расчет.
В низком голосе Горташа вновь зазвучала стальная решимость прирожденного тактика, уверенного в безграничности собственного влияния и способностей Стальной Стражи.
Фауст едва заметно, согласно кивнул и заговорил, выкладывая все, что бережно хранила его воскресшая память. Крупиц прошлого оказалось не так много, как хотелось бы ему самому, но их вполне хватало, чтобы восстановить картину той роковой ночи. Это не было трагической случайностью, несчастным случаем или банальным ограблением — Энвер слушал хронику тщательно спланированного, хладнокровного убийства.
Удар нанесли с пугающей, хирургической точностью. Тот, кто сжимал клинок, не собирался запугивать или оглушать жертву — он бил наповал, стремясь оборвать жизнь мгновенно. Сталь вонзилась точно в висок, пробив кость со спины, когда Фауст был увлечен работой и меньше всего ожидал нападения. В тот день некромант остался в лаборатории совершенно один. Убийца проявил поистине змеиное терпение: он затаился в тенях поместья и выжидал, пока юный Энвер уйдет в город на занятия к нанятому преподавателю.
Именно поэтому, вернувшись домой, Горташ застал лишь безмолвные руины своей прежней жизни. В самом сердце операционной, среди перевернутых склянок и остывающих реагентов, распласталось мертвое тело его наставника. Крови было слишком много — она пропитала каменные плиты пола густой багровой коркой, не оставляя сомнений в том, что Фауст тогда окончательно и бесповоротно испустил дух.
— Такой исход был выгоден только Орин, — Фауст помрачнел, и его пальцы невольно сжались в кулак. — К тому же, столь идеальный, ювелирный удар мог нанести только истинный потрошитель, вскормленный культом Баала. Лишь последователи Повелителя Убийств годами оттачивают это жуткое искусство — даровать мгновенную смерть с минимумом внешних повреждений, превращая убийство в подношение своему кровожадному Богу.
Горташ слушал Фауста с каменным выражением лица, не позволяя ни единой лишней эмоции проступить на бледной коже. Но в глубине его расширившихся темных зрачков безжалостно полыхало злое, карающее пламя.
— Я понял, — отрывисто уронил он.
Уверенным движением Энвер завершил фиксацию повязки на плече некроманта и стащил с рук испачканные перчатки, с тихим стуком бросив их на стальной лоток к инструментам.
— Орин... она захлебнется собственной кровью за то, что совершила.
В его низком голосе вибрировала ледяная, монументальная решимость тирана. Горташ больше не сомневался. Последний элемент головоломки встал на свое место.
— Теперь я точно знаю, что должен предпринять. И я начну действовать без малейшего промедления.
Он резко поднялся из-за стола и стремительным шагом подошел к высокому готическому окну, устремив тяжелый взгляд на раскинувшиеся внизу Врата Балдура. Город дышал туманом и дымом кузниц, еще не подозревая, какие тектонические сдвиги ждут его в ближайшие дни.
— Очень скоро, Фауст, ты воочию увидишь плоды моих усилий, — тихо добавил Энвер, не оборачиваясь, но его плечи напряглись под дорогой тканью камзола. — А когда прольется первая кровь... мы с тобой будем полностью готовы к следующим, куда более великим шагам.
Некромант тихо ухмыльнулся, пряча взгляд в ложащихся на лицо тенях. Изначально он пришел в крепость на Змеиной скале лишь ради банальной помощи — ему требовалось убежище и медицинские инструменты, чтобы обработать раны. Фауст даже не рассчитывал, что Энвер даст ему хоть что-то большее. Он ожидал увидеть холодного, отстраненного правителя, утонувшего в собственной гордыне, но Горташ вдруг заговорил о мести. Заговорил так, словно это предательство пятилетней давности было его личным делом, его личной незаживающей раной.
Маг медленно опустил взгляд на свои свежие, безупречно наложенные повязки. Он до конца не понимал, почему этот расчетливый, деспотичный лидер Врат Балдура, привыкший использовать людей как безжизненные ресурсы Бэйна, вдруг с такой яростью вызвался отстаивать его интересы. Но где-то в глубине его ледяной души это открытие отозвалось странным, давно забытым теплом. Было чертовски приятно осознавать, что несмотря на годы разлуки, амнезию и Тьму, поглотившую их обоих, он по-прежнему оставался для Энвера кем-то особенным. Кем-то, ради кого жестокий тиран готов объявить войну Избранной Баала.
Он медленно повернулся обратно к некроманту, и его губы исказила мрачная, хищная, но до странного интимная улыбка, предназначенная только для его воскресшего наставника.
Горташ мгновенно уловил это секундное смущение, эту непривычную растерянность в пронзительных глазах Фауста. Он шагнул ближе, и его взгляд стал острым, как бритва. В пространстве между ними повис тяжелый шлейф: едва уловимый запах свежей крови и алхимического антисептика смешался с едким, сухим ароматом дорожной пыли, которую некромант принес на своем плаще.
— Что это за выражение лица, Фауст? — в его низком голосе не было и намека на сентиментальность, только привычная сталь. — Неужели ты думаешь, что я руководствуюсь слепой, эфемерной «местью»? Мои действия всегда подчинены строгой логике, порядку и выгоде.
Он слегка наклонился. Его темные глаза жадно изучали черты лица наставника, словно пытаясь прочесть и подчинить себе каждую его потаенную мысль.
— Орин — этот безумный сгусток хаоса — посмела посягнуть на НАШИ планы. Твоя мнимая гибель — лишь очередное подтверждение ее неконтролируемой, деструктивной натуры. Она представляет угрозу для ВСЕГО заговора. А я, как Избранный Бэйна, не терплю слабости и непредсказуемости в своих рядах.
Горташ резко выпрямился, вновь переводя тяжелый взор на раскинувшиеся за стеклом серые кварталы. Он сделал расчетливую паузу, давая своим словам осесть в полумраке лазарета.
— Или ты на мгновение решил, будто я заделался добрым самаритянином? — его губы скривились в циничной, хищной усмешке. — Ошибаешься, Фауст. Я совершаю лишь то, что укрепит МОЮ абсолютную власть и послужит нашему общему делу. А ты… ты ценнейший инструмент, который поможет мне вырвать эту победу. Разве я не прав?
— Может быть, Энвер. Можешь называть это как угодно, — некромант едва слышно, вкрадчиво рассмеялся, и этот звук прозвучал интимно в тишине лазарета. — Однако я ни за что не поверю, будто в твоих действиях нет ни капли личного отношения.
Магу чертовски нравилось это новое, властное и уверенное поведение своего бывшего воспитанника. Энвер больше не был тем испуганным мальчишкой, он стал истинным лордом-избранником, способным диктовать свои условия всему Побережью Мечей. И все же извечный, вредный характер Фауста просто не позволял ему покорно промолчать и сделать вид, будто у Горташа действительно нет скрытых, глубоко личных мотивов для этой войны с культом Баала.
— Но если тебе так хочется верить, что в груди эрца затаилась сентиментальность... — Горташ сделал еще один крошечный, почти неощутимый вдох, сокращая и без того призрачное расстояние между их губами. Его правая рука, все еще сжимавшая стальные щипцы, медленно опустилась на подлокотник кресла Фауста, фактически отрезая некроманту путь к отступлению. — Я позволю тебе тешиться этой иллюзией. До тех пор, пока этот «инструмент» исправно служит моим целям.
В полумраке лазарета, среди звенящей тишины и тяжелых ароматов застарелой крови и алхимических реагентов, этот жест выглядел как абсолютная, неоспоримая доминация Избранного Бэйна. Энвер не просто принимал вызов Фауста — он перехватывал инициативу, упиваясь возможностью балансировать на этой тонкой, опасной грани между политическим расчетом и болезненным, темным притяжением к своему наставнику.
Фауст вальяжно закинул ногу на ногу, ни на секунду не отводя пронзительного взора от Энвера. Их взгляды столкнулись вновь, высекая невидимые искры в полумраке лекарского кабинета. Некромант почти физически ощущал, как сильно Горташ жаждет продемонстрировать ему свою новую силу, свое безграничное влияние и то, каким грозным правителем он успел стать за годы разлуки. Это мальчишеское, но опасное желание доминировать вызывало у мага лишь тонкую, снисходительную улыбку.
— О, я вовсе не собираюсь ставить под сомнение твои методы, Энвер. Из нас двоих именно ты — прирожденный политик, — негромко произнес Фауст, и в его голосе проступили вкрадчивые бархатные нотки.
Он театрально покачал головой, оценивающе оглядывая безупречно наложенные швы на своей бледной коже. Из-за того, что Фауст владел секретом вечной юности, внешне они с Горташем казались мужчинами одного возраста. Однако если Энвер олицетворял собой бурную, амбициозную силу смертного на пике его могущества, то в глубине голубых глаз некроманта затаилась не просто холодная мудрость — там читался вековой, пугающий опыт существа, которое заигрывало со смертью слишком долго, чтобы обращать внимание на суету живых.
— Можешь вырезать культ до последнего человека и принести мне ее голову, если тебе так угодно. Мне это глубоко безразлично, — Фауст чуть подался вперед, и его интонация стала опасно вкрадчивой, интимной. — Куда больше меня сейчас интересуют совершенно другие вещи…
Он сделал многозначительную паузу, заставляя Горташа вслушиваться в стук собственного сердца, бьющегося в унисон с безумными планами, которые они только что разделили на двоих.
Горташ слегка усмехнулся, услышав вкрадчивый ответ Фауста. Он отчетливо уловил этот завуалированный вызов, это едва уловимое высокомерие в голосе наставника, который по-прежнему видел в нем лишь способного «политика», но никак не равного себе игрока. Однако Энвер не позволил уязвленной гордости взять верх. Напротив, чужой скепсис лишь сильнее подстегнул его амбиции.
— Безразлично, говоришь? — его пронзительный взор скользнул по бледному лицу мага, на мгновение задерживаясь на лазурных глазах, хранивших вековой опыт небытия. Во рту Горташа появился едва заметный, фантомный привкус металла — предвестник скорой крови и грядущего триумфа, который он так жаждал разделить с этим человеком.
— Крайне интересно. И что же тогда интересует столь искушенного мастера темных искусств в этот знаменательный для меня день? Неужели те самые старые шрамы, которые, как я погляжу, до сих пор не дают тебе покоя? — он красноречиво кивнул в сторону бледных кистей Фауста, на которых все еще багровели свежие, глубокие ссадины — немые свидетели его недавней отчаянной борьбы с крышкой гроба.
— Я искренне обожаю смотреть на плоды своих трудов, Энвер, — некромант едва слышно, вкрадчиво рассмеялся, и этот звук прозвучал интимно в тишине лазарета. — А ты, бесспорно, одно из самых великолепных моих творений. Бедный, напуганный мальчишка, который по всем законам этого жестокого мира должен был прожить убогую жизнь раба и сгинуть в безвестности. Но судьба распорядилась иначе: ты попал в руки мастера темных искусств и переписал свой рок до неузнаваемости.
Маг больше не пытался скрыть своего жгучего, собственнического интереса. Фауст действительно на протяжении многих лет с упоением наблюдал за ростом Горташа, начиная с его первых робких шагов в сторону дворцовых интриг и заканчивая грандиозными политическими победами, которые сокрушали его врагов. Для бессмертного некроманта Энвер стал величайшим шедевром — живым, мыслящим оружием, которое он лично вылепил из осколков разрушенного детства.
Некромант отчетливо зафиксировал момент, когда молодой правитель наклонился к нему почти вплотную. Расстояние между ними сократилось до критического минимума, позволяя уловить чужое дыхание. Их взгляды скрестились, словно два обнаженных клинка — пронзительная, леденящая лазурь Фауста и бездонная, поглощающая тьма Энвера.
— Мое любопытство тебя так сильно удивляет? — чуть тише, с намеком на опасную близость прошептал блондин.
Горташ ощутил, как по спине пробежал ледяной холодок, когда Фауст произнес эти слова о «великолепных творениях». Он всегда глубоко ненавидел подобный тон — эту снисходительность, это вечное напоминание о позорном прошлом, когда он был всего лишь беспомощной пешкой в чужих руках. Даже если это были руки Фауста. Тем не менее, как истинный Избранный, он сумел сохранить безупречное внешнее спокойствие.
— Мое любопытство, говоришь? — голос Горташа звучал ровно, но в нем отчетливо завибрировала стальная нотка угрозы. Он резко обернулся, и его темные глаза пронзительно впились в лазурный взор некроманта. — Нет, Фауст. Меня удивляет отнюдь не твое любопытство. Меня удивляет твоя поразительная наивность. Думать, будто я здесь — лишь покорный «плод твоих трудов», а не тот, кто сам выковал свою судьбу из железа, пороха и крови... это...
Он сделал расчетливую паузу, позволяя недосказанному слову повиснуть в пространстве лазарета, словно невидимый нетерийский клинок.
— ...оскорбительно.
Энвер отступил от дубового стола и медленно подошел к Фаусту вплотную. Его правая рука, затянутая в тяжелую металлическую рукавицу Бэйна, с глухим скрежетом сжалась в кулак. Кожаные ремни его дорогого камзола чуть натянулись и скрипнули.
— Если бы я не знал тебя так хорошо, Энвер, то подумал бы, что ты банально меня боишься, раз защищаешься в такой агрессивной манере, — Фауст приглушенно, вкрадчиво рассмеялся, а затем едва заметно покачал головой, демонстрируя абсолютное, почти издевательское хладнокровие.
Внутри некроманта разгорался неподдельный, хищный азарт. Неужели этот грозный, без пяти минут всевластный эрцгерцог так отчаянно, до дрожи в костях не хочет, чтобы Фауст пробирался глубже в его истерзанную душу и видел его настоящие слабости?
— Мой мальчик, не стоит так ощетиниваться, — тише, с мягкой укоризной добавил блондин, и его взгляд скользнул по сжатому латному кулаку Горташа. — Я был бы крайне непрактичным глупцом, если бы действительно пытался причинить тебе вред. Оборвать твою нить жизни следовало куда раньше — в те времена, когда ты был лишь слабым, беззащитным ребенком в стенах моей лаборатории, а не могущественным лидером Врат Балдура, каким ты являешься сейчас. Но у меня не возникало подобного желания тогда. Не возникает его и теперь.
Горташ ощутил острый прилив раздражения. Приглушенный смех Фауста прозвучал для него как хлесткая пощечина. Боится? Он? Это понятие было чуждо будущему эрцгерцогу так же, как и сама слабость. Энвер отступил назад, восстанавливая привычную дистанцию, но его тяжелый взор по-прежнему оставался прикован к некроманту. Сжатый кулак медленно разжался. Горташ небрежно провел пальцами по тяжелой металлической рукавице Бэйна, мысленно концентрируясь на леденящей энергии вживленного в нее Нетерийского камня.
— Боюсь? — он выплюнул это слово с предельным пренебрежением, словно оно оскорбляло сам его слух. Голос эрла стал тише, но не утратил своей стальной, монументальной твердости. — Мне неведомо это чувство, Фауст. И я не питаю наивных иллюзий относительно твоей «безвредности». Ты не тронул меня, пока я был ребенком, лишь потому, что моя смерть тогда не входила в твои долгосрочные планы. А теперь…
Горташ сделал расчетливую паузу, и его губы изогнулись в едва заметной, почти хищной улыбке торжества.
— Теперь ты попросту не способен причинить мне вред. Ты и сам это прекрасно понимаешь. И именно твоя очевидная слабость, Фауст, делает тебя по-настоящему безопасным для меня.
С этими словами он вновь приблизился к массивному дубовому столу. На этот раз Энвер демонстративно повернулся к некроманту спиной — эта поза излучала абсолютную, непоколебимую уверенность правителя, полностью контролирующего ситуацию. Его внимание переключилось на старинную пергаментную карту Врат Балдура, расстеленную перед ним. Горташ смотрел на нее так, словно уже мысленно подчинял себе каждую улочку, каждый притон Нижнего города и каждый аристократический особняк Верхнего. В лазарете повисла тяжелая, осязаемая тишина, нарушаемая лишь редким, сухим шорохом бумаги, когда ночной ветер из приоткрытого окна тревожил края карты.
— Почему ты так свято уверен, мой мальчик, будто я пытаюсь уязвить или оскорбить тебя? Ни в коем случае. Сейчас я определенно нахожусь не в том положении, чтобы разбрасываться подобными вызовами, — Фауст снова тихо, вкрадчиво рассмеялся, и этот мягкий звук скользнул по наэлектризованному воздуху лазарета.
Некромант ловил каждое слово, внимательно вслушиваясь во всю эту напускную, суровую браваду Энвера, подмечая тончайшие перемены в его голосе до мельчайшей детали. За маской надменного Избранного Бэйна, за скрипом дорогой кожи камзола и леденящей аурой Нетерийского камня Фауст отчаянно пытался разглядеть истину. Ему жизненно важно было понять: действительно ли этот молодой правитель выстроил между ними глухую, монолитную стену из прагматизма и контроля, или же глубоко внутри него все еще жил тот ранимый, упрямый юноша, который когда-то так отчаянно нуждался в признании и защите своего наставника?
Горташ, застыв у края стола подле окна, не обернулся сразу. Слова Фауста и его вкрадчивый смешок лишь подтверждали правоту эрла — некромант отчаянно пытался нащупать брешь в его броне. Это раздражало, но одновременно и забавляло. Слишком предсказуемо, слишком старо. Воздух в комнате стал почти осязаемо давящим, когда Фауст произнес свои последние слова, стремясь проникнуть под кожу и вызвать бурную реакцию. Но Горташ был закален сталью и порохом. Он уже давно перестал быть тем уязвимым юношей.
— Потому что это твоя извечная привычка, Фауст, — его голос прозвучал спокойно, почти безразлично, когда он наконец медленно повернулся. Его тяжелый взор скользнул по фигуре мага и задержался на бледном лице, пытаясь прочесть его, как открытую книгу. Но Энвер слишком хорошо знал, что эта рукопись, как и всегда, полна обманчивых иллюстраций и ложных страниц. — Играть в кукловода, выискивать скрытые мотивы, ломать чужую волю. Ты не изменился ни на йоту. А моя мнимая «нужда» в тебе, — он сделал короткий жест, очертив кавычки в воздухе, словно само это понятие было для него чем-то эфемерным, — всегда существовала лишь в твоем собственном скудном воображении.
В его глазах читалась не просто уверенность, а глубокое, непоколебимое знание своей силы и своего пути к престолу. В воздухе вновь обострился шлейф дорогой кожи, смешанный с острым, металлическим запахом озона, исходящим от его заряженной Нетерийским камнем перчатки.
— Ты явился сюда не для того, чтобы отпускать колкости, Фауст, — Горташ остановился в паре шагов от некроманта, и его правая ладонь в тяжелой рукавице Бэйна властно опустилась на рукоять скрытого оружия. — Я знаю, что тебе нужно убежище. И знаю, что взамен ты предложишь мне ценные сведения. Мы оба понимаем, что это не пустая светская беседа. Так что прекрати эти детские игры и перейди к делу. Иначе я сам перейду к действиям, но тогда у тебя не останется ни единого шанса на оправдание.
Его тон не повысился, но в нем прозвучала такая отчетливая, монументальная угроза, что напряжение в лазарете возросло до предела, став почти физически ощутимым, словно натянутая струна доппельгангера. Горташ медленно наклонил голову, гипнотизируя Фауста своим темным, всепоглощающим взглядом Избранного и ожидая, какой ход некромант сделает теперь. Он был готов к любому ответу. Всегда готов.
Горташ стал очень настороженным, совсем не таким, каким был раньше. Однако, несмотря на стену Энвер все равно его не прогонял, выходит, что все равно чего-то ждал, чего-то хотел услышать* - Пока что я получил от тебя ту помощь, которую действительно хотел. Раны не давали моей магии полностью излечить тело. *Фауст протянул руку и ухмыльнулся. Его небольшие царапины и синяки затягивались прямо на глазах, словно магия расползалась по телу как живое существо*
Некромант устало, едва заметно вздохнул. Он почти физически ощущал, как утомительно раз за разом убеждать Горташа в правдивости своих слов. За пять лет Энвер превратился в запредельно подозрительного, закрытого человека, растеряв последние остатки прежней юношеской открытости. И все же, вопреки выстроенной ледяной стене, будущий эрцгерцог упрямо не прогонял его из лазарета. Значит — подсознательно чего-то ждал. Чего-то очень хотел услышать от своего ожившего наставника.
— Пока что я действительно получил от тебя ту помощь, ради которой явился, — Фауст мягко переменил тон, уводя разговор от бессмысленного спора. — Моя магия неспособна была полноценно заживить плоть, пока в глубоких ранах оставалась могильная грязь и остатки запекшейся крови. Ты очистил их.
Некромант медленно протянул вперед изящную бледную руку и многозначительно ухмыльнулся, не сводя глаз с лица Энвера. Прямо на глазах изумленного Горташа мелкие царапины, багровые ссадины и гематомы на его кистях принялись стремительно бледнеть и затягиваться. Заклинания школы некромантии, подпитанные Плетением, наконец-то беспрепятственно расползались под молодой кожей Фауста, заставляя ее регенерировать. Темная энергия пульсировала под фарфоровой плотью, словно самостоятельное, хищное живое существо, возвращая магу его безупречный, вечно юный облик.
Горташ пристально следил за ладонью Фауста — за тем, как изуродованная кожа вновь становилась гладкой и чистой. Он наблюдал за таинственным зеленоватым свечением некромантии школы некромантии, сочащимся из закрывающихся порезов, и за тем, как маг удовлетворенно ухмыльнулся, словно дешевый фокусник в таверне. Взгляд Энвера оставался расчетливым, без тени удивления или восхищения. Он созерцал это и раньше: видел, как Фауст восстанавливал плоть, как его чары творили свое темное, противоестественное дело. Для Горташа это послужило лишь очередным подтверждением того, что наставник, вопреки всей своей браваде, явился к нему из крайней нужды.
— Помощь? — он изогнул бровь, и в его низком голосе проскользнула едва заметная насмешка. — Ты называешь «помощью» то, что я позволил тебе остаться в моих покоях и лично занялся твоими ранами? Фауст, не путай прагматичное милосердие с героическим актом. Это лишь показатель того, что я не варвар, в отличие от тех потрошителей Баала, с которыми ты привык иметь дело.
Его взор оставался прикованным к Фаусту, препарируя его, словно сложный, зашифрованный ребус. Он прекрасно видел, что некромант насторожился. Это к лучшему. Настороженность — признак если не выдающегося ума, то хотя бы инстинкта самосохранения. А вот показная усталость мага его не обманывала: она была верным предвестником скрытого умысла. Энвер мысленно усмехнулся. Маски Фауста сделались слишком тонкими, почти прозрачными для того, кто когда-то учился их распознавать.
— Ты прекрасно знаешь, что я не вышвырну тебя, пока ты не выполнишь свою часть нашего уговора.
Горташ сделал еще один шаг вперед, окончательно уничтожая дистанцию. Теперь они стояли так близко, что Энвер физически ощутил тяжелый шлейф, исходящий от некроманта: едкий, металлический аромат магии смерти переплетался со стойким запахом сырой могильной земли. Неприятно, но до боли знакомо. Будущий эрцгерцог посмотрел прямо в лазурные глаза Фауста — его собственный взгляд был прямым, тяжелым и пронзительным.
— И ты пришел сюда, потому что тебе что-то нужно от меня. Не отрицай очевидного, я кожей чувствую твой интерес. Ты не стал бы тратить драгоценные минуты на пустую болтовню, не будь в этом визите глубокого, личного смысла. Так что прекрати эти дешевые театральные представления и скажи, зачем ты здесь на самом деле. Что именно привело тебя на порог моей крепости?
Фауст отчетливо почувствовал, что Энвер подошел подозрительно близко — слишком близко для человека, который пытается хладнокровно выбить из него информацию. В этом сокращении дистанции сквозило то самое личное отношение, которое будущий эрцгерцог так яростно отрицал.
С легким, дразнящим любопытством некромант вновь протянул руку и коснулся его лица. Двумя пальцами он мягко, но властно перехватил и слегка сжал подбородок Горташа, заставляя того замереть. Кожа Фауста была пугающе холодной, словно у покойника, но при этом гладкой и нежной, как у юноши в расцвете сил. Глядя на эту безупречную плоть, невозможно было поверить, что за плечами мага скрывались столетия запретных ритуалов и вековой опыт общения с иными планами бытия.
— Легкая нужда в твоих ресурсах и искреннее желание воочию увидеть, как сильно ты вырос, Энвер. Пока что это всё, — кратко, почти интимным шепотом ответил некромант.
Он слегка наклонил голову, глядя на Горташа снизу вверх из своего кресла. Его лазурный взгляд транслировал обманчивое миролюбие — Фауст искренне надеялся, что этот мимолетный физический контакт остудит бэйнистский пыл его бывшего воспитанника и заставит его наконец ослабить свой агрессивный напор.
— Ты ведь и сам не веришь в это, Фауст. Неужели ты думаешь, что я, — Горташ медленно, с легкой долей высокомерия усмехнулся, — будущий эрцгерцог Врат Балдура, вот так, по щелчку твоих ледяных пальцев поверю в эту наивную сказку? Когда у меня возникает «легкая нужда», я просто устраняю помеху. Твоя же нужда, я уверен, требует куда больших усилий, чем демонстрация заживающих некромантских шрамов.
Энвер сознательно не стал убирать руку Фауста, позволяя холоду чужой кожи касаться своего лица. Это была тонкая, порочная игра в доминирование, где Горташ наотрез отказывался быть ведомым. Его челюсть едва заметно напряглась под пальцами наставника, но он не вздрогнул. Избранный Бэйна демонстрировал абсолютную выдержку, проходя эту проверку с ледяным спокойствием прирожденного диктатора.
— Мой триумф, как ты видишь, не нуждается в твоих оценках, — он медленно, подчеркнуто властно поднял правую руку. Тяжелая рукавица Бэйна опустилась на бледное запястье Фауста, накрывая его тонкие пальцы. Его хватка не была грубой, но она была неоспоримой, транслирующей абсолютную власть. Он не отталкивал мага, но жестко очерчивал границу, которую Фауст не имел права пересекать. Теплая кожа Горташа резко контрастировала с ледяным прикосновением некроманта, создавая между ними странное, почти электрическое напряжение Плетения.
Пальцы Фауста по-прежнему покоились на подбородке Энвера, бережно и одновременно непреклонно фиксируя его лицо. Некромант взял расчетливую паузу, раздумывая над своим следующим ходом. Поведение Горташа было соткано из глубоких противоречий: он притягивал к себе и тут же яростно отталкивал, заставляя балансировать на опасных эмоциональных качелях. Эта порочная ментальная дуэль будоражила кровь, и Фауст решил продлить игру. Маг слишком хорошо помнил прошлое — помнил сотни мгновений, когда Горташ, будучи ранимым подростком, а затем и пылким юношей, неотступно искал его внимания. Энвер отчаянно цеплялся за любой, даже самый ничтожный повод оказаться рядом с наставником. И Фауст знал: укоренившуюся в самом сердце привязанность невозможно выжечь из себя до конца. Даже догмами Черной Руки.
— Или же… отчаянно нуждается? — едва слышным, вкрадчивым шепотом переспросил Фауст.
Блондин лукаво изогнул брови, а его голубые глаза вспыхнули потусторонним, пронзительным светом, отражая саму суть его темного бессмертия. Он проигнорировал тяжесть латной рукавицы на своем запястье, намеренно бросая Избранному Бэйна самый дерзкий и интимный вызов за всю эту ночь.
Фауст придвинулся еще ближе, так что его холодное дыхание коснулось губ Энвера. Его пронзительный взгляд опустился к пульсирующей жилке на шее Горташа.
— Ты так много говоришь, Энвер, но при этом я отчетливо вижу твое бешеное сердцебиение под бледной кожей. И вижу, как чутко твое тело реагирует на каждое мое слово, — почти беззвучно выдохнул некромант.
За столетие, посвященное хирургической анатомии и некромантии, Фауст научился читать живую плоть как открытую книгу. Для него не составляло труда уловить малейшие изменения в чужом языке тела: едва заметное расширение зрачков, мимолетную дрожь, затаенное дыхание. Горташ мог сколько угодно прикрываться догмами Бэйна, но его физиология выдавала его с головой.
— Тебе ведь все еще нравится моя внешность, верно? Эта безупречная оболочка, которая ни на йоту не изменилась с самого твоего детства, — с тихой, торжествующей ухмылкой спросил блондин, бросая на алтарь их противостояния последнюю, самую опасную карту.
Горташ кожей ощутил, как Фауст придвинулся почти вплотную. Его вкрадчивый голос превратился в едва слышный, интимный шепот. Он видел потусторонний блеск в лазурных глазах некроманта, ловил на себе его пристальный, препарирующий взгляд. Энвер лишь мысленно усмехнулся. Разумеется, Фауст видит. Он всегда видел слишком много, всегда лез под кожу в отчаянной попытке раскусить чужую натуру и нащупать уязвимость. В этом заключалось его проклятие и, бесспорно, его главная сила.
— Мое сердцебиение? — Горташ едва заметно наклонил голову, и его темный взор стал еще более пронзительным, словно он пытался заглянуть в самую бездну души наставника. Мышцы на его челюсти упрямо напряглись. Но это было не следствием волнения или страха — это было острое, вибрирующее предвкушение. — Это не страх, Фауст. Это азарт. И, поверь, мое тело реагирует на куда более значимые и осязаемые вещи, чем твои пустые речи. Мой разум, знаешь ли, никогда не дремлет.
Его пальцы на запястье мага слегка сжались — не до боли, но с неоспоримым давлением контроля. Он по-прежнему не убирал холодную ладонь Фауста от своего подбородка, позволяя этой порочной близости продолжаться. Шлейф озона и каленого железа вокруг них стал плотнее, а Нетерийский камень на рукавице Бэйна тускло запульсировал в такт его словам. В следующее мгновение Энвер резко разжал хватку на запястье некроманта, но лишь для того, чтобы жестко перехватить пальцами ворот его плотного плаща. Он рванул Фауста на себя, увлекая еще ближе к своему лицу, так что между их губами не осталось и дюйма пространства.
Горташ хищно прищурился. Его взор скользил по идеальному, фарфоровому лицу мага — по этим знакомым с самого детства, пугающе неизменным чертам. Он физически ощущал чужое ледяное дыхание на своей коже.
— Твоя хваленая вечная молодость, некромант, это всего лишь статичная, безжизненная обложка. Возможно, она красива, но смертельно скучна. Меня никогда не привлекали мертвые, застывшие вещи, Фауст. Моей страстью всегда были абсолютная власть, движение и тектонические изменения. То, что дышит, живет и подчиняет себе мир.
Его слова прозвучали как открытый, яростный вызов. Он словно подталкивал Фауста перешагнуть через пустые разговоры и показать наконец свою истинную сущность. В его тоне не осталось и следа от былой уязвимости — только чистое, неразбавленное высокомерие лорда-избранника.
— Ты всегда был одержим исключительно собой и сохранностью собственной безупречной плоти. В то время как я был занят созданием нового будущего для этого города, — пальцы Горташа, намертво сжимавшие ткань чужого ворота, побелели от колоссального напряжения. Он жаждал ответной реакции — не новой язвительной колкости, а чего-то гораздо большего, способного сорвать с них обоих последние маски. — Какое из этих занятий, по-твоему, выглядит более увлекательным?
— Оба занятия. Когда они соединяются воедино, — вкрадчиво прошептал некромант, и его губы изогнулись в опасной, завлекающей ухмылке.
Фауст отчетливо понимал, что заигрался — перешагнул ту невидимую черту, которую в прошлые годы никогда не осмеливался пересекать. В былые времена, когда Энвер был подростком, маг в самый интимный момент всегда хладнокровно отстранялся. Он никогда не давал Горташу ложной надежды и жестко пресекал любые попытки прикоснуться к своей безупречной, ледяной плоти. Но сегодня всё изменилось. Прошлое рухнуло, будущее Врат Балдура ковалось прямо сейчас, и их противостояние зависло на самом краю обрыва, где один неверный шаг мог обернуться катастрофой или абсолютным триумфом.
Некромант едва заметно разжал свои побледневшие, с легким синеватым отливом губы. Он перестал защищаться и замер в руках Избранного Бэйна, пристально наблюдая, как его бывший воспитанник отреагирует на эту внезапную, пугающую капитуляцию. Ему хотелось увидеть истинное лицо Энвера в тот краткий миг, когда тот наконец сбросит маску жестокого, циничного правителя Побережья Мечей и останется наедине со своей застарелой, темной страстью.
Горташ ощутил ухмылку Фауста — этот тонкий, едва заметный изгиб побледневших губ, который он помнил с самого детства. В былые времена некромант неизменно отстранялся, возводя между ними стену недосягаемости, но теперь Энвер чувствовал, что натянутая струна готова лопнуть. Они балансировали на самом краю обрыва, и Избранный Бэйна был полностью готов толкнуть их обоих в эту бездну.
— Соединяются? — это слово повисло в пространстве лазарета, насыщенное электричеством Нетерийского камня и странным, порочным ожиданием.
Горташ подался вперед, и его горячее дыхание опалило фарфоровое лицо Фауста. Зрачки Энвера сузились до предела, фиксируя малейшее движение мага.
— Значит, ты наконец готов принять реальность? Готов признать, что истинная власть заключается не в замороженном времени, а в его покорении? В сокрушительном движении вперед.
Он полностью проигнорировал прошлые правила их ледяной игры. Ему было плевать на роли теперь, когда пришло время действовать. Горташ намертво сжимал воротник плаща, заставляя Фауста физически ощущать всю тяжесть его взгляда и давящее присутствие Избранного Черного Пальца. Впервые за долгие годы он видел, что некромант не просто издевается над ним — он действительно уязвим. Он реагирует.
— Тебе всегда нравилось оставаться праздным наблюдателем, верно? Смотреть, как я выгрызаю право на жизнь, как строю свою империю, пока ты забавлялся с мертвецами в тишине склепов. Но теперь правила меняются, Фауст, — Горташ резко дернул ткань ворота, притягивая мага так близко, что их губы разделяли считанные миллиметры. Его голос опустился до хриплого, вибрирующего шепота, который почти растворялся в тяжелом шлейфе озона и ладана. — Теперь ты в игре. Вместе со мной.
Его взор опустился на побледневшие, приоткрытые губы Фауста — этот безмолвный жест выглядел одновременно как долгожданное приглашение и как последний вызов. Внутри Горташа вскипело что-то дикое, безумное, подпитанное темной волей его божественного покровителя. Он всю жизнь отчаянно жаждал доказать некроманту свою силу, доказать триумф живой, яростной амбиции вопреки его статичному бессмертию. И этот момент наконец настал.
— Так что, некромант… — темные глаза Энвера зловеще сверкнули, отразив искорки нетерпения и злой, торжествующей радости. — Покажешь мне, как именно твоя суровая наука соединяется с моей железной волей?
Фауст даже не попытался отстраниться или разорвать этот безумный, обжигающий контакт. Напротив, когда Горташ на мгновение ослабил хватку, чтобы перевести дыхание, некромант лишь упивался этой вспышкой дикой, бэйнистской страсти своего воспитанника. На его бледных губах, все еще хранивших тепло чужого поцелуя, заиграла прежняя, невыносимо хитрая ухмылка. Он прекрасно понимал, что ходит по самому краю лезвия, но его извечный характер требовал подлить масла в этот и без того бушующий огонь.
— Тогда будь честен с самим собой и скажи мне это напрямую, Энвер, — почти невесомо, прямо в губы будущего эрцгерцога прошептал блондин, и его лазурные глаза зловеще и притягательно блеснули. — Скажи, например: «Отец, поцелуй меня».
Это запретное, глубоко личное слово сорвалось с его губ, словно изощренное проклятие школы некромантии. Они оба прекрасно осознавали, что переходить эту грань — чистое, непростительное безумие, способное разрушить весь их заговор против Орин и Абсолют. Но именно эта порочность делала происходящее между ними слишком привлекательным, слишком желанным.
В те далекие годы, когда Горташ был лишь угловатым подростком в его лаборатории, он упрямо звал Фауста отцом, находя в этом слове спасительную гавань от кошмаров своего прошлого. Поначалу некроманта это откровенно раздражало, но со временем он слишком сильно, почти болезненно привык к этому обращению. В холодном мире темных искусств от этого простого слова веяло редким, почти осязаемым человеческим теплом. Словно через него Энвер — этот проданный собственными родителями мальчишка — действительно мог стать для него кем-то родным. И сейчас Фауст сознательно использовал это воспоминание как оружие, уничтожая остатки ментальной брони Горташа.
Он не выплюнул в ответ новую угрозу. Медленно, словно преодолевая сопротивление собственной гордыни, Горташ разжал пальцы, судорожно сжимавшие воротник плаща Фауста. Его тяжелая рука в металлической рукавице Бэйна скользнула ниже, обхватывая некроманта за талию, а левая ладонь властно прижала мага к широкой груди эрла.
— Отец... обними меня, — хрипло, едва слышно повторил Горташ, сдаваясь перед этим порочным искушением.
Некромант был удивлен, но совсем немного. На мгновение он даже ощутил странный, почти забытый жар в собственной груди от такой внезапной и искренней реакции Энвера. Фауст медленно отпустил подбородок Горташа, позволяя ладони соскользнуть ниже. Затем обе его руки — тонкие, бледные, но хранящие в себе скрытую силу темного мага — уверенно легли на талию мужчины.
Одним плавным, тягучим движением Фауст увлек будущего эрцгерцога на себя, притягивая его ближе, чтобы усадить к себе на колени в этом массивном лекарском кресле. Тяжелое дубовое сиденье тут же жалобно и громко скрипнуло, с трудом удерживая на себе вес двух взрослых мужчин, но ни один из них не обратил на этот звук ни малейшего внимания.
Горташ оказался на его коленях. Их тела прижались друг к другу так близко, что Энвер отчетливо ощущал ровный, пугающе спокойный стук сердца некроманта сквозь плотную ткань своего роскошного эрлского наряда. Он чувствовал твердые бедра мага под собой и сильное, почти лихорадочное тепло, внезапно исходившее от его вечно бледного тела. Руки будущего эрцгерцога машинально легли на плечи Фауста. Пальцы в тяжелой рукавице Бэйна судорожно сжали дорогую ткань дорожного плаща, сминая ее и ощущая крепкие, тренированные мышцы под ней. Воздух вокруг них словно окончательно сгустился, превращаясь в тяжелую, наэлектризованную Плетением осязаемую массу. Внутри Энвера все кипело, как расплавленный нетерийский металл в кузнях Гондиев.
Взгляд Горташа медленно скользнул по лицу наставника, жадно изучая каждую фарфоровую черту, а затем опустился на побледневшие губы Фауста.
— Что ж... — его голос прозвучал хрипло, почти шепотом, но в нем по-прежнему вибрировала стальная, непоколебимая уверенность Избранного. — Теперь ты решил, что вправе диктовать мне свои правила, да, Фауст? Думаешь, я так легко поддамся на твою... очевидную провокацию?
Энвер подался вперед, окончательно уничтожая и без того крошечное, призрачное расстояние между их лицами. Ледяное дыхание некроманта опалило его кожу. Горташ жадно вдохнул этот ни на что не похожий шлейф: аромат сырой могильной земли, старого библиотечного пергамента и чего-то едкого, острого — запах самой магии Смерти, которая всегда незримым облаком витала вокруг Фауста. Это был чистый, концентрированный запах опасности, но сейчас он обладал для тирана невероятной, непреодолимой притягательностью.
— Ты сделал свой ход, — произнес Горташ, почти касаясь своими губами губ некроманта. — Теперь моя очередь. И ты горько пожалеешь, если вздумаешь недооценить меня.
— Не так сын должен разговаривать со своим отцом, не так ли? Возбуждающее зрелище, — игриво подразнил некромант, чувствуя, как черноволосый молодой правитель окончательно и удобно устроился на его коленях.
Фауст тут же уловил тонкий, изысканный шлейф дорогого одеколона Энвера, смешанный с ароматом благородной ткани его парадного камзола. Это было настолько приятно, что блондин даже на миг прикрыл глаза, с упоением вдыхая этот божественный аромат живого, пышущего амбициями человека. Некромант крепче обнял Горташа обеими руками за талию, увлекая его вперед, чтобы их грудные клетки сквозь слои одежды соприкоснулись в едином, рваном ритме дыхания.
— Настоящий отец не тот, кто породил на свет, а тот, кто воспитал и дал силу... не так ли? — сладко прошептал некромант, и его тонкая, бледная ладонь начала медленно, убаюкивающе гладить молодого правителя по спине.
Леденящий холод его пальцев ощущался отчетливо и остро, без труда пробиваясь даже сквозь плотное сукно дорогого костюма Горташа.
— Я пытался растить тебя так, чтобы все эти ничтожества, включая твоих кровных родителей, больше никогда не были тебе нужны. Я растил тебя не рабом, а будущим владыкой, Энвер…
В словах Фауста не было ни единой капли фальши — его голос звучал медленно, вдумчиво, обнажая самую сокровенную истину их общего прошлого. С этими словами губы мужчины невероятно мягко, невесомо прикоснулись к уязвимой ложбинке между ухом и шеей Горташа, прямо под самой мочкой, заставляя Избранного Бэйна содрогнуться от этого обжигающего холодом поцелуя.
— Растить... — голос Горташа сорвался на хриплый, прерывистый шепот, в котором железная воля Избранного Бэйна на мгновение уступила место застарелой, болезненной уязвимости.
Он почувствовал, как его сердце сделало тяжелый, частый толчок, преданно отзываясь на леденящее прикосновение тонких пальцев Фауста к своей спине и шее. В этой интимной близости, на коленях у своего создателя, Энвер медленно прикрыл глаза, позволяя себе на краткий миг просто раствориться в моменте, о котором он тайно грезил долгие пять лет разлуки. Его мысли хаотично метались, сбиваясь с привычных безупречных логических цепочек, но одна фундаментальная догма оставалась монолитной и неизменной: абсолютная власть. И Фауст, с его темными знаниями и вековым опытом, был ключевой фигурой на пути к ней.
— Ты говоришь о власти, Фауст, — выдохнул Горташ, и в его шепоте проступила пугающая, темная страсть. — О той самой безграничной власти над Побережьем Мечей, которую ты когда-то обещал мне в своей лаборатории.
Он сильнее прижался к груди некроманта, неосознанно ища у него защиты от грядущей бури и одновременно безмолвно требуя подтверждения того, что их старый, рожденный в крови и интригах союз до сих пор в силе.
Еще совсем немного, и вековая черта будет полностью стерта. Наставник и названый сын, перешагнувшие через табу... В холодном мире Торила это звучало как абсолютное, непростительное безумие.
Когда Фауст снова приблизился, сердце Горташа застучало с неистовой силой. Гремучая смесь застарелого страха и непреодолимого желания буквально взорвала его внутренний мир. Все инстинкты Избранного Бэйна кричали о необходимости принять этот запретный момент полностью, без остатка. Руки Горташа крепко обвили тонкую талию мага, сжимая ее и притягивая некроманта к своей широкой груди без тени сомнений или колебаний.
Поцелуй оказался глубоким, тягучим и ошеломляюще насыщенным: могильный холодок некромантской силы переплетался с лихорадочным, обжигающим жаром живой крови Энвера. Это была точка невозврата — момент полного растворения старых ролей. Поцелуй становился медленнее, но удушающее напряжение не спадало. Горташ ловил каждое мимолетное касание чужих губ, каждый прерывистый вздох, чувствуя, как они оба стремительно погружаются в бездну взаимного понимания, страсти и жажды власти. Ледяная ладонь Фауста на его спине ощущалась как осязаемая тень самой Смерти, в то время как собственная рука Горташа в металлической перчатке горела от яростного желания контролировать и подчинять этот момент.
Внутри будущего эрцгерцога разгоралась монументальная решимость: он был полностью готов стать тем великим правителем, которого Фауст так упрямо пытался вырастить из сломленного ребенка — властным, жестоким и бескомпромиссным. Присутствие некроманта служило для него одновременно и надежным якорем, и искрой, разжигающей его внутренний бэйнистский пыл.
— Ты говорил о воспитании... — слова Горташа прозвучали твердо, с оттенком властного вызова, когда он неохотно разорвал поцелуй. — Теперь пришло время показать Вратам Балдура истинную, сокрушительную силу Горташа. И ты… ты ведь будешь рядом со мной на этом троне?
Энвер требовательно взглянул Фаусту прямо в глаза, полные древней мудрости и опасных, тайных замыслов, в ожидании окончательного ответа.
— Если ты этого искренне желаешь, мой мальчик… — почти беззвучным шепотом отозвался некромант.
Он так и не открыл глаз, словно пытался полностью осмыслить и зафиксировать в памяти все то безумие, что происходило между ними в полумраке лекарского кабинета. Все это было неестественно, пугающе и странно. Фаусту было больше сотни лет, и его безупречная, вечно молодая внешность, дарованная запретной магией, не могла служить оправданием для этой порочной связи. Но где-то в глубине его мертвого сердца рождался новый, пугающий голод. Ему хотелось еще. Хотелось до беспамятства упиваться этими жадными, горячими поцелуями от Энвера, заставляя весь остальной мир и заговор Абсолют подождать.
— Ты знаешь… — голос Горташа дрогнул от с трудом сдерживаемого нетерпения, обнажая перед наставником ту бурю, что бушевала под дорогим сукном его парадного камзола, — …это только самое начало.
Каждая клетка тела Избранного горела неистовым, яростным желанием быть рядом, обладать и подчинять. Пальцы Энвера еще крепче, до хруста суставов, сжали плотную ткань плаща на спине Фауста, а его дыхание сделалось тяжелым, рваным, наполненным опасной смесью божественной бэйнистской страсти и железной решимости диктатора. Он медленно отстранился всего на несколько сантиметров, чтобы заглянуть в пронзительные лазурные глаза некроманта — темные, пугающие глубины тех веков таили в себе обещания неизведанных, запретных сил Плетения.
— Ты даже не представляешь, как мучительно долго я ждал этого момента, — прошептал Энвер с едва заметной, хищной улыбкой.
Его низкий голос вибрировал и слегка дрожал от колоссального внутреннего напряжения и триумфального предвкушения. В воздухе лазарета зависла осязаемая электрическая искра озона; само время вокруг них словно растянулось до бесконечности, стирая грядущий день, Абсолют и Орин.
Энвер наклонился снова, и его горячие губы невероятно нежно коснулись бледной, прохладной шеи Фауста. Это прикосновение было одновременно ласковым и пугающе властным — так заявляют права на самую ценную добычу. При движении его руки по коже мага металлическая рукавица Бэйна тихо, зловеще звякнула, напомнив о нерушимых догмах Черной Руки.
— Мы полностью возьмем этот порочный город под свой контроль. Вместе, — твердо, не терпящим возражений тоном произнес Горташ сквозь рваное дыхание, запечатлевая свою клятву новым обжигающим поцелуем на фарфоровой коже мага.
Фауст медленно, согласно кивнул, а затем слегка приоткрыл глаза, неотрывно всматриваясь в лицо своего бывшего воспитанника. Изначально этот визит казался ему лишь ловкой, прагматичной игрой ради выживания, но теперь, после нескольких обжигающих поцелуев, весь его внутренний мир перевернулся до неузнаваемости. Некромант с удивлением обнаружил, что искренне, глубоко вдохновлен всем, что происходило между ними в полумраке лазарета. Его будоражила зрелая, хищная внешность Горташа, его властное умение держаться и та леденящая сталь, что звенела в каждом слове Избранного Бэйна. Словно в этом суровом мужчине наконец-то безупречно воплотилось всё то, что Фауст так отчаянно хотел видеть в нем с самого детства.
— Ты стал таким невероятно красивым и взрослым, Энвер… — почти беззвучным шепотом сорвалось с губ некроманта.
Обе его ладони — прохладные, скользящие с вкрадчивой грацией хищника — медленно поползли по бокам Горташа, сминая дорогую ткань камзола и спускаясь прямо к его крепким, напряженным бедрам. Фауст окончательно отбросил роль отстраненного наставника, полностью растворяясь в этой порочной близости и признавая, что его собственное мертвое сердце теперь бьется в унисон с безумным ритмом грядущего триумфа его воспитанника.
Прохладные ладони Фауста уверенно и нежно сжали крепкие бедра Горташа, обтянутые дорогими черными штанами из тончайшего парадного сукна. Под тонкими пальцами некроманта отчетливо ощущался мягкий, податливый бархат, контрастирующий с жесткими мышцами Избранного Бэйна. От этой внезапной тактильной близости у вечно невозмутимого мага впервые за ночь по-настоящему сбилось дыхание.
Он хитро, едва заметно ухмыльнулся, окончательно осознавая, что его хваленое вековое спокойствие и ледяной контроль стремительно капитулируют перед этой порочной страстью. Сладкое, тягучее возбуждение ощутимо концентрировалось ниже живота, выжигая остатки рассудка и заставляя Фауста полностью отдаться во власть того дикого, первобытного пламени, которое его бывший воспитанник так искусно разжег в его мертвом сердце.
Энвер кожей почувствовал, как пальцы Фауста требовательно сжали его бедра, и это мистическое леденящее прикосновение отозвалось в его теле новой волной обжигающего тепла. Дорогой бархат парадного сукна под ладонями некроманта казался мягким, манящим и податливым — истинным символом той абсолютной роскоши и безграничной власти, к которой Избранный Бэйна уже практически прикоснулся.
Взгляд Энвера потемнел еще сильнее, а в глубине зрачков зловеще заблестело предкушение грядущих тектонических сдвигов во Вратах Балдура. Он чуть подался вперед, позволяя своим губам едва касаться прохладной кожи на шее Фауста в медленном, порочном танце обоюдного желания и тотального контроля.
— Неужели ты теряешь свое хваленое спокойствие, Фауст? — его низкий голос сорвался на хрипловатый, вибрирующий шепот. — Что ж... Значит, я все делаю правильно.
Фауст тихо, прерывисто выдохнул, чувствуя, как прохладный воздух лазарета мгновенно оседает на его влажных губах. Массивное дубовое кресло становилось всё более неудобным и тесным местом для того, чтобы продолжать сидеть в столь непозволительной, сокрушительной близости. Но некромант упрямо помалкивал. Он напрочь отказался от каких-либо колкостей, полностью сосредоточившись на тактильных ощущениях и продолжая медленно, собственнически ласкать крепкое тело молодого правителя своими бледными руками.
Даже сквозь плотные слои дорого парадного костюма Фауст отчетливо осязал, что плоть Горташа буквально горит первобытным, лихорадочным огнем. И это живое, пульсирующее тепло было чертовски приятным чувством. Запретным, порочным, но по-настоящему великолепным в своей абсолютной искренности.
Энвер сжал зубы до скрежета, отчетливо ощущая, как удушающее напряжение в теле растет с каждой секундой. Его тяжелый взор неотрывно скользил по бледному лицу Фауста — прерывистое, тихое дыхание мага, вкрадчивые движения его холодных рук... Все это, словно алхимический порох, лишь сильнее разжигало первобытный огонь внутри Избранного Бэйна.
Больше не в силах оставаться в этом тесном, неудобном положении, Горташ медленно поднялся с колен некроманта. Его ноги уверенно ощутили твердую, надежную поверхность каменного пола под собой. Отрезая морок лекарского кабинета, он увлек Фауста за собой обратно в полумрак главного кабинета. Прислонившись спиной к массивному деревянному столу, эрл чуть наклонился вперед, по-прежнему гипнотизируя наставника своим темным, всепоглощающим взглядом Избранного.
— Запретное всегда вкуснее… — хрипло, почти беззвучно прошептал он, и в этом признании полыхала вся суровая, узурпаторская натура Черной Руки. — И я намерен без остатка насладиться этим моментом. До самого конца.
— Куда же ты, мой мальчик? — вкрадчиво уточнил некромант, плавно поднимаясь вслед за ним со стула, а затем следуя за ним в кабинет.
Фауст бесшумно сделал один широкий, хищный шаг вперед, полностью уничтожая едва наметившуюся дистанцию. Он прижался к Энверу вплотную, не оставляя между его телом и краем дубового стола ни единого дюйма свободного пространства.
Ещё мгновение — и будущий эрцгерцог, не ожидавший столь стремительного напора, оказался поваленным навзничь на полированную деревянную поверхность под обманчиво легким, но непреклонным давлением бледной ладони Фауста.
Некромант властно навис над ним, полностью блокируя любые пути к отступлению. В полумраке этого огромного, холодного и совершенно не приспособленного для столь порочной близости кабинета между ними мгновенно вспыхнула осязаемая, невероятная энергия. Живой, лихорадочный жар Избранного Бэйна столкнулся с леденящим дыханием мастера темных искусств, превращая их безмолвный поединок воли в чистый, концентрированный триумф запретной страсти.
Энвер не отводил пронзительного взгляда, когда Фауст приблизился вплотную. Всё его тело натянулось, как струна, под обманчиво легким, но непреклонным давлением ладони некроманта. Оказавшись на лопатках на прохладной поверхности стола, Горташ кожей ощутил, как металл его собственной рукавицы Бэйна звякнул о полированное дерево, а чужое леденящее дыхание опалило лицо.
Он позволил себе уступить этому напору лишь на краткое мгновение. Осознавая свое положение, будущий эрцгерцог медленно раздвинул ноги, прочно упираясь сапогами в каменный пол по обе стороны массивных резных ножек стола. В его позе, несмотря на уязвимость, не было покорности раба — в ней читалось хищное, собственническое приглашение. Его низкий голос прозвучал тихо, но с абсолютной, звенящей уверенностью Избранного Бэйна:
— Здесь… именно здесь я хочу быть, Фауст.
Пальцы Энвера в тяжелой перчатке мертвой хваткой обвились вокруг бледного запястья некроманта. С силой потянув мага на себя, Горташ окончательно стер оставшееся между ними пространство. Он жаждал без остатка подчинить себе эту ночь, заставляя их заговор, амбиции Черной Руки и древнюю некромантскую магию слиться в один сокрушительный триумф запретной страсти прямо на чертежах грядущей империи.
Фауст завис на короткое мгновение, словно взвешивая остатки своего хваленого векового благоразумия, а затем снова властно прильнул к губам Энвера. Некромант крайне редко позволял себе подобную слабость — его холодное мастерство всегда требовало абсолютного, бесстрастного контроля над разумом и телом. Но сейчас, в полумраке этой огромной резиденции на Змеиной скале, он испытывал острую, непреодолимую необходимость раствориться в чужом тепле. То, что начиналось как ледяной, параноидальный прием несколько часов назад, переродилось в удушающую, порочную сладость. Избранный Бэйна и мастер темных искусств Фаэруна словно прожили целую отдельную жизнь за эту одну безумную ночь после пяти лет томительной разлуки.
Прохладные, бледные пальцы Фауста скользнули к серебряным пуговицам парадного камзола, а затем начали медленно, бережно раздвигать полы тонкой шелковой рубашки Энвера в стороны. Ткань неохотно поддалась, обнажая его крепкую, мускулистую грудь правителя. Некромант приоткрыл свои пронзительно-голубые глаза, жадно вглядываясь в открывшуюся его взору живую, горячую кожу. Его взгляд скользил по каноничным темным волосам на груди Горташа, фиксируя каждую анатомическую деталь, каждый шрам былой борьбы и рваный ритм его бешено бьющегося сердца, готового вырваться навстречу этой леденящей, но столь желанной магии Смерти.
Когда тонкая шелковая рубашка окончательно разошлась в стороны, обнажая его крепкую грудь, он позволил своему темному взгляду задержаться на лице мага. Пронзительно-голубые глаза Фауста в этот миг казались бездонным океаном векового спокойствия, в самой глубине которого бушевал сокрушительный шторм запретной страсти. Кожа Энвера под бледными, прохладными пальцами некроманта была гладкой и твердой — идеальный результат многолетних изнурительных тренировок в застенках Дома Надежды и непомерных, выжженных в самом сердце амбиций.
— Ты видишь перед собой не просто тело, Фауст… — хрипло прошептал Энвер с едва заметной, хищной усмешкой, не отводя взора от лица мага. — Ты видишь истинный источник будущей власти над этим городом.
С этими словами он осторожно, но непреклонно перехватил руку Фауста и прижал его ладонь к своей обнаженной груди. Под тонкими пальцами некроманта бешено, оглушительно запульсировало живое человеческое сердце, чей рваный, яростный ритм выдавал монолитное стремление Избранного Бэйна контролировать и подчинять себе саму судьбу Врат Балдура.
— Не только власти, но и молодости. И сексуальности, — вкрадчиво ухмыльнулся некромант, позволяя себе столь дерзкий, но сочащийся неприкрытой страстью комплимент.
Фауст окончательно отбросил остатки вековой сдержанности, упиваясь властью над телом своего Избранного. Прохладные пальцы некроманта скользнули дальше, принимаясь медленно, собственнически исследовать новые, обнаженные участки горячей кожи. Холодные кончики его пальцев очертили изящную линию ключицы Энвера, заставив того шумно выдохнуть, а затем плавно спустились ниже, дразняще и невесомо проводя по соскам молодого мужчины.
— Молодость и сексуальность — лишь очередные инструменты на пути к цели, — прошептал он, и его низкий, насыщенный голос завибрировал в пространстве кабинета.
Горташ слегка выгнул спину навстречу этим леденящим ласкам, подсознательно стремясь усилить контакт и позволяя прохладным пальцам некроманта беспрепятственно исследовать свое тело дальше. Слой за слоем рушились ментальные барьеры, которые он так тщательно выстраивал годами.
— Инструменты всегда имеют первостепенное значение в руках умелого хирурга, — вкрадчиво и игриво прошептал некромант, сделав тонкий намек на свое безупречное, многовековое познание человеческой анатомии.
Фауст окончательно поддался захлестнувшему их безумию, растворяясь в горячем теле своего Избранного. Он медленно опустил голову ниже, утыкаясь в ложбинку у шеи Горташа. Его влажный, горячий язык скользнул по уязвимой коже правителя, заставляя Энвера судорожно вздохнуть, а затем некромант принялся неторопливо вести его ниже, очерчивая изящный изгиб ключицы и направляясь прямиком к вздымающейся от рваного дыхания груди.
Влажный язык некроманта опустился ещё ниже, принимаясь дразняще и медленно кружить вокруг чувствительных сосков Энвера, заставляя их мгновенно напрячься от этого невыносимого контраста жара и могильного холода. Фауст лишь на краткое мгновение задумался, стоит ли им сейчас остановиться у этой черты, и поднял пронзительный взгляд, ища в глазах Горташа ответ на свой безмолвный вопрос. Но его бледные руки уже не подчинялись голосу разума: они собственнически скользнули по бедрам мужчины, мягко сжимая и разминая его ягодицы.
Энвер шумно, рвано выдохнул, чувствуя, как под упрямыми пальцами наставника плавится вся его былая бэйнистская гордость. В его потемневших, расширившихся зрачках не было и тени желания прекратить это безумие — в них горел чистый, первобытный азарт тирана, который жаждал раствориться в своем создателе до конца.
Энвер встретил пронзительный взгляд Фауста с едва заметным, но упрямым вызовом. Его темные глаза горели холодной бэйнистской решимостью, за которой бушевал неуправляемый, страстный огонь. Он меньше всего на свете хотел прерывать этот порочный момент — напротив, его голод и желание подчиняться этой ласке росли с каждой секундой, выжигая остатки паранойи.
— Не останавливайся, — произнес он хриплым от колоссального напряжения и вожделения шепотом.
Всё его крепкое тело чутко откликалось на вкрадчивые ласки некроманта: соски стояли твердо под влажным языком Фауста, а руки в тяжелых рукавицах Бэйна добела сжимали тонкую талию мага.
— Чувство совести совсем не мучает тебя, Энвер? — негромко, вкрадчиво прошептал в пустоту Фауст, и его губы изогнулись в хитрой, торжествующей ухмылке.
Он тихо, приглушенно рассмеялся. Чем дальше они продвигались по этому порочному пути, тем больше пугающих, но сладостных странностей обретало их единение. Границы окончательно рухнули: названые отец и сын, когда-то делившие мрачные тайны некромантской лаборатории, теперь бесповоротно становились любовниками. За всю свою многовековую, холодную жизнь Фауст никогда не позволял себе подобных вольностей, всегда оставаясь бесстрастным кукловодом. Но Горташ — его величайшее и самое порочное творение — сумел переписать даже его ледяную природу.
Стильный черный камзол Энвера слегка сдвинулся, когда он сделал плавное, тягучее движение навстречу некроманту. Золотое шитье на его рукавах зловеще блеснуло в тусклом свете лампы. Медленно, не терпящим возражений жестом Горташ протянул руку в тяжелой латной рукавице Бэйна к лицу Фауста.
— Ты всегда был невероятно наглым, — прошептал он, и его низкий голос обрел пугающую, интимную глубину.
Холодные металлические пальцы перчатки коснулись обнаженной кожи мага с неожиданной, почти пугающей нежностью. Рукавица Бэйна начала свой неторопливый путь от чувствительной ложбинки на шее Фауста, медленно, с легким нажимом спускаясь вниз по его груди. Другой рукой Энвер мертвой хваткой сжал тонкую талию наставника, полностью уничтожая оставшееся между ними пространство и прижимая их тела друг к другу. В его расширившихся темных зрачках бушевал яростный, страстный огонь, который он безуспешно пытался замаскировать под маской ледяного бэйнистского расчета.
— Но, признаться, именно это я всегда и любил в тебе, — добавил Горташ, поднимая глаза и гипнотизируя Фауста своим пронзительным взором Избранного.
Их рваное дыхание смешалось в тяжелом, наэлектризованном озоном воздухе кабинета. Энвер отчетливо чувствовал, как идеальное, безупречное тело некроманта едва заметно дрожит под его настойчивыми пальцами. Будущий эрцгерцог наклонился еще ближе. Его губы почти соприкоснулись с губами Фауста, но он намеренно замедлил движение, упиваясь возможностью дразнить мага и растягивать это сладкое мгновение капитуляции. Тяжелая латная перчатка скользнула еще ниже, очерчивая плоский живот Фауста; грубый холод нетерийского металла остро контрастировал с лихорадочным жаром пробудившейся живой кожи некроманта.
— Ты ведь хочешь, чтобы я полностью забрал контроль над тобой, Фауст? — хрипло прошептал Горташ прямо в его приоткрытые губы. В этом шепоте полыхало дикое вожделение, пополам смешанное с тиранической угрозой Черной Руки.
Его пальцы замерли у самого края брюк некроманта, затаившись и выжидая, пока Фауст окончательно не сдастся перед лицом этой опасной игры власти. Избранный Бэйна знал наверняка: перед искушением подчиниться его железной воле этот бессмертный мастер Смерти сегодня точно не устоит.
Фауст ощутил, как пояс его брюк плавно скользнул вниз под напором бэйнарской воли его воспитанника. Тяжелая рукавица Энвера без промедления начала свою опасную, порочную игру соблазнов, не оставляя магу ни единого шанса на отступление. Некромант полностью капитулировал перед этим натиском: он блаженно прикрыл лазурные глаза и с упоением выдохнул в самые губы Горташа. Ощущение того, как жесткая, горячая ладонь, закованная в холодный нетерийский металл, собственнически и требовательно ласкает его плоть ниже пояса, выжгло последние остатки его многовекового самообладания. Блондин затаил дыхание, замирая в крепких объятиях будущего эрцгерцога и растворяясь в сладком, удушающем предвкушении неизбежного продолжения этой безумной ночи.
— Обхвати крепче… — судорожно, почти беззвучно прошептал некромант, и этот надломленный выдох окончательно растворился в тяжелом воздухе кабинета.
Когда Фауст почувствовал, что Горташ без тени сомнений накрыл своей горячей, требовательной ладонью его обнаженную плоть, в его сознании что-то бесповоротно рухнуло. Это больше не было изящным словесным поединком, циничной игрой у дубового стола или яростной борьбой за доминирование в рамках заговора Абсолют. Прямо сейчас, в тишине этой огромной крепости, рождалось нечто абсолютно новое — то, что Фауст за все свои столетия некромантской практики ни разу не осмеливался впустить в собственное сердце.
Это выходило далеко за рамки обычного сексуального контакта или удовлетворения накопившегося годами голода. Сквозь это отчаянное, властное прикосновение бессмертный маг впервые в жизни по-настоящему осознал всю глубину, всю болезненную искренность тайных желаний своего бывшего воспитанника. Энвер не просто узурпировал контроль — он отдавал себя без остатка, требуя взамен признания от единственного существа, заменившего ему семью.
— Ты хочешь, чтобы я забрал всё? — голос Горташа превратился в тёмный, вибрирующий шёпот, насквозь пропитанный и тиранической угрозой Черной Руки, и сладостным обещанием тотального подчинения.
Энвер действовал медленно, расчетливо, как истинный Избранный Бэйна, упивающийся своей абсолютной победой над разумом и телом наставника. Его горячие губы плавно скользнули по бледной, фарфоровой скуле Фауста. Это прикосновение было дразнящим, мимолетным — он намеренно лишал некроманта того, чего тот так отчаянно ждал, затягивая интимную пытку. Горташ сознательно замедлил ритм своих движений, заставляя бессмертного мага Смерти остро, до глубины души чувствовать каждый миг этой невыносимой, сладкой агонии.
— Дрянной мальчишка… — горячо, прерывисто фыркнул некромант, и этот надломленный, сочащийся страстью выдох окончательно растворился в тяжелом воздухе кабинета.
Фауст кожей ощутил, как Горташ сжал его плоть еще сильнее, намеренно отказываясь от быстрых движений. Энвер действовал издевательски медленно, расчетливо растягивая пытку, словно изощренный хирург на операционном столе. Избранный Бэйна жаждал выдавить из своего бессмертного наставника подлинные, неуправляемые эмоции — вырвать изголодавшееся по ласке желание, которое тот веками хоронил за маской цинизма. Это порочное томление становилось почти невыносимым, обжигая внутренности некроманта расплавленным нетерийским металлом.
Но Фауст не привык быть ведомым. Его извечный, опасный характер требовал немедленного ответа. Решив проучить своего зарвавшегося воспитанника, маг резко перехватил инициативу. Его бледные, прохладные ладони собственнически скользнули к поясу Горташа. Одним стремительным, дерзким движением он рванул вниз его парадные брюки, срывая с тела будущего эрцгерцога последние рубежи его хваленого политического величия и обнажая его горячую плоть навстречу леденящей магии Смерти.
Горячий выдох Фауста обжёг кожу Горташа, а пренебрежительное «дрянной мальчишка» лишь заставило губы Избранного изогнуться в хищной усмешке. Некромант упрямо провоцировал его, и Энвер был полностью готов ответить на этот вызов. Тяжелая рукавица Бэйна сжалась на чужой плоти еще сильнее, но Горташ намеренно держал прежний, издевательски медленный темп, упиваясь чужим нетерпением и этой невыносимой, удушающей жаждой. Он кожей чувствовал, как сильное тело Фауста прогибается навстречу ласке, а его дыхание становится рваным и прерывистым.
И в этот момент некромант нанес свой стремительный контрудар. Парадные брюки и белье эрла с шорохом скользнули вниз, полностью обнажая его горячую плоть. Горташ ощутил внезапный, резкий прилив прохладного лазаретного воздуха к открытой коже, и этот тактильный контраст мгновенно перевернул всё. Его темные глаза зловеще загорелись, в них вспыхнуло нечто дикое, первобытное и абсолютно необузданное. Фауст посмел принять его вызов и сорвать с него одежду? Это больше не было тонкой психологической игрой в доминирование за дубовым столом — это превратилось в яростную битву воль, и некромант только что полностью обнажил поле этого сражения.
— Осторожнее, Фауст, — глухо прорычал Горташ, и его низкий голос насквозь пропитался смертоносной опасностью и нескрываемым, лихорадочным возбуждением Избранного. — Ты только что открыл ящик Пандоры.
Он резко отпустил плоть Фауста, заставляя некроманта на краткое мгновение болезненно ощутить внезапную потерю контроля и тепла. Но уже в следующую секунду тяжелая ладонь Энвера в латной рукавице Бэйна мертвой хваткой перехватила затылок мага. Зарывшись пальцами в светлые блондинистые пряди, Горташ властно притянул его лицо к своему, так что их рваные дыхания смешались в единый, обжигающий озоном поток. Его пронзительный, гипнотизирующий взор намертво зафиксировался на лазурных глазах Фауста, жадно исследуя каждую дрожащую физиологическую реакцию наставника.
— Что ж... — выдохнул Горташ прямо в его приоткрытые губы перед тем, как окончательно смять их новым, сокрушительным поцелуем, — посмотрим, кто из нас двоих окажется более дрянным.
Это безумие превратилось в изощренную, сладостную пытку для них обоих. Простых, дразнящих прикосновений у края дубового стола уже было катастрофически мало. Внутри Фауста выжигающим пламенем бушевало первобытное, сокрушительное желание — сорваться, взять этого упрямого Избранного прямо здесь и наплевать на любые политические последствия, на заговор Абсолют и нависающую угрозу Орин.
Некромант, всегда славившийся среди мастеров темных искусств своим холодным, безупречным интеллектом и утонченной, аристократической интеллигентностью, сейчас полностью капитулировал перед первобытным инстинктом плоти. Его вековые маски осыпались прахом. Фауст принялся жадно, почти исступленно кусать горячие губы Энвера, до крови сминая их в глубоком поцелуе, и властным движением закинул сильные бедра Горташа себе на пояс.
В полумраке резиденции на Змеиной скале к его утонченным манерам примешалась чистая, дикая, необузданная страсть. Время окончательно разорвалось на куски, когда обнаженная, горячая плоть некроманта вплотную, без остатка прижалась прямо к уязвимому входу Горташа, заставляя будущего эрцгерцога судорожно выдохнуть в канун грядущего триумфа.
Руки Энвера, столь привыкшие к тотальному контролю, хитроумным манипуляциям и удержанию власти, теперь мертвой хваткой обхватили тонкую талию Фауста. Он прижал некроманта к себе еще плотнее, окончательно стирая последние миллиметры пространства между их телами. Бедра будущего эрцгерцога оказались намертво прижаты к бедрам наставника, и Горташ физически ощущал, как пульсирует обнаженная плоть Фауста, умоляя сломать последнюю черту и войти. В расширившихся темных зрачках Избранного Бэйна безумно плясали мрачные, карающие огни, отражавшие дикое вожделение некроманта и его собственное, ничуть не менее сильное стремление обладать.
— Не сдерживайся. Покажи мне, на что ты по-настоящему способен, Фауст, — глухо, на грани слышимости прорычал Горташ.
Он слегка отклонил голову назад, подставляя шею под укусы и одновременно заставляя некроманта посмотреть себе прямо в глаза. В его тяжелом взоре полыхало дикое, пьянящее предвкушение пополам с монументальной бэйнистской решимостью.
— Или мне придется забрать это силой самому.
— Расслабься… — почти приказал некромант, и этот властный, сорвавшийся на хрип шепот эхом отозвался в полумраке кабинета.
Фауст подался вперед и с таким яростным рвением сделал первый толчок, что на мгновение могло показаться, будто их любовный акт станет грубым, карающим и сокрушительным. Острая вспышка боли и удовольствия заставила Энвера рвано выдохнуть, сильнее впиваясь пальцами в дубовый край стола. Однако некромант позволил себе лишь это единственное, резкое проявление первобытной силы.
Убедившись, что последняя черта между ними окончательно стерта, он мгновенно сменил тактику. Каждое его последующее движение становилось невероятно глубоким, понимающим и плавным. Маг Смерти медленно, тягуче скользил внутрь Горташа, бережно изучая границы его выносливости и превращая эту яростную битву воль в абсолютное, гипнотическое слияние двух душ, объединенных Тьмой и общим прошлым.
Взгляд Горташа стал на мгновение опустошенным, почти умоляющим, когда он судорожно сжал челюсти в отчаянной попытке сдержать и подчинить себе нахлынувшие, неуправляемые эмоции. Избранный Бэйна терял контроль, и эта ментальная капитуляция перед наставником ранила его гордость сильнее любого клинка.
— Почему ты делаешь это со мной… именно сейчас? — повторил Энвер, и его рваное, прерывистое дыхание выдавало, с каким колоссальным трудом ему дается каждая фраза. — Ты… ты всегда был таким?
Он кожей чувствовал, как монолитная стена его бэйнистского прагматизма внутри окончательно ломается, рассыпаясь прахом под этим напором. Происходящее одновременно пугало его до дрожи в костях и непреодолимо притягивало. Энвер был не в силах отвести взора от лица некроманта — его темные глаза оказались намертво прикованы к лазурному взору Фауста в тщетной попытке разгадать причину этой внезапной, гипнотической мягкости и уязвимости, которую бессмертный мастер Смерти позволил себе обнажить только перед ним.
Фауст продолжал плавно, глубоко двигаться, и каждый его размеренный толчок вызывал новый, сокрушительный вихрь ощущений в теле Горташа, заставляя без пяти минут правителя Врат Балдура напрочь позабыть обо всём на свете, кроме этого мужчины и кроме их общего, застывшего во времени момента.
— Чего ты на самом деле хочешь от меня, Фауст? — хрипло, на грани слышимости выдохнул Энвер прямо в его приоткрытые губы, сильнее впиваясь пальцами в его плечи. — Почему… почему ты вернулся именно сейчас?
— Любить тебя… Сейчас я хочу просто любить тебя. Как отец или как мужчина — как ты сам этого захочешь, — хрипло отозвался некромант, не сбавляя мерного, глубокого ритма.
Его плоть до предела сжимало со всех сторон, и Фауст больше физически не мог сдерживать стоны, срывавшиеся с его влажных, искусанных губ. Нахлынувшая волна сокрушительного удовольствия накрывала мага с головой, лишая последних сил притворяться холодным, бесстрастным кукловодом. Ему больше не нужны были маски цинизма. В каждом своем тягучем, уверенном толчке он отчаянно стремился показать Энверу то, что скрывал долгие годы: он действительно всегда ценил и берег этого юношу, каким бы отвратительным, расчетливым и жестоким тираном тот ни пытался казаться перед всем остальным миром.
Слова Фауста звучали как призрачное эхо в голове Энвера, отзываясь внутри странной, фантомной болью и одновременно — сокрушительным облегчением. «Любить тебя…» Он никогда не думал, что за всю свою долгую, полную предательств жизнь сможет услышать подобное от своего ледяного наставника. Пальцы Горташа судорожно впились в плечи мага, но не ради сопротивления, а от отчаянного, дикого желания удержаться за эту зыбкую, пугающе новую реальность. Ритм Фауста неумолимо усиливался; каждый глубокий толчок пронзал Избранного Бэйна насквозь, буквально выбивая горячий воздух из легких. Тело Энвера рефлекторно, тесно сжимало плоть некроманта, и эта безудержная, животная отдача шокировала будущего эрцгерцога, напрочь лишая его способности связно мыслить.
— Любить… меня? — его собственный голос сорвался на прерывистый шепот, едва различимый сквозь хриплые стоны, которые теперь непрерывно вырывались из груди Фауста.
Те самые звуки, которые Горташ раньше воспринимал бы как признак чужого превосходства или изощренной игры, теперь казались… чистым свидетельством уязвимости и первобытного наслаждения, которое некромант больше не мог скрыть. Мастер темных искусств не притворялся. Энвер чувствовал это каждой клеткой своей кожи. Каждая мышца натянутого тела Фауста была напряжена до предела, а лицо — искажено экстазом. Горташ неотрывно смотрел на него, пробивая взглядом ту аристократичную, холодную маску, которая всегда разделяла их, и впервые видел скрытую за ней правду. Он видел великого некроманта, но вместе с тем — смертного мужчину, который полностью утратил контроль и без остатка отдавался моменту.
— Ты… ты действительно ценил меня? — губы Горташа едва шевелились.
Жгучая влага наворачивалась на глаза, смешиваясь с каплями испарины на его лице. Внутри Избранного бушевал первобытный хаос: яростное замешательство, застарелый гнев и внезапно проросшая сквозь них, пугающая, темная нежность. Это непривычное ощущение пугало будущего тирана сильнее, чем вся Стальная Стража и угрозы Орин вместе взятые. Границы между создателем и его творением окончательно стирались, плавясь в кузнях их общего безумия. Дыхание Фауста становилось все тяжелее, его обжигающие выдохи клеймили кожу Энвера, пока крепкое тело Горташа послушно выгибалось навстречу, принимая, подчиняясь и требуя еще больше этой сладостной, разрушительной близости.
— Мой мальчик… — едва различимым, интимным шепотом выдохнул некромант в самые губы Энвера, а затем вновь накрыл их нежным, глубоким поцелуем, входя в его податливое тело до самого конца.
Фауст полностью закрыл лазурные глаза, отдаваясь во власть сокрушительного, невообразимого всплеска удовольствия, который окончательно смыл остатки его вековой ментальной брони. Маг Смерти крепко обнял молодого правителя, прижимая его к своей груди, и принялся двигаться быстрее. Еще быстрее, полностью подчиняясь первобытному ритму их безумной страсти. Кульминация этой невероятной ночи стремительно и неотвратимо приближалась, выжигая дотла все старые роли и скрепляя их новый, опасный союз в канун грядущей бури.
Шепот Фауста, это вкрадчивое «мой мальчик», проник глубоко под кожу Энвера, словно одним махом отменяя долгие годы ледяного отчуждения и томительной разлуки. Горташ чувствовал этот глубокий поцелуй — нежный, но пронзающий до самого нутра. Он мгновенно выжег из его головы все лишние мысли, оставляя лишь чистое, обжигающее ощущение чужого присутствия. Когда некромант вошел до конца, это не было просто физическим движением плоти — это стало абсолютным, мистическим поглощением. Энвер судорожно задохнулся; весь огромный мир Побережья Мечей сузился до ощущения Фауста внутри него, до этого сокрушительного всплеска экстаза, о котором будущий тиран и мечтать не смел.
Объятия наставника, его стремительно ускоряющиеся движения — всё тело Горташа рефлекторно откликалось на каждый мощный толчок, выгибаясь навстречу и прижимаясь к некроманту еще сильнее, требуя большего. Кульминация нарастала лавиной, грозя разорвать Избранного Бэйна на части. Из его груди вырывались нечленораздельные, хриплые стоны — он полностью растворялся в этом необузданном, порочном наслаждении, которое дарил ему Фауст. Пальцы Энвера впивались в бледную спину мага, царапая кожу и отчаянно стремясь удержаться за ускользающую реальность. Рассудок окончательно затуманился, уступая место первобытному, безумному ритму.
И в этот момент, находясь на самом краю обрыва, Горташ взглянул на лицо Фауста. Сквозь его опущенные веки, в самой глубине этого застывшего мгновения, он разглядел не только слепую страсть, но и абсолютное, безусловное принятие. Это было именно то, чего Энвер был лишен с самого детства, то, ради чего он выгрызал власть и за что боролся всю свою жизнь. И сейчас, когда некромант без остатка даровал ему это чувство, Горташ ощущал себя одновременно всемогущим правителем и невероятно уязвимым человеком. Мысли покинули его — оставалось только чувствовать.
Кульминация настигла их одновременно, сокрушительная и неотвратимая, словно яростный нетерийский шторм. Вспышка оргазма — мощная, горячая, затопившая всё сознание — вырвалась наружу вместе с хриплыми, неосмысленными стонами обоих мужчин. Фауст резко, до хруста в суставах, сжал Энвера в своих объятиях, прижимая его к себе так крепко, словно пытался навечно вплавить молодого правителя в собственное тело. Это было невероятное, ослепляющее чувство совместного триумфа — то самое, что оставляет клеймо на душе и случается лишь раз в жизни.
— Энвер… — сквозь зубы, теряя остатки самообладания, выстонал некромант.
Он впервые за всю ночь назвал своего воспитанника по имени, полностью отбросив любые уничижительные или ироничные обращения. Фауст зажмурился, упиваясь этим моментом абсолютной уязвимости и признавая, что этот смертный мужчина подчинил себе его вечность.
Фауст и Энвер медленно, с легкой истомой во всем теле опустились на резные стулья. Прохладный воздух комнаты мгновенно коснулся их обнаженной кожи, возвращая к реальности, а дубовая поверхность стола, покрытая чертежами и картами Врат Балдура, все еще хранила явные следы их недавней горячей страсти. Это был ошеломляющий, невероятный опыт для них обоих — запретное безумие, в котором ни Избранный Бэйна, ни бессмертный мастер Смерти никогда бы не осмелились признаться вслух перед остальным миром.
Некромант тепло, с непривычной для него искренней нежностью погладил Горташа по гладкой щеке своими прохладными пальцами и мягко улыбнулся, глядя в его темные, затуманенные негой глаза.
— Тебе было хорошо, мой мальчик? — вкрадчиво, почти беззвучно прошептал блондин.
Энвер медленно, словно пробуждаясь от глубокого, пьянящего сна, приподнялся, всем телом ощущая затаенное тепло руки Фауста, ласково скользящей по его щеке. Дуб стола… да, он стал немым свидетелем их обоюдного безумия. Каждый след на полированном дереве, среди разбросанных чертежей и карт, остался отпечатком их тел и сокрушительных желаний. Это был невероятный опыт — нечто, что навсегда останется выжженным в памяти Избранного Бэйна, даже если вслух перед культистами или Советом Четырех они никогда в этом не признаются. Пальцы Энвера в ответ на ласку невольно коснулись бледной кожи наставника, очерчивая ровную линию от виска к скуле.
Улыбка некроманта в этот миг казалась необыкновенной. Она проникала в самые потаенные уголки души, словно солнечный луч, пробивающийся сквозь вековые грозовые тучи над Вратами Балдура. Привычное «мой мальчик» больше не кололо гордость тирана — теперь в его ушах оно звучало как нечто интимное, глубоко личное, принадлежащее только им двоим. Ловя лазурный взгляд Фауста, Энвер видел в нем чистое отражение собственного экстаза.
— «Хорошо»? — хрипло, почти беззвучно переспросил Горташ, и в его голосе не осталось ни единой тени привычного притворства или бэйнистского высокомерия. — Это слово слишком слабо, чтобы описать то, что я испытал с тобой, Фауст. Это было… разрушительно. Возвышающе. Абсолютно.
Он слегка наклонил голову. Его потемневшие зрачки скользнули по искусанным губам Фауста, а затем вновь вернулись к его глазам, полным древней мудрости. Медленно, с непривычным благоговением, Энвер поднес прохладную руку некроманта к своим губам и бережно поцеловал кончики его пальцев, впитывая остатки чужого Плетения. Этот жест стал не просто благодарностью за исцеление и страсть, а невысказанным, нерушимым обещанием. Произошедшее между ними пугало своей внезапностью, но было потрясающим. И Горташ жаждал, чтобы его создатель знал об этом в канун грядущего триумфа.
Фауст мягко, почти невесомо улыбнулся, не отводя взгляда от лица Энвера. В тишине лазарета, где воздух все еще был пропитан ароматами озона и ладана, некромант воочию видел, насколько невероятно изменилось их общение. Каким ледяным и отстраненным оно было в далеком прошлом, каким наэлектризованным от паранойи и недоверия оно встретило их этим утром, и каким… пронзительно честным оно сделалось прямо сейчас.
— Дело осталось за малым, Энвер. Давай больше не будем играть друг с другом в эти изощренные игры разума, — негромко произнес блондин, и его лазурные глаза блеснули абсолютной, обнаженной искренностью.
Маг плавно скользнул вперед, сокращая последние дюймы расстояния, и мягко, бережно обнял Горташа за плечи, утыкаясь лбом в его ключицу. В этом жесте не было бэйнистского стремления доминировать — только тихая, глубокая уязвимость. Фауст замер, прислушиваясь к бешеному стуку чужого сердца сквозь дорогую ткань камзола, и тихо, едва слышно спросил:
— Ты все ещё любишь меня, мой мальчик? — его голос слегка дрогнул, выдавая тщательно скрываемое волнение. — Я знаю… знаю, что ты всегда любил меня в юности. А я раз за разом хладнокровно отвергал тебя, считая лишь глупым, неразумным ребенком. Но вот мы здесь, и теперь всё может быть совершенно иначе. Если, конечно, ты сам этого хочешь. Только скажи мне правду, Энвер. Одно твое слово — и я уйду. Уйду навстречу забвению и никогда больше не появлюсь в твоей жизни, оставив тебе твой трон и твои Врата Балдура.
Этот вопрос... он ударил наотмашь. Энвер замер, его дыхание мгновенно прервалось, застряв в груди колючим комом. Любит ли он? Он никогда не прекращал. Даже когда мысленно ненавидел Фауста за его ледяное равнодушие, за то, как тот безжалостно отталкивал его в юности и называл неразумным ребенком. Любовь Горташа к своему наставнику всегда была извращенной, изломанной, подпитанной Тьмой, но она неизменно жила внутри него, словно скрытый, выжигающий внутренности огонь. Всё его тело непроизвольно напряглось, стоило некроманту произнести это жуткое слово. Уйти? Нет. Теперь, когда он вернул его из объятий Келемвора, это было абсолютно невозможно.
Энвер отстранился ровно настолько, чтобы взглянуть в пронзительные лазурные глаза Фауста. Его собственный темный взор горел от непривычного, пугающего беспокойства, глубинного страха потери и чего-то куда более древнего и сильного, чем догмы Черной Руки. Горячая ладонь Избранного скользнула по щеке мага, властно и одновременно трепетно притягивая его голову ближе. Голос Горташа заметно дрожал, но в нем набатом звенела непреклонная, монументальная решимость диктатора. Он едва коснулся губ Фауста, задерживая дыхание перед главным признанием своей жизни:
— Я никогда не переставал любить тебя, Фауст. Я хочу тебя. Останься со мной.
С этими словами он вновь отчаянно прижался к некроманту, вкладывая в этот поцелуй всю свою скрытую уязвимость, забирая чужие сомнения и мимолетную неуверенность. Это больше не было просто физическим вожделением — это была первобытная, удушающая потребность в человеке, который сотворил его из осколков рабского детства. Фауст был нужен ему. И его триумфальное возвращение прямо из могилы теперь становилось для Горташа новым, совершенно неожиданным и самым надежным путем к абсолютной власти над Побережье Мечей.
